Дорога проклятых

      Непогода собиралась с вечера и разрешилась ливнем к полуночи — такси как раз остановилось, и Шеин посмотрел наружу сквозь полосатое от текущей воды стекло. Напротив, на другой стороне улицы, в жёлтом свете фонарей, над скучной витриной, виднелась вывеска с названием отеля. Он не спешил, допил кровь из бумажного стакана: кровь была синтетикой, ночью и в дождь ярче ощущался искусственный привкус. Голод ушёл, а насыщения не было, остро дразнил запах человека —водителя, его мясистая от сидячей работы шея.       Шеин наконец собрался, вышел из такси, и вымок моментально; с досадой огляделся, выбросил стакан. Попытался проглотить оставшееся во рту послевкусие, что-то вязкое.       Тут на пустую дорогу легла полоса света — это на противоположной стороне улицы открылась дверь отеля и выбежал кто-то из персонала, судорожно подёргивая руками, раскрыл над головой зонт.       — Вы следователь, верно?       Шеин кивнул, двинулся к дверям отеля. Толстый маленький мужчина засеменил рядом, держа зонт в поднятой руке. Спицы цепляли Шеина за волосы. Раздражало до крайности — он вообще не должен был здесь оказаться. Ещё утром, прибыв в Берлин, он на приёмной точке кник-пункта получил на руки необходимый пакет документов, подтверждённую легенду и должность в отделение полиции — у него было всё, чтобы, слившись с людьми и не вызвав подозрений, выполнить свои обязанности и исчезнуть так же внезапно и незаметно. Каям нельзя раскрыть своё существование, Шеин работал с исключительной осторожностью.       Но что-то переломилось в череде событий, и с поддельными документами и личностью его понесло на место преступления. В час ночи, когда он уже мог бы получить всю информацию, Шеин играл в заезжее лицо, промокший, голодный и не в курсе дел.       Человек, нёсший зонтик, тараторил без умолку, выкатывал на Шеина болезненные глаза.       — Вы владелец отеля? — спросил Шеин, чтобы что-то спросить. Вникать не собирался. Он и так, готовя документы, потерял пол-суток и собирался с этой неурядицей покончить в два щелчка пальцев.       — Да! Это такой ужас! И нужно было случиться! Женщина! Она не выходила целый день, никакого шума, а когда пришли горничные дверь была открыта, и так темно!       Шеин сухо бросил через плечо благодарность, вынырнул из-под зонтика и побыстрее вошёл в холл. Как свой, как человек, он сделал жест и приветствовал. Его окликнул человек, рядом прошёл другой, спеша сообщить номер комнаты. Шеин не оборачивался и не слушал, и новоявленные его сослуживцы провожали взглядами атлетичную спину.       Лифт не работал. Ещё внизу, с первых ступеней лестницы Шеин слышал кровавый запах, который, он предугадывал, слышать придётся долго — и встряхнул головой, приготовился терпеть.       В коридоре нужного этажа он наткнулся на столпотворение служащих. К нему сразу кинулись сказать, что замок срезали. Шеин пробился к двери, ничего до сих пор толком не зная, скомандовал. Номер вскрыли, из комнаты поползла тишина.        За спиной Шеина кто-то поднял фонарь. Луч упал в темноту, отразился в лужах на полу, всё заблестело: капли, свежие и густые, разложены были россыпями по ковру, смятой постели и стенам. Широко распахнутые, померкшие и водянистые, как у рыб, три пары глаз мерцали посреди комнаты. Ногами к двери лежало одно тело, два других смотрели подошвами в углы — головами к центру прямоугольной комнаты. В кругу этих трёх голов сидела женщина.       Шеину на мгновение даже стало интересно, Женщине, лишь раз мельком взглянув, не дал бы более тридцати лет: было в том, как она сидела, как нож сжимала, как стройна была, что-то юношеское. Лицо её склонялось в тень. Поняв, что его не разглядит сейчас, Шейлинг отошёл в сторону, закрыл нос платком. Женщину, с головы до ног в крови, скоро повели со скрученными руками; она не сопротивлялась.       Шеин осматривал комнату, что-то искал, с кем-то говорил, опрашивал свидетелей, не придавая ничему значения и записывая результаты почти не осмысляя. Тела стали паковать через четверть часа после того, как увели женщину. Запах крови оставался — вязкий, как у старых или больных людей.       С места Шейлинг уехал через три часа. По дороге — из отеля в участок он и ещё трое ехали на полицейской машине, — о преступление говорили уже как о деле решённом, женщину окрестили маньячкой. Шеин невнимательно, со скрытым удовольствием слушал родную немецкую речь без акцента; иногда кивал, даже сам говорил что-то, и ждал, когда наконец это кончится.       К семи утра он в конце концов оказался в участке. Дежурный взглянул на поддельное удостоверение, и Шеина повели к комнате для допросов, где шли первые опросы.       — Всё и так ясно с ней — у неё в голове не хватает винтика, — сказал ему человек. — Она не понимает даже, о чём говорят с ней… Так вот мы позвали вместо вас, по документации всё решено, проблем не будет…       Шейлинг вошёл следом. Всего в комнате их оказалось три человека (он сам не в счёт). Сквозь зеркало в стене они наблюдали со скукой: зрелища не было. За зеркалом, в допросной, скрестив ноги сидела женщина. Кровь размазалась от дождя и лежала мутными разводами на лице и руках, прикованных наручниками к столу.       Следователь, белокурый мужчина, сидел напротив неё, поставив локти на стол, лбом в ладонь уткнувшись, испытующе глядел. Высокий лоб собрался морщинами. Он только что спросил о чём-то — о чём именно, Шеин не расслышал. Женщина медленно высунула и показала ему язык, склонила голову и хитро смотрела — и дёрнулась вперёд, ноги на пол скинула, грудью на стол ложась — со смехом крикнула:       — Было зверски убито время!       И назад свалилась на стул — тот со скрежетом проехался ножками по плитке. И после паузы, вперилась в следователя:       — Бегите, мистер Шейлинг, спешить пора, время у вас уходит сквозь пальцы. Мистер Шейлинг, сквозь пальцы Время уходит, слышите: вам говорю! Вам точно совсем уже пора.       Шеин чувствовал, как глубоко проваливается сердце; это от голода крутит желудок, сказал он себе. Он вспомнил, что ему уже мелькало это лицо, и облик сложился из слов тех, кто видел её, — и резко осознал, что в Петербурге в переулке у «Заварного» разминулся с ней плечами. В руке её тогда покачивался шагам в такт серебристый портфель — такой же они нашли сегодня в отеле, не смогли ещё открыть. А эта кровь на ней — чья?..       Шеин глядел сквозь зеркало, как все люди в комнате, но люди слушали непонимающе, а он знал: что он — Шеин Шейлинг, а она — «чёрный человек», Маракхай.       Она сидела неподвижно в комнате для допросов, уставившись на руку следователя, которой он подпирал голову, — на запястье блестели часы. Она прищурилась на стрелки:       — Уже пора бы.       Следователь напротив Маракхай опустил руку с часами, отодвинулся, занервничал. Шеин ощутил, как сгустился воздух по ту сторону зеркала.       — Да, уже пора… — она нажимала на каждое слово. — Мы с тобой договаривались, и ты обещал, а я себе поверила, что тебе поверить могу... мне ведь даже и ножа не надо, я тебе за такое просто кадык выгрызу...        Но она не закончила, потому что отдалённо грохнула череда взрывов, дрогнули стены. Лицо Маракхай, порезанное тенью, блаженно расслабилось. Взвыла сигнализация, из вентиляции потянуло дымом.       Последнее, что Шеин слышал, выскользнув из комнаты, — то, как лопнуло и осыпалось зеркало. Он направлялся в хранилище данных. Нельзя было медлить: он ясно осознал, что Маракхай последует за ним…       ...А она вырвалась.       Вылетела в коридор, нырнула в комнату, где — она знала — оставлены найденные в номере отеля вещи. Серебристый портфель стоял на столе — она забрала его. Вновь оказавшись в коридоре, перемигнулась со следователем, её допрашивавшим, и отошла в укромный угол переждать эвакуацию: со взрыва начался пожар, и люди устремились на выход. Теперь у Шейлинга нет выбора: он рискует попасться ей, но если не сейчас, то вовсе не выполнит свой задачи, упустив шанс в пламени. А значит, он рискнёт — и достанет ей данные, до которых она добраться не смогла…       Уже потянуло дымом, а здание опустело, когда Шеин набрал все пароли и добрался до базы данных. Теперь, щурясь на яркий монитор, искал нужное дело.       Недавно где-то размыло берег, река открыла таинственный кочующий могильник и вынесла тело, по Шпре его притащило в город — тело настолько не тронутое тлением, что люди приняли его за свежего утопленника. Это Сейрал, и теперь он близко: чтобы найти его, нужно только узнать, в какой морг его повезли.       Шеин перелистывал загружающиеся страницы — база данных отвечала медленно. Он поводил челюстью, стискивал зубы, отчего пересекало щёки тенью, терпеливо ждал увидеть те заветные несколько строчек, ради которых приехал. Явиться в участок, снять данные и уйти — что проще этого он делал на службе? — если бы не Маракхай.       ...Она по пустым коридорам мчалась в архив — отбирать то, что нарыл Шейлинг. Драться с Шейлингом? Шансов не много: он сильнее, ему за сотню лет, в нём почти два метра роста, он тяжелее, и если дойдёт до рукопашной, то ей не справиться: это наперёд известно. Он — кай; кости крепкие, раны затягиваются, а движется он быстро.       Она притормозила даже… потом стукнула зубами: «Очень холодно. Мёрзнешь — я мёрзну, а не околеть можно только доделав всё до конца». И дальше уже без сомнений. У неё будет фора неожиданности длинной в секунду — значит, можно выиграть. Он будет у стола, стол напротив двери, и бить можно сразу, не мешкая; куда? лоб? грудь? — попасть в горло, во что бы то ни стало...       Шум пожара становился громче — Шеин не слышал: он нашёл.       Он собирался второй раз прочесть и записать, когда компьютер полетел вниз — кто-то с разбега перемахнул через него, упал одним коленом на стол. Шеин успел узнать её, когда Маракхай, повернувшись, ударила свободной ногой — точно по горлу подкованным каблуком. Маракхай не поверила — перевернулась и добила, снизу вверх, носком в челюсть.       Шейлинг не успел закрыться, теперь, оглушённый, он потерялся, пространство утратило весомость и направленность, что-то пищало у основания языка. Он попытался шагнуть, добраться до неё, потому что она — вот! Но над ним провернулся потолок, лампа пошла по окружности, как луна. Его бросило будто вперёд, но он упал спиной на шкаф. Пытаясь встать прямо, он грянулся об пол. Сверху сыпалось стекло разбитой витрины. Казалось удивительным, что так тяжело тело и что так криво поставлена доска, к которой он прислонился…       Ему мерещились её стройные ноги в чёрных брюках. Маракхай внесла из коридора портфель и, крышку распахнув, раскрыла внутри блокнот, в который списала содержание файла. И дальше был треск, потому что она пинком разбила монитор, и дверца, почти оторванная, наконец сорвалась с петли Шеину на голову…       Шеин приоткрыл глаза; веки потяжелели и отекли, как будто в болезни; нос заложило от кровотечения; душно; кровь ощутимо пульсировала в разбитых губах; правая щека расцарапана осколками стекла. Спустя секунду ничего этого не было. Он ощупал языком зубы — целы; тело слушалось, шея не сломана, позвоночник без повреждений.       Он сел. Голова кружилась ещё немного, но глаза видели ясно. Он поднялся, в четыре шага он сделал бросок, но Маракхай вскочила, защёлкивая чемодан, — совсем немного не хватило, чтобы успеть схватить за шею сразу.        Он — за ней.        В коридор, по коридору, за поворот, почти нагнал. Огонь полыхнул сбоку: почти прогоревшая дверная рама вместе с дверью сложилась, падая и перегораживая половину коридора. Маракхай замешкалась, Шеин успел схватить её руку вместе с ручкой серебристого чемодана. Маракхай крикнула, и дёрнулась, и рванулась в огонь, сквозь рамку, плечом выбивая дверь; попыталась вырвать портфель, но разжала пальцы и исчезла в дыму. Остался только запах палёных волос и кожи.       Шеин вернулся в кабинет. Разбитый экран рябил и мигал, изображение пропало. В нижнем углу тускло светился экран, остальное покрылось трещинами и рябью.       Он закрыл глаза, вздохнул — и вспомнил наизусть прочитанный дважды адрес.        Были предрассветные сумерки, вдали выли сирены пожарных бригад. Шеин, кашляя от угара, пробрался по коридору и через запасной выход попал на боковую пустую улицу. Позади гремело и шипело пламя пожара, ветер усиливался.       Он прошёл несколько улиц и остановился на тротуаре, прислонился к фонарному столбу. Руки и ноги налились тяжестью, слабость и дрожь открылась во всём теле; он не мог больше идти. Совсем незаметно ушло больше сил, чем было бы безопасно потратить; сломанная шея и челюсть быстро срослись тогда, регенерация сработала безупречно, но не бесследно — навалилась усталостью. Нужна была кровь. Как можно скорее и не мало.       На удачу попалось такси. Шеин упал на заднее сидение, с трудом вспомнил адрес командировочной квартиры; автомобиль тронулся с места... Сознание уплывало, он поминутно проваливался в странный полубред, и образы прошлого оказывались в настоящем. Ему смутно мерещились сослуживцы, товарищи, стоящие вдоль дороги, но они быстро рассеивались и исчезали. Потом показалось, что в водительском кресле сидел его отец; Шеин наблюдал за ним со спокойным удивлением; отец закурил, дым выветривался в окно, в салоне повисли сырость и запах летней ночи. «Хочешь?» — спросил отец, протягивая пачку Шеину и не оборачиваясь.       — Я никогда не курил, я...        Он зажмурил глаза, морща лоб, мотнул головой. Отец настойчиво встряхнул пачкой; в зеркале заднего вида отразилось какое-то чужое, незнакомое лицо.        — Я правда не курю, я никогда...       Шеин очнулся на заднем сидении, лбом упираясь в оконное стекло. Проморгавшись, посмотрел наружу: там, за окном, было совсем светло. Он отшатнулся, пугаясь встречи с солнцем, и переглянулся с матерью: она, развернувшись на переднем кресле, смотрела на него. На водительском месте по-прежнему был отец, а рядом с собой Шеин видел Шейду, совсем ещё маленькую девочку: щекастую, длинноволосую, белокурую. Всё это казалось ему странным. Он повернулся к матери:       — Куда мы едем? — спросил он, сомневаясь в том, что они куда-то должны ехать сегодня, в столь ясный день, утром.       — Мы едем домой, ты разве не помнишь?       — Но мы вчера были дома…       — Наш дом не в Дрездене, ты разве забыл? Помнишь, я рассказывала? Мы ведь не из этого мира. У нас здесь нет «своей земли», мы проиграли все войны. Но мы должны где-то жить. Мы должны добыть «свою землю».       Шеину спёрло дыхание: слишком много мыслей разом забились в голову и он не понимал, что ответить, но промолчать не мог, потому что нельзя было молчать. Он помнил эту сказку об утраченном мире, откуда их народ сошёл на Землю, но это была старая мечта: мир, где солнце не убивает, где в реках кровь течёт, как вода. Он знал многих, кто до сих пор чувствует вину прошлых поколений за то, что не сумели завоевать «свою землю», и остались на Земле без выхода. Но всё это не имеет смысла, потому что никакого мира, кроме Земли, им не оставила судьба.       И он вдруг зашипел на мать:       — Что ты говоришь?! Молчи! Отец убьёт тебя за такое, ты же знаешь!       Мать ничего не сказала, отвернулась и смотрела вперёд. Он посмотрел на Шейду и на отца, но они тоже смотрели вперёд. Тогда он обернулся на дорогу. Впереди маячили сполохи зари.       — Куда мы едем? — закричал он, хватаясь за спинку переднего сидения, вновь глядя на отца и на Шейду, хлопающую глазами. Никто из них будто не видел ничего. Заря поднялась, кровью разлилась по небу.       Отец улыбался в лобовое зеркало:       — Видишь, как я и говорил: скоро мы будем охотиться на людей.       Солнце взлетело высоко над дорогой, красное и водянистое, как глаз. Шеин дёрнулся к двери, потом бросился в другую сторону, через салон, хватая Шейду и закрывая от лучей.       Он очнулся вновь, лёжа на заднем сидении автомобиля; под головой лежал серебристый, с металлическим отливом, плоский и твёрдый портфель Маракхай. Такси плавно тормозило у подъезда.       Не до конца ещё очнувшись, с красной пеленой в глазах, он сунул водителю деньги и вылез из машины. Ноги шли сами, он не чувствовал тела, только непомерную тяжесть.       Надо было крови. Живой, не синтезированной. Синтетика подходит большинству, а он, всегда правилам следуя, здесь стал исключением, с трудом скрывал кровожадность. Синтетика ему не лезет в горло, скатывается, как резина, натягивается плёнкой во рту, скрипит на зубах; склизкая, холодная, оставляющая гадкий привкус глотаемого ничего на языке.       Он не помнил точно, назвал ли он адрес водителю, не знал, куда его привезли. Он развернулся: такси стояло. Водитель вышел навстречу, кто-то из-за спины толкнул Шеина в ноги, — Шеин послушно упал на колени.       Кто-то заговорил над ним с многоголосным эхом:        — Ему надо крови.       — Но он же придёт в себя. Пока он беспомощен, самое то…       — На сегодня я убила достаточно. Шейлинг сегодня побудет живым.       У него выхватили портфель. Потом Шеин помнил только кровь; кто-то поднёс флягу к губам, и он пил, упуская капли, катящиеся по подбородку, шее... Воздух стал тёплым и липким, голова мгновенно отяжелела, веки сомкнулись; его втягивало в вязкую, сладкую трясину. Он словно захлёбывался в сахарном сиропе. Мысли смешались окончательно, исчезала тревога, вместе с ней и усталость. Недолго с ним оставалось ясное осознание того, что происходит нечто странное и что ему никак нельзя поддастся этому, но вскоре и оно смазалось и растворилось. Не осталось ничего, кроме этого густого сиропа, который словно вовсе растворил головной мозг, и тот теперь сползал вниз по стенкам черепа.       Маракхай поглядела на Шейлинга, лежащего без сознания поперёк тротуара.       — Нужно было сначала завести его в дом…       Посмотрел и Франк, он же кай-перебежчик — «пятнистый», он же следователь, допрашивавший Маракхай и подготовивший взрыв в участке, он же водитель такси.  Он согласился:       — Тащить придётся. А кого это ты сегодня уже убила?        Франк взял Шеина за ноги, Маракхай — за плечи. Подняли и понесли.       — Трёх бесов — но это и за убийство не считается.       Она ногой толкнула дверь в магазинчик первого этажа. Над дверью глухо звякнул подвязанный колокольчик.