Дорога проклятых

      Трапеза. Разговоры, обмен слухами, верная возможность видеться раз в месяц, приятное общение под «живую», собранную с доноров, кровь, от которой кружит голову. Главная причина подобных сборов не в сплетнях и не в попойке: этими общими трапезами поддерживается чувство общности. Их много, и они едины — и вот видят лица знакомых, успевают обсудить всë самое интересное, не успевают надоесть друг другу и остаются довольны собой и товарищами, ощутив себя в коллективе, не брошенными на обочине.       Военная часть города слишком велика, чтобы собираться всем за раз, и входящие в собрание распределены партиями, их беспрерывно аккуратно перетасовывает тот, кто следит за Порядком: за несколько встреч каждая единица пересекается со всеми остальными. Десять дней назад здесь сидели одни, сегодня — другие, через десять дней придут следующие.        Собирались за длинными столами.       Сегодня здесь Вайц Йоллхостцем — он не каждый раз бывает. Сегодня здесь и Варлаал Илир; он на несколько минут позже, чем следовало, но явился.       Распахнулись двери, все обернулись, приглядывались издалека. По виду понять можно, что Илир скажет.       Он, когда не злится, щурится. Из-за формы глаз (они вытянуты, раскосы немного, какой-то треугольной формы: внутренний уголок опущен и широк, внешний — уже и выше) — кажется, что он посмеивается по-доброму. Желтоватые пятна в уголках делают голубой взгляд под белыми ресницами тëплым, солнечным. Но солнце каям незнакомо, они не понимают.       Когда он злится — перестаëт щуриться; глаз раскрывается шире, и вдруг оказывается, что он — ледяной. Но подобного никто и не помнит: Илир страшен в гневе, и его гнев стараются забыть побыстрее, чтобы не мëрзнуть от трепета перед ним. В любом случае, когда он входит в зал, его появление всех повергает в молчание, как внезапно усмиряет толпу появление лица, заведомо имеющего пистолет в кармане.        Сегодня глаза оказались сощурены — Варлаал Илир в благоприятном расположении духа. Речь его кратка.       Собравшиеся выслушали. У них давно в привычке, что в начале во главе стола Илир говорит, это похоже на предобеденную молитву — не увлекает и не волнует. Никогда не любили речи Варлаал Илира — очень краткие и формально правильные, но с каким-то оттенком смысла, его собственные суждения, откосящие от общего мнения. Главное, все знают, что он против большой войны, которой все грезят.       Но в конце он всегда поднимает кубок во славу вечного народа. Он и в это раз произнёс: «Khyi Haven Hush», — и это будто списало с него всё грешное вольнословие.       — Khyi Haven Hush, — откликнулось начало стола, где садились командующие от ар-цемов и выше.       — Haven Hush, — мигом позже откликнулись из середины стола.       — Hush, — с опозданием откликнулся конец, занятый случайными рядовыми.       — …ush, — отзвучало эхом по зале.       Трапеза длилась недолго: разнообразия в еде им не предложишь. Помимо напитков подавали сырое, мелко рубленное мясо разного скота, разливали лимфу — синтезированную, но сладковатую на вкус.       Главным блюдом была подача донорской, «живой» крови. Подача началась, когда, покончив с первыми блюдами, из-за стола все перешли на отделённую колоннами другую половину залы. Здесь кровь полилась по бокалам, и оживились разговоры.       Варлаал обходил беседующих, как хозяин, вступал в разговоры, как на равных, говорил, как друг, и дарил неотразимыми улыбками — ему улыбались в ответ и говорили с ним спокойно, почти доверительно, за спиной всё же слегка презирая. А он сводил и разводил компании, чтобы не засиживались, чтобы не стухло утро.       Избегать его успевала только Шейда Шейлинг, движущаяся по зале прочь, пока столкнулась с братом — Шеин поймал её за руку и утащил в угол, ядовито, сквозь зубы, выговаривал с минуту за неподобающее поведение. Оба были в Фаль-Арс последний вечер перед отъездом. Шеин ехал в Берлин. Шейде дали Эристаля, чему она была рада — она ждала реванша.       Варлаал вернулся к Вайцу, сел в кресло.       — Продолжая разговор о врождённой жестокости...       (Вайц чуть не взвыл, но даже спорить не стал — бесполезно.)       — ...Вот посмотри на Шейлингов, на Шейду — как она похожа на брата: высокий рост, широкие плечи, развитая грудная клетка, при этом бëдра относительно узкие и почти не прослеживается линия талии. Лептосомное телосложение, средняя ширина кости. Шеин шатен; а Шейда, пока не обривала голову, была кудрявая блондинка. Однако, у обоих совсем не нордические, не к фигуре, лица: узкие миндалевидные глаза, неяркие брови, прямой невысокий лоб, маленький нос, ярко очерченные губы... — он прервался, дожидаясь, пока Шейда повернëтся, — резкие тени под скулами, а скулы широкие, в целом широкое лицо. Лица похожие — и очень разные из-за выражения, которое носят. Шеин спокоен, чувствует контроль над собой, движется подобающе: длинные, уверенные шаги, руки покачиваются в такт — ровно настолько, насколько необходимо это для баланса. У Шейды тот же шаг, но еë движения выглядят размашистыми, когда она движется быстро, или неуверенными, как сейчас, когда она вынуждена идти медленно: немного наклоняется вперëд, переносит центр тяжести от пятки к носку, будто сомневается, продолжит ли идти дальше или остановится. Не понимает, как ей с собой управиться.       Вайц вдоволь насмотрелся на Шейлингов, ему этот разговор всё меньше нравился. Варлаал, наклоняясь в кресле в его сторону, продолжил:       — Так вот: нет жестокости. Тело Шейды наследует генетику родителей — не тело, а машина. Но нет инстинкта. Шейда к насилию не склонна, и ей некомфортно. Как водоплавающая птица: без перепонок на лапах, но перья не мокнут в воде, а есть нужно по-прежнему водоросли. Шейда будто пытается держаться на плаву.       — Откуда ты знаешь, что она чувствует…       — Тебе мало того, что можно увидеть?       Тут Вайц понял, насколько сильно ошибся с последней своей фразой. Варлаала было поздно останавливать:       — Кровь у нас холодной подают — чуть-чуть подогреем?       — Не нужно…       — Подогреем. Чуть-чуть.       Он протянул руку к прикресельному столику, накрыл ладонью полупустой бокал Вайца.       — Подогреем. До температуры тела. Посмотрим, как они возьмут на запах. Тот, кто не склонен к насилию, не откликнется, верно?       Вайц нервно сглотнул — он помнил, что было в прошлый раз, когда разговор был примерно такой же и почти в тех же обстоятельствах — и прикрыл глаза.       — Нет, ты смотри внимательно. (Он выждал ещё немного.) Смотри внимательно…       И хлопнул ладонью по бокалу.       ...Вайц помнил прошлый раз во всех красках, только тогда у Варлаала не нашлось под рукой бокала, только нож — и он разрезал себе запястье. Кровь разлилась, и началось безумие. Всех обезумевших оттаскивали от саунта, а он смеялся нервно, что они, верно, не стали такими уж хорошими, только казались...       Теперь, когда бокал разбился от удара, кровь вся растеклась и Варлаал взмахнул над ней, запах разнёсся мгновенно — и почти ничего не было.       Обернулся весь зал, нацелился на них взглядами. У кого-то дрогнули веки, раскрылись шире, или сузились зловеще, или потемнели глаза; раздулись и сузились ноздри; у кого-то сомкнулись пальцы, напряглось тело, стала неожиданно угловатой фигура; дëрнулись, как от судороги щëки, взметнулись брови, собрался складками лоб, склонились головы и будто сверкнул где-то голодный взгляд. Но всë это — лишь секунда, короткий миг, и все лица, руки, позы — успокоились, и весь зал отвернулся и сделали вид, что не было ничего, не случилось.       Варлаал успокаивающе махнул рукой:       — О, это лопнул бокал.       И все успокоились, забыли, только ноздри у кого-то всё ещё подрагивали.       Вайц застыл в неопределëнной, неудобной позе, собираясь встать из кресла, но так и не выпрямившись. Наконец, смог выдохнуть; вцепившись в подлокотники, тяжело осел обратно в кресло. Варлаал собирал на столе осколки.       — Ты видел Шейду?        У Шейды в тот миг был вид не такой, как у прочих. Она не дрогнула, и повернулась позже всех, всего лишь испуганная неожиданностью. Варлаал удовлетворённо заключил:       — Она так реагирует, как и ты реагируешь, а ты точно не кровожаден ни на каплю… Заодно и проверка пройдена: все остались в сознании — какие воспитанные!       Варлаал увлечëнно собирал осколки стекла, пальцами спаивал один с другим: стекло густо текло, перемешивалось и выравнивалось, становилось прежним, гладким и прозрачным.       Вайцу было плохо от всего произошедшего. Он не хотел видеть кровь больше, чем необходимо, и не хотел доказательств. Он сдерживался — на виду у зала — и, откинувшись в кресле, сжимая и разжимая пальцы на подлокотниках, шипел сквозь зубы:       — Но ты псих, ты просто невыносимая дрянь, сволочина…       Варлаал только улыбнулся, поставил целый, как новый, бокал, с удовольствием подвёл итог:       — Вот слушай — теория жестокости вполне доказывается вот чем: где-нибудь тысячу- две лет назад от бокала «живой» крови здесь каждому сорвало бы крышу. Сейчас все ходят и только морщатся слегка — то есть из всех реакций на кровь есть только физическая, которую они никак не контролируют. Раньше эта реакция была куда более бурная, и все были куда более агрессивны. А случаи «Солнечной» болезни встречались чаще.       Вайц натянуто улыбнулся:       — Ну так и на солнце чаще попадали...       — Да ну тебя.       Посидев в тишине, Вайц успокоился и скосился на саунта — Варлаал мог переключиться на какие-то другие дела, каналы связи и прочее, но, оказалось, он просто обиделся. И было уже смешно — Вайц совсем успокоился и примирительно поинтересовался:       — Как прошли переговоры? Что там с Маракхай?       Варлаал сухо, в десяти фразах передал запутанный ход разговора через нескольких посредников: Маракхай сдала местоположение эстского гнезда, куда увезли меченую девочку, взамен потребовав информацию о Сейрале.        — Ладно, — кивнул Вайц. — Скажу, чтобы послали отряд туда нагрянуть. Нужно восстановить связь с меткой: её перебили ведьминским знаком… Ну, и что дальше?       Ещё короче вышел рассказ о встрече с бесами и безрезультатных торгах с Цулиговым. Тут Вайц был удивлён:       — Цулигов отказался искать Маракхай?        — Не продал, и на блеф не ведётся.       — Почему они отказались, он сказал?       — Это загадка.       — Цулигов — торгаш…        — Ты думаешь, я не умею цену набивать? Тут в другом дело. Маракхай не могла заплатить больше, чем предлагаю я. Если спросить у Цулигова, он этого отрицать не станет. Слюни пускал, пока говорили, — но не продал. Тут, возможно, он до сих пор обижается за то, что я их немного прихлопнул когда-то — жутко неблагодарные твари эти бесы… Второй вариант вероятнее: бесы прикрывают своих — если Маракхай своя для них, то Цулигов её ни за что не продаст. При этом она сама не бес — надо искать, в чём тут связь…       — И что ты предполагаешь?       — У неё совершенно чёрные волосы.       — И что?       — Совершенно, неестественно, неприродной черноты. Такие волосы только у колдунов бывают, с такими волосами не рождаются простые дети, только связанные с иным. Тёмный мир помечает без разбора кого угодно, Маракхай может быть кем угодно. Это проблема.       — Если Маракхай действительно так реальна и тебя так тревожит, то почему бы…       — Принять меры пожёстче? Ага, конечно, щас! У нас и так всё шатко, а если ещё я полезу в это дело по личной инициативе, то слишком весомо будет влияние. Это так просто не сделаешь. Маракхай пока что ребус, мне надо над чем-то поломать мозг, Вайц, я же старый маразматик... А вы разберитесь там с этой меченой девчонкой, не затягивайте, нагряньте, может, поймаете что-то… Всё, я не здесь, буду тут, — и он постучал по виску пальцем.