Дорога проклятых

      Над магазином была квартира, и туда они втащили Шейлинга. После Маракхай ещë долго стояла над ним, положив палец на грудь и слушая, как постепенно замедляется сердце — организм засыпал под действием яда, чтобы через несколько дней погибнуть окончательно. Зная, что он пока точно жив, она проверила индикатор: вытянула из коробки цепочку, опустила на шею Шейлингу. На цепочке скользила капля: она мерцать начинала, касаясь живого. Редкое вещество ритуальных предметов, украшений и дуэльных шпаг — Маракхай с трудом выменяла его у контрабандистов, проверяла не раз на мёртвых и живых, теперь вновь убедилась: работает, светится.       Тогда она выдохнула спокойно — ненадолго, потому что через двенадцать минут снова почувствовала, как сгорает кожа, не в пламени пожара, но от раскалившихся нервов. Адрес добыт, Шейлинг добыт тоже — теперь ждут полдень, чтобы ехать в морг, ждут несколько целых часов. Она готова была стену скрести, исцарапать себя, до такого внезапного отчаяния еë доводила эта пауза перед близким завершением дела. А ещë нужно было поесть — а для этого успокоиться, чтобы хоть кусок проглотить, не выплевав сразу.       Для спокойствия она решила поиздеваться пока над Франком: как раз он, отмывшись от копоти и дыма, вышел из душа. Она жестом поймала его в коридоре, как по щелчку он оказался в комнате. Маракхай спустила рукав, велела: пусть срежет повязку с обожжëнного плеча; бинт прилип, узел не развязать, а у неë до волдырей обожжены и отбиты пальцы на руке.       Франк замялся:       — Зачем я? Позови Шиллинга, он лучше справится...       — Шиллинг занят: он чинит мои сапоги. А ты чем занят?       Она подала ему ножницы, не пряча улыбки, смотрела, как Франк робеет, отводит глаза. Он кай — ему неприятен вид ранений. Его бесит и будоражит кровь. И всë же, прикусив щëки и дыша мелко, он сел рядом и взялся за дело.       Она снизу вверх смотрела, как он поддевает бинт, как сквозь марлю тут же проступает пятно, как Франка быстро мутит от вида крови — он слышит запах так резко, что выступают слëзы.       — Ну не могу я это сделать...       — Не ной. Ты режь, режь, что-то ты должен уметь делать. Например, пользоваться часами и не просчитываться, когда ставишь таймер на взрывчатке.       — Я ошибся всего на две минуты, это не повлияло ни на что...       — Это подействовало мне на нервы. Я дала указание сделать нормально — и что сделал ты?       Он, отвернувшись и отерев рукой лицо, пробормотал в ладонь:       — И почему я работаю на тебя?..       — Потому что ты согласился, потому что это я помогла тебе и приютила у Шиллинга, потому что я плачу тебе и потому что в перспективе могу добыть тебе амнистию. Или не так?       Франку нечего было возразить, в молчании по кусочку он резал повязку снизу вверх. Выдержки хватило на минуту — и, отдëрнувшись, он бросился к окну, будто его стошнит сейчас, но лишь приоткрыл створку, чтобы продышаться. И вернулся. Маракхай преспокойно вновь подала ножницы.       — Ладно, поболтаем, у тебя так лучше получается. Как ты здесь?       — Неплохо. Тут даже спокойней. Каев много, но город — зона смежная, так что не трогают…       — Работаешь?       — Я больше на побегушках...       — И к Шиллингу привык?       — Терпимо… На полнолуния жутко, но не мне на это жаловаться. Всё.       Он разрезал повязку доверху и, вытирая глаза, отошёл к окну дышать. Маракхай, прихватив ножницы и чистую одежду, отправилась в душ.       Вода показалась недостаточно холодной; кожа горела от ожогов, голова горела, горели следы чужой и собственной крови на теле — она ещë чувствовала еë у себя на спине, между лопаток, там, куда не дотягивалась руками.       Но всё же вода медленно остудила. Жжение ушло и стало пусто, она, привалившись к стене и кусая пальцы, долго смотрела перед собой без единой мысли, пока вдруг не очнулась от обрушившегося прилива сил.       Протёрла рукой запотевшее зеркало, рывком сняла вымокший бинт с плеча, содрала все оставшиеся волдыри, и покрутилась, на себя глядя: бледное лицо своё, острые черты, почти мужские — как это отлично, как удобно! Всё результаты за год: начиная с подготовки теракта в Варшаве, кажется, ни одного спокойного дня, ни, тем более, ночи.       И, напевая о том, что «холодно-морозно, надо сделать дело, чтобы не околеть», распустила на затылке собранную тугую косу — та хлыстом развернулась до пола — и стала переплетать заново, потуже и покрепче.       ...И, напевая о том, что «холодное быстро ломается, как прям ты готова о признание собственного бессилия сломаться и не дойти до цели», поднесла к затылку ножницы и стала резать у основания сплетённые волосы.       Спустя час, замотав голову в полотенце, она спустилась в магазин, села за прилавок есть рис и варëную курицу — поскорее, пока снова не нагнала тревога.       Шиллинг, сидя в углу, на её сапогах менял стёршиеся за год подковы и гвозди, подтягивал ремни. Она, жуя, следила за ним: казалось, за последний год Шиллинг посерел ещë больше. Особая черта оборотней и «пятнистых», всех, кто живëт скрытно, — однажды они начинают блекнуть, сереть, будто пытаются слиться с какой-нибудь тенью, где никто не найдëт. Особый вид старости.       Поев, она примерила сапоги, чтобы Шиллинг мог посмотреть, как лучше прикрепить ремни. Не поднимая головы, он вдруг спросил:       — Что ты такого Франку сказала? Ты бы к нему по-человечески относилась... — Он не человек.       — И всë же он обиделся…       — Интересно, знает ли он, что делают с обиженными?       Она походила по комнате, пробуя, как сидят сапоги, оставила их Шиллингу. Стала собираться. В серебристом портфеле лежало четыре ампулы — она выпила из двух до капли всю маслянистую настойку, залпом, чтобы не терпеть долго оскомистый вкус трав, отдающих даровую недолговечную силу.       Пока Шиллинг и Франк на пару стащили Шейлинга вниз и уложили в машину, она переоделась в брючный костюм, расчесала коротко остриженные, до рыжего цвета вытравленные волосы, растрепала брови и, чуть отведя подбородок, вполне сошла за мужчину. Обиженный Франк ошарашенно проводил её взглядом до двери магазина, потом поспешил догнать. Но Маракхай не пустила его ни за руль, ни в машину вообще:       — А я тебе больше не доверяю. Я одна поеду. Ты то ошибаешься, то обижаешься — мне такое не надо.       — Ну прости, извини. Я же правда помочь хочу. Вдвоём надёжней, всё-таки трудно…       Но Маракхай, злобно блеснув глазами, захлопнула дверь и уехала, едва он успел отскочить на тротуар.

_________

      И вот она уже была молоденьким рыжим практикантом — которого, не удивительно, в морге прежде в глаза не видели, — везла тело в трупохранилище. Там, как удобно, в обеденный час никого не оказалось.       Запах внутри был не из приятных, но из привычных, и, что хорошо, превосходно холодно. Нужную ячейку холодильника она нашла быстро, открыла тело и вытянула каплю на цепочке — капля легла трупу на грудь и, мерцая, сказала: не труп. Легче стало на один вздох.       Дальше пришлось повозиться: выдвинуть ячейку, поменять тела местами, сказать «до свидания» Шейлингу и закрыть дверцу, и тело, труп — не труп, везти по коридорам, зная путь, как начерченную по плану линию, — в дальнюю комнату, окном выходящую в боковую улицу. Вновь на один вздох было спокойно, чтобы тут же окунуться в тревогу ещё большую — сделано только самое простое.       Не зря вздыхала Нуки, ведьма: жаль, Маракхай не обладает силами. Ведьме достаточно тронуть, начертить пальцем. Маракхай, даже набравшись сил из настоек, для столь простого дела вынуждена ухищряться с ножом.       Она сбросила с тела ткань, взглянула на него — холодное, усыхающее, не вскрывавшееся.       Спрятанный на предплечье, она вынула нож с изогнутым лезвием — заточенным когтем, с рукоятью из трубчатой кости — ведьминский ритуальный клинок. Лёгкий, но лишённый баланса, жёсткий, но не острый.       Она наклонилась к телу и резала: ровной линией от самой шеи до середины груди, и пустила зигзагами, расставляя рисунок по заученным точкам, ни разу не разрывая линии, не останавливая лезвия. Рука чуть дрогнула: заныли волдыри на опалённой ладони. Маракхай услышала скрежет собственных зубов, стерпела и не сбилась. Выпуклой ломаной дугой обвела сердце и, вернув линию точно на прежнюю ось, довела прямую по животу. Ни капли крови не выступило на порезе.       Зато в кровь треснули подсохшие ожоги на тыльной стороне ладони. Она осторожно отёрла её о халат, прежде чем скинуть его и преступить к следующему шагу.       Закатав рукав, она перетянула правую руку над локтем, прикусила ремень зубами и повела ножом — от ладони по запястью и до локтя, вырезала узор, тут же залившийся красным. В глазах двоилось слегка, когда она опустила руку на тело, сложила осевые прямые на груди и руке: локоть лёг у шее, ладонь — к животу.       Тогда она ослабила ремень на плече. Кровь хлынула — из пореза в порез. Вдоль узора тело покрыли пятна, они разрастались быстро и широко, растекались под кожей потоками, стягивающимися у сердца, поднимающимися к голове — когда сошли лавиной в рот, всё тело откликнулось судорогой, глаза приоткрылись, приподнялась грудь. И — остановилось. Кожа медленно питалась цветом, свежела, оживала, но не более — всё сходило на нет.       Маракхай не ждала, что возобновится процесс, — нашла уже причину: слева, под рёбрами, видела тёмную гематому — кровь собиралась и не шла из давно пустеющего сердца. Она усмехнулась, теряясь в обморочном тумане: не работает колдовство без механического воздействия — и несколько раз свободной ладонью надавила на рёбра.       Кровь хлынула от сердца, и тело шевельнулось не судорогой — мелким, коротким вздохом, раскрылись ссохшиеся лёгкие, и чуть не с треском поднялась грудная клетка.       Она же — вздохнуть не смогла и едва устояла. Правая рука — она видела только её, очень близко и чётко во всём тумане перед глазами — от пальцев до локтя светила бескровными пятнами, тёмными выпитыми венами. Сознания хватило затянуть ремень на плече и скатиться в сторону.       Она приходила в себя на полу, тело — быстро живело.