Дорога проклятых

      Уже как двое суток к-Аду прислала квартальный отчёт, и только теперь Варлаал добрался его обсудить. Он сидел у себя в Мраморном кабинете в Фаль-Арс, встряхивал листы доклада, с наслаждением вычёркивал что-то, свободной рукой гладил спины обсевших его кошек. К-Аду была у себя в кабинете на другой стороне мира, неспокойно оттягивала ворот тонкой рубашки, поднималась, ходила в прохладном воздухе, и очень похоже у неë в руках мялись документы с тем же текстом, с теми же цифрами.       К-Аду была его покровная дочь — рождëнная не от него, но хранящая в груди его сердце: взамен еë собственного он его вместе с кровью и бессмертием вложил ей под рëбра. Этими узами крепко связанные, они миновали телефонные линии и спутники на орбите, говорили прямо, из головы в голову отправляя слова и образы.       К-Аду вместе с сердцем в чём-то переняла его темперамент — спорили они горячо и уступать не хотели. Варлаал пытался из неприятных цифр сделать приемлемые, К-Аду пыталась оставить свои цифры, которые ей нравились, — ей каждое число звучало по-особому: у каждого свой запах и вкус, фактура, температура, объём, цвет... Она доводила Варлаала своими капризами, и он срывался в голос:       — Нет-нет, к-Аду, к-Аду, к-Аду! Это банкротство. Полгода — и завалишь так всё. Меняй. И то, что цифра некрасивая, — не весомый довод!        К-Аду в итоге сдалась. Они утвердили итоге, распрощались, и связь рассыпалась.       Было около четырёх утра, до трапезы оставались свободные полчаса. Варлаал, отложив исчерканный отчёт, согнал с плеча кошку, снял с колен кота и поставил на стол.        Кошки — длинные, стройные, совсем бесшерстные, с матовой розоватой кожей с серыми пятнами, в складках и морщинах, — сфинксы неземного происхождения. Их на Танесуде вывела Ирра, оттуда он пару привёз с собой — пригодиться могли: не известно, когда вдруг понадобится стереофаг для качественной голограммы.       В кошачью голову вделан был золой диск с вырезанными иероглифами, под диском скрывался провал во лбу — глубокий, круглый, с перламутровыми стенками. Стоило снять диск, как сфинкс тут же лёг, подобно самому Сфинксу, подняв высоко плоскую голову.       Тогда Варлаал вынул глаз. Стоило руку к щеке поднести и дать себе приказ — тот выкатился на ладонь, вмиг вместо него в глазнице вырос глаз новый. Старый на ладони дрожал, держа в прожилках аккуратный кадр воспоминания, и его Варлаал вложил сфинксу в лоб вверх зрачком глаз. Повернул золотой ободок.       Глаз вспыхнул — проекция высветилась.       От пола до сводов: закат, Петербург; проспект; ограда канала; самый чёткий кадр, в памяти Марка пойманный, на котором — она, Маракхай, застывшая в стремительном, длинном шаге. Чëрная коса её взметается хлыстом, застывают вскинутые ветром полы плаща.       Варлаал обошёл её по кругу: Марк видел еë со спины, но Варлаал достраивал кадр, высчитывал то, что скрылось за плоскостью. Маракхай одного с ним роста, тренирована, худа и несколько под мальчика, в мужском костюме — героиновый шик с неё писали.       Но это всё не сильно помогало. Таких, на неё похожих, много найти можно. Важны и нужны только глаза — они не повторяются. И Маракхай об этом, судя по всему, знала прекрасно, потому как Варлаал всё видел, кроме глаз; и никто её глаз не видел — и, значит, главное упущено.       Однако он пригляделся к тому, чем располагал, — к тугой, длинной косе. Волосы чёрные. Были бы светлее на тон — он бы и не обратил внимания; но — чёрные совершенно, каких в природе и не бывает. Вот что стоит запомнить.       На этом он развеял весь Петербург, вынул изо лба сфинкса отслуживший глаз, закрыл провал во лбу диском. Стереофаг ожил — чихнул, как обычный кот, и соскочил со стола.       Оставшийся голубой глаз, ни на что не пригодный, пару раз подкинув и поймав, Варлаал оставил в пепельнице — и глаз рассыпался в пепел, когда саунт ушёл и закрыл дверь.