Дорога проклятых

      В квартире над магазином среди трёх комнат одна была клетушкой с железной дверью и парой окон под потолком, пустая и голая, вся бетонная — каменный мешок, где переживал полнолуния Шиллинг. Выезжать за город значило быть пойманным крюком под рёбра, а Шиллинг был уже не молод, чтобы рисковать. Мучился здесь — бетон пропитался страданием. Маракхай, первый раз побывав, долго увиденное переваривала.       В эту звериную клетку она утащила Гааля. Прикрыла дверь и встала в тени, руки заложив за спину, прислонившись плечами к стене.       — Итак. Четвёртого декабря, в Петербурге, после того, как вы вломились в стайную штаб-квартиру, в городе убили эста. Эту повестку я знаю. Ты выследил меня от морга. Почему?       — Ты водишься с «пятнистыми», те — с оборотнями. Значит, знаешь. Я так думаю...       — Тогда рассказывай, что хотел. Разговор под запись. В научных целях.       Гааль покачиваясь, волоча шаг, прошёл вдоль покрытой царапинами стены, срезал угол и встал под вторым окном, зеркально Маракхай: спиной к стене, закинул голову. Тень играла у него на лице.       — Когда я напал на его след и нагнал, всё получилось слишком просто. Он был за углом, подпустил меня близко; он был загнан… устал. Я оказался в двух шагах от него, держал на прицеле, но стрелять не собирался.       — Но выстрелил.       — Да...       Он вдруг хрипло хихикнул и долго молчал. Тени дёргались на шее под ходящим кадыком.        — Он успел вскинуть руку. Я после думал, что он хотел выбить пистолет, и у меня пальцы дрогнули; не знаю; не могу вспомнить. Я раньше запоминал всё; теперь нет…       Он замолчал. Тени заколыхались плавно на шее и легли под опустившиеся веки.       — Но он знал, он ведь чувствовал, что это случится… Я это и хотел спросить. И сказать. Хочу, чтобы всё это закончилось, как можно скорее… Я с ума схожу с того самого момента, как будто тесно стало. Мелко. Словно изнутри лезет что-то, которое меня самого больше. И я не смогу с ним справиться.       — Почему?       Он оборванно вздохнул, дрожа, почти скатился по стенке, но выпрямился, скрипнул зубами и дышал, шумно, тяжело и сбито, затихая не скоро и только спустя минуты способный на вдох — долгий, осторожный, неполный. Тени на шее остановились, застыли на глазах; и он стоял, как мёртвый.       Глаза открылись:       — Я никогда о ней не думал. Знал, что она есть, но никогда не думал, что она случится со мной. Мне приходилось убивать раньше. Но когда я убил его, я понял, что она есть, и она рядом. Я понял, что тоже могу умереть… Но он — он ведь знал, что умрёт?       Маракхай осторожно, как можно тише переступила ногами, отвела взгляд в потолок:       — У каев и эстов организация мышления разная. У тебя бессмертие в подсознание, в самой основе, на протяжении поколений в вас это вросло: никогда не думать о смерти, будто она невозможна. У вас даже загробного мира нет, ваши боги, какие ещё остались, — только для жизни. Вы можете убивать, можете смотреть на смерть — главное не задумываться ни о чём, кроме физической её составляющей. Но когда она встречает вас внезапно, показывается с неожиданной стороны, ваше сознание становится истерично, противоречия не выносит — и разворачивается к саморазрушению.       — Но он же знал, что я его убью?       — Поверь: нет... Такие у вас всех поэтические представления. Правда, об эстах рассуждая, хочется в поэзию уйти. Звучное их кредо: «сын родится — мать умрёт», это колесо жизни — только вот работает оно, когда умирают своей смертью. И, конечно, они любят свою смерть, ведь это то, чего никто не может у них отнять. А жить нужно стремительно, в полную силу, будто гореть. Только это всё не значит, что кто-то хочет умирать. Тем более никто не знает своего последнего часа, не живёт героем по написанному сюжету, погибая в нужный момент, чтобы остаться великим.       — Но он знал? Про смерть…       — Очень вряд ли. На войне смерть — это просто смерть. Ты просто сглупил, дёрнулся и выстрелил ему в голову. И смерть просто наступила.       Гааль вздохнул:       — Так нельзя… так невозможно...       — Попробуй поверить ей, посмотри на неё — может быть, она тебя отпустит пожить ещё.       Прошло немного в тишине и тяжком равномерном давлении тяжёлого разговора. Проползла блестящая полоса по щеке Гааля.       — Никто не смог?       — Никто, кого я видела, ещё не спасся — узость ума не позволила.       Гааль вздохнул. Тени больше не плясали по шее, дрожь ушла… Он открыл глаза:       — Что будет со мной?       Маракхай, чувствуя тяжесть воздуха, отделилась от стены, развернулась. Замерев у двери, краем глаза видела его белое, застывшее лицо.       — У эстов есть богиня смерти, Орха-Рахо, которую каи зовут Айтакооки. Эсты верят, что жизнь полна боли и в ней много страданий, но в ней есть и воля действовать. В смерти — покой и бездействие. Ещё говорят, что Смерть — лишь проводник ко всем богам. Попробуй об этом спросить Шиллинга. А мне больше нечего сказать.       — Тогда прощай...       — До свидания.       Из ванной комнаты сладко пахло палёными волосами — Маракхай обривала наголо голову, тут же в консервной банке сжигала снятые бритвой рыжие волосы. Франк вошёл, накинулся:       — Ты едешь?! А Гааль?       — А ты с первого взгляда влюбился? Понимаю, наклонности...       — Что с ним?!       — Он вдруг понял, что однажды может умереть, поэтому решил умереть сейчас, а то со страхом смерти жить как-то расхотелось. Думаю, скоро самоубьётся.       — И ты ничего не сделаешь?!       — Я не армия спасения.       — Но что-нибудь ведь можно сделать!       — Слушай, ты делай что хочешь, хоть потрахайся с ним напоследок, только жизнь в него уже не вдохнëшь.       — Да как ты так можешь говорить?!       — А что мне, поплакать?.. Вы, каи, так долго живёте, что никак не можете понять, как это: был кто-то — и больше нет. Точнее, именно это и понимаете: вы просто выбрасываете кого-то из памяти, а вот осмыслить… Не можете вы понять и смириться с тем, что есть у жизни конец. Прикрываете декорациями. «Сам шёл на смерть, видел свою судьбу, чувствовал, что часы сочтены», — очень успокаивает. Есть объяснение проще: кто-то смерть заслужил. Оборотни все заслуживают смерти, разве не так, Франк? Всех перебить. Очень важно держать в голове эту мысль — убедительно прикрывает зияние смерти! Но недостаточно. Вы лезете бороться с самыми смертными существами — и не имеете никакого иммунитета. Вам лень задуматься — от этого дохнете. Косное, узкое мышление.       Она шутливо говорила, собирая вещи. Франк хмурился, негодовал, но быстро разбился о бездонное равнодушие Маракхай. В глазах её ни души, ни чувства не видно — чернота их всё сохраняет в тайне.       Но, увидев, как она убирает диктофон, Франк вспыхнул вновь:       — Какая же ты всё-таки сука!       — Сердца у меня тоже нет. Слушай, пройдёт года три, я вспомню, что сегодня не пролила бессмысленных усилий, очень раскаюсь и утону в слезах. Но у меня через два часа самолёт и очень много дел — расклеиться нельзя… Будущее Гааля зависит только от него.       И ушла, в белом оскале прикончив последние моральные угрызения.