Дорога проклятых

      Искры щёлкнули — Варлаал шагнул на мостовую. Набережная, ограда, канал.        Он ровно там был, где она в памяти Марка прошла. След всегда остаëтся, и должен здесь быть, но он не видел его.        Потом как очнулся: там, в памяти Марка, могло всё смешаться, Маракхай там могла и год назад пройти.        Остывая, выравнивая напряжение нервов после погружения в чужой разум, он стоял в холоде, над волнами, под дождём, от всего мира на миг отрезая себя, сосредоточился...       Шум, дождь... запах, слышимый сквозь него.       Запах он уловил случайно, всеми острыми рецепторами, и метнулся через дорогу к противоположной стене дома, задержался на поребрике и, качнувшись назад, замер взглядом на отделке здания. Она запачкана была грязью, невидимой мирским и смертным — он разглядел след.       Нет, Маракхай пока не вырвалась… Сохранившийся под потоками воды явный отпечаток принадлежит ей.       Запах, который не стирается ничем, даже бегом лет, единственный, над которым Время не властно, — запах безвременья, Тëмного мира. Имеет он для каждого запах свой, родимый, тот, что наиболее невыносим из всех других.       То, что услышал Варлаал, было лишь запахом тварей, из царства теней вылезших: их трупнина, гниющие кости, полости гноя и простейшие паразиты, плесень... и сера, вонь тухлятины. Даже мысли лишней не нужно, чтобы понять, откуда Маракхай могла притащить такую гадость.       Он шëл по натоптанной дорожке к ресторану.       Двери «Кетцаля» закрыты — выпали на сегодня особые часы, когда никого не принимают: от часу ночи и до рассвета, раз в неделю.       Варлаал ещë не встал на первую ступень парадной лестницы, а кровь — его вестник, бегущий впереди, — уже закрутилась в замочной скважине, отпирая, завертелась на петлях. Двери распахнулись и захлопнулись за его спиной.       В тёмном зале было затхло. Шабашников слышно на кухне: не звуком, а запахом иного мира.        Он вздохнул: бесов бы гнать, но приходится терпеть. Ему нельзя ничего с ними сделать, лишь нужно ждать, дождаться — и развернуться, наконец, силами.       Шабашники разом обернулись — он встал на пороге кухни, как в нерешительности, коснулся руками досок дверной рамы. Слишком чистый для этого места, неземной, только что сошедший: ему бы только крылья, но их не видно — прячет, боится показать, что они без того грязны, изодраны им самим к его стыду.       Сколько бы лет его здесь ни было, бесы узнали сразу, будто вчера видели. Он оглядел их чистыми глазами, лучезарно сверкнул улыбкой.       Против него — масло и жир, что шипит, корчится и горит с ночи по рассвет, мешается с потом поваров. Жаровня пылает — ящик с углями, раскалëнней земного ядра, центр всего и вся. Над жаровней стоит Жаровщик, переворачивает куски жира на чугунной сковороде, раздавшейся стенками и дном — так пригорели к металлу куски пищи.       Жаровщик поднял на него мутную желтизну глаз из-под раздувшихся век. Варлаал не отвёл взгляда, приоткрыл в улыбке клыковатые зубы:       — Где Цулигов?       Ему не ответили. Жаровщик обошёл жаровню, волнуясь всем телом. Вдруг — для тучности, в землю гнетущей, двинулся невообразимо стремительно, выхватил из самых углей раскалëнный штык. Занëс толстую руку — Варлаалу пронзил плечо.         Тот не двинулся. Жаровщик взревел, рванул — штык вышел, оставив треугольную дыру и рваные края, зашипел и снова пронзил, со второго раза точно в сердце. Насквозь и на выход.        Ваглаал чуть напряг пальцы, стукнул кольцами о дверной косяк. Изогнул выразительно брови: всё? И выстоял спокойно ещё три удара, пока не выдохся Жаровщик, пока штык не остыл так, что плоть уже не прижигало — и кровь летела брызгами, заливая пол.       Жаровщик устал совсем — не хватило, наконец, сил выдернуть штык. Тот остался в груди среди треугольных дыр.       Варлаал не смеялся больше — крепко взял за горло. И засмеялся Жаровщик: зачем? Его не задушить так, бесы дышат не горлом. Жаровщика — выше на голову и шире впятеро       — Варлаал потянул чуть вверх, до конца от пола не оторвав; но довольно, чтобы сломать шею — вот это бесу уже страшно.       Жаровщик обливался потом, Варлаал стискивал пальцы, вздохнул беззлобно:       — На исповедь тебя, что ли?       Бес, глазами перекатывая, осклабился:       — А ты сам…       — Мне бы самому отмолиться.       — Конечно. Что ты сделаешь...       Варлаал улыбнулся и выпустил когти. Из пальцев, сжимающих горло, выросли костяные шипы, полезли медленно бесу под кожу, сквозь нагулянный жир.       — Долго отмаливать… ваш вертеп мешает: мне бы город от очистить, а вас на Земле оставил. После революции все в Союз пробиться хотели. Я разрешил, и вы здесь теперь монополия. У кого ещё есть ход в Тёмный мир? Только у вас — и с моей руки. Я попрошу об этом помнить.       Жаровщик начинал подвывать от боли.       — Ещё я попрошу помнить, что наши взаимные обиды никуда не уходят, но тускнеют. Я дал вам семьдесят лет спокойствия.       — Илир, — хрипло позвали издалека, — довольно! Оставь их. Полно…       — Ну как же «полно». Приветствую так же, как они. Допустимо на гостей кидаться со штыками?       — Изправим, — проворчал Цулигов, отводя белёсые глаза; развернулся и шаркнул прочь: спина кривая, одно плечо выше другого. — Пойдём, пропустим, потолкуем.        — Это лучше.       Только этого приглашения он и ждал: втянул когти, уронил Жаровщика — тот свалился мешком, завозился. Варлаал пока отряхнул левую руку от бесовской вонючей крови, выдернул из груди штык, закинул обратно в угли жаровни.       Наконец с Цулиговым вдвоём они сели в основном зале на баре.       — Зацем ты пришёл, Варлаал?        Бес начал тихонько, приниженно, будто по первому негодованию в ноги кинется о пощаде молить. Бельма его зрачков отражали жёлтый свет единственной лампы. Варлаал сел напротив, по другую сторону стойки.       — Фу, какая ж гадость. Фарс, а всё красота жеста: слова-то не запомнят, всё надо по морде выбивать. Пойми меня тоже: я бы не лез, но ведь сами начали, грех над ними не потешиться...       — Зацем ты пришёл?        Варлаал молчал, оглядывал на жилете и рубашке прожжённые дыры. Стряхнул обгорелые лоскуты, принялся восстанавливать: постукивал пальцами, изменял строение нитей — выпрямлял, скреплял, спаивал разорванные связи частиц.       — Не от тоски по вам я пришёл, уж точно, Цуцик, — и ногтями по лощёной столешнице проходится: цс-цс-цс. — Что ты, Цуцик, про Маракхай знаешь?       — А всё, цто говорят.       — Ну что ж, тогда знаешь, что я по её душу охотник. Найдёшь мне её?       Цулигов мялся, качая плешивой серой головой. Потом, не отвечая, нагнулся к полкам за лучшим виски, прокряхтел, выползая обратно. Подвинул дряблой ладошкой наполненный стакан. Варлаал увёл стакан в сторону двумя пальцами и посмотрел в упор в белёсые глаза — глаза упали.       — Нет, не найду. Честно скажу: она откупилась, цтобы на неё не брали заказов.       — Не дури меня, Цуцик. Ты и «честно»? Я же, Цуцик, знаю, что ты, Цуцик, торгаш.       Бес тихо засипел, верхнюю губу задрав и обнажив мелкие прокуренные зубы, широкие дёсны цвета несвежей печени; на дёснах у беса темнели точки-клапаны — ноздри.  Варлаал пил по глотку, качал стакан, переворачивал вверх дном, не проливая ни капли. Его развлекало немного: бес бесится, — и пробежался ногтями по столу: цс-цс-цс…       — Ты знаешь, что я любой платёж могу перекрыть своим. Чего хочешь, Цулигов?        Бес молчал и прятал лицо, пересчитывая дневную кассу, шуршал купбрами.        — Хочешь, привезу тебе волосы, какие попросишь? Или органики? Мышцы, жилы, мозги? А глаза? Добуду тебе хороших, настоящих глаз. А может, насекомых? Есть мухи, у них восхитительно питательные личинки. Может, мучные черви? Или медведки? Личинки ещё толще и жирней, тебе ли не знать. Цикады из Танесуды? Хппенкелливы? Или всё же пауки? Голиаф или вдова? С каким тебе ядом: парализующий, чтобы пощипывало на языке, или смертельный, жгучий, как водка, с длинным послевкусием? Или ты хочешь свежие тела? Сколько? Двадцать, тридцать? Неважно, сколько — мне только знать, откуда взялась Маракхай.       — Она и ста не стоит.       Варлаал качнулся назад, скользнул по нему взглядом: сверху вниз и обратно. Насмешливо оскалился.       — Вот так интересно. С чего ей цена такая?       — Спрос большой.       — Так продай с молотка.       Бес блекло таращился зрачками. Варлаал сложил руки, навалился локтями на стол.       — Чем же она тебя — торгаша, перекупщика, продажную мразоту — взяла? Чем она тебя так пробрала, плешивую бесполую тухлятину?       Бес снова растянул губы и пыхнул с десны тухлым воздухом. Но с ответом затруднился, буркнул неопределённо:       — Она серу нам возит…       Варалал подтянул свой стакан, накрыл пальцами: виски испарился, а вместо него с белой кисти просочилась сера, наполнила на треть; он убрал руку, раскрытой ладонью указал бесу — тот нюхал, показывая дёсны.        — Какую? Кислоту? Или чистую серу?       Бес закрыл рот, на осыпавшиеся в стакане кристаллы поморщился, без слов отказался: нет, не твою поганую синтетику. Выдавил после долгого молчания:       — Она целовек хороший-ц…       — Целовек, Цуцик, целовек! Да такой целовек, какого я отыскать не могу среди других це-ло-ве-ков. Год не могу. Припоминаешь такое, Цуцик, чтобы я целовека найти не мог? Вот то-то, Цуцик, цык-цык… А о чём мы, напомни, договорились? Что соблюдаем порядки! Что ты вашу чёрную дыру шире данного не раскидываешь!..       Дальнейшие разговоры ничего не дали: бес напрочь отказался сдавать Маракхай и вместе с тем отрицал, что они, бесы, прикрывают её и подчищают за ней следы. Варлаал, поняв, что не выйдет дела, просидел ещё час, просто донимая Цулигова и обдумывая, где ещё можно взять бесов, таких, какие к цулиговскому вертепу не привязаны, но имеют сообщение с Тёмным миром, а значит могут отследить все события, ясно сохранённые безвременьем. Это у бесов умение исключительное...       Шабаш на кухне кончился: жир, масло и тухлятину убрали, остатки прикрыли; чисто и свежо — будто и не было. Цулигов торопился открывать ресторан. Варлаал, язвя, попрощался, и, запахнув пиджак, перешагнул порог — сразу во вспышку искр.       — Увидимся ещё, Цуцик. Сочтёмся ещё, рассчитаемся.       Цулигов проводил взглядом, понюхал серу в стакане, задирая верхнюю губу. Выдохнул: пронесло.       Варлаал провёл в Петербурге ещё с пару часов, переговорил быстро со всеми подчинёнными Цулигова, берущими обычно заказы, — безрезультатно. После в секунду добрался до Москвы, поболтал с двумя бесами-шабашниками из сталинской высотки: у них не было прямого хода в Тёмный мир и их способы поиска не были надëжны, как сами бесы. Но всë же след взять они могли, могли и нити потянуть, и он нанял их, лучших из худших. К утру он вернулся в Фаль-Арс.