Дорога проклятых

      Напрягая персонал своим мертвецким лицом и резкостью движений, она из холла отеля по общественному телефону позвонила в петербургский «Кетцаль», чьему-то ласковому голосу сказала, что обещанное отдаст, что бесы пусть выполняют свою часть.       Поднимаясь в номер, она заблудилась в коридоре, но Марк вышел еë встретить, довëл до двери. Он и из аэропорта еë вëз, боясь, что что-то с ней случится, ясно чувствовал: Маракхай держится на последнем натянутом нерве.       В номере её сковала слабость. Марк снял с неё пальто, расстегнул левый сапог, она расстегнула правый, стряхнула оба с ног.       В кровать рухнув, не раздевшись, она потеряла сознание. А потом, придя в себя, оказалась в тонком мучительном сне, не утоляющем усталость. Она запоминала и чувствовала его, сопротивлялась ему, понимала, что только дремлет, но проснуться или уснуть глубже была не властна. Раздражённые неуправляемые мысли рвались, сознание проваливалось в изматывающую заряженную пустоту. Никуда было не добраться — хоть вниз ко дну, хоть наверх — всегда влекло назад...       Но наконец вырвалась, смогла очнуться — на смятой постели, уткнувшись в простынь, сбив одеяло на пол.       Всё тело горело. Она вскинула голову, два раза вздохнула ртом, но вдох не шёл дальше зубов. Руки ударились, царапнули по матрасу; усилием ей удалось перевернуться на спину, и грудь раздавило тяжестью спёртого воздуха. Не отдышаться — чем дальше, тем воздуха меньше. Но она вновь себя собрала, встала, одним шагом свалилась на окно, ощупью по стеклу дотянулась до ручки — и, рванув на себя, распахнула ставни.       Марк вбежал на шум, посмотрел на её вздымающуюся спину, на идущий от тела пар.       — С улицы снега. Чистого и много.       Она обернулась из-под руки, перевернулась медленно — на подоконник откинулась спиной, дышала так, лицом к небу, пока колючая морось, светящаяся в луче фонаря, мелко сыпала в глаза.        Воды нужно было ледяной. Воды просто холодной набралось достаточно в старую ванную, когда Марк принёс ещё одно полное ведро. Снег тонул, поднимался комками, держался на поверхности пластом.       Маракхай сидела на бортике, покачиваясь, с нажимом говорила:       — Это нервы, всего лишь нервы. Я не больна, Марк, не надо смотреть. Как ты думаешь, нужно спокойнее относиться к тому, к чему я так долго готовилась? Может, пустить на самотёк, расслабиться, не пытаться контролировать события? Может вообще ничего делать не надо?!       Марк вовсе не спорил — ни сейчас, ни раньше. И принёс ещё снега, набрав с подоконника в комнате.       — Что Сейрал?       — Ходит по комнате и ждёт.       — Ничего не говорит?       — Ни жеста.       — Ладно, иди… постучись через час.       В воде было легче.       Ей всё виделись обрывки наработок, неких изначальных планов, которые поменялись уже не дважды, не трижды — они все уже были не нужны, но один за другим перед ней тянулись обозом переизбыточных товаров, а она сквозь них рвалась и всё пыталась заставить себя думать. Мысль работала, верно строила ходы, но лишь об отжитом, прошедшем. А нужного не было. Это планирование уже давно устарело, за год она приучилась к своей террористической роли: приспосабливаться быстро, цель не упуская ни на миг.       Она очнулась, когда, соскользнув по борту, на вдохе хлебнула воды, и ощутила внезапный толчок сил. Стремительно, как огнём гонимая, вскочила, расплескивая воду.       ...Стремительность её кончилась перед дверью в комнату — всё повторялось словно вчера: в комнате сидел Сейрал и ждал её. Взглянул, не моргая, выпрямился, не расправляя плеч. Маракхай смотрела в ответ боком, стараясь видом не выдать настороженность. Он сам ничего не просил; сам ничего не говорил; ничего не пытался узнать. Это казалось страннее всего.       Разговор вышел коротким. Чтобы не просили много, не нужно задавать много вопросов — так она считала.       «Ты нужен мне для дела», заявила она жестом, и жестами описала примерно суть — получилось даже более неясно, чем ей хотелось: ни действий, ни цели, ни условий.       Но он сделал жест: «Что ж, согласен».       Она опешила: и разве ты ничего не спросишь больше?       Он повёл пальцами: «Ты просишь только стоять на месте. Это вовсе не сложно — бездействовать».       Маракхай уставилась в упор, и почувствовала, как теперь холодеет спина: ведь ничего подобного она не говорила. Даже угадать это невозможно...       «Я это знал, — показал он рукой, — я это уже видел, это уже было».       Маракхай дёрнулась, защёлкала пальцами: как это — «уже было»?       Он вздохнул. «Всё равно случится то, что случится».       Маракхай ждала, что он попросит хотя бы что-нибудь. Она, его подняв ото сна, томила в ожидании сутки, думала, что он потребует объяснять, попросит гарантий, условий, доказательств. Она бы потребовала. Он — нет. У него оказалось только одно условие: после того, как она закончит свои дела, пусть оставит его в покое, отпустит заниматься тем, чем он хочет.       «А что ты хочешь?»       «Я буду ходить по миру».       Маракхай широко улыбнулась зубами. И сказала вслух:       — Да. Ты сыграешь свою роль и я оставлю тебя в покое.       Какое-то архаическое чувство её потянуло в тот момент: произнесённое вслух надёжнее жестов — сказанному свидетели высшие силы.       Над этим она думала после. Пожаловалась Марку:       — Бывают же психи: он власть над ним даёт мне в руки. Ему всё равно! Бесит. Но удобно.       Они ехали в общежитие к ведьме, застали её, как всегда: она лежала поперёк кресла, рукой задумчиво прикоснувшись к подбородку. На них поднялась болотная зелень глаз, всё вокруг затопившая. Но Маракхай на ведьминское очарование не велась, огляделась и строго спросила:       — Где собака?       Собаки не было.        Маракхай резала комнату шагами, повторяла, как мантру:       — Эристаль должен её привезти. Должен. Ты же передал ему мои требования?       Марк все требование передал, и точно, среди них была собака. Но неизвестно, как всё дальше вышло.       Ведьма отняла руку от подбородка:       — Раз с Эристалем так много проблем, почему Марк не мог забрать Собаку?       Марк слишком долго светился в Петербурге, ему и без Собаки пришлось замести довольно следов. Эристалю в этом смысле проще.       Маракхай металась по комнате. Ведьма и Марк думали, что всё из-за собаки, и ушли, чтобы ей не попадаться.       Ведьма шепнула:       — А почему она сама не забрала Собаку?       — Потому что она к тем людям, у кого оставили Собаку, на выстрел не подойдёт.       Её не собака тревожила.       Она могла наигрывать на двух нервах: один — «надо», другой — «промедления убивают». Но и эти нервы могли не выдержать, их она берегла напоследок, а пока выбрала третий: страх, что выдала себя случайно. На этой мысли она искусала в кровь губы.       Выбрала четвёртый нерв: «всё складывается».       Всё складывается. Всё идёт хорошо. Так удобно. Гладко. Гладко только с горки в пропасть летят...       Узел может назреть, потому что всё гладко складывается через пособство бесов. А бесы никаких честных слов не держат. Сегодня они за неё, а завтра продадут. Цулигов — торгаш.       Она развернулась в шаге, зацепила свой серебристый портфель, вспомнила о нём— и успокоилась. В портфеле уже лежит её погашенный вексель.       …Собака пришла — рыжая и лохматая. Её  увидел в сумерках Марк, дежуривший на крыльце, пропустил в дом. Дальше Собака добралась сама.       В комнате столом ведьма, высоко поднимая руку, вдевала нитку в иголку. Маракхай, резко успокоившаяся несколько минут назад, ужинала и пила травяной отвар. Она удовлетворённо оглядела собаку, севшую посреди комнаты, беззлобно окликнула ведьму:        — Нуки, чего ждёшь?        Ведьма, только что вдев нитку в иголку и едва не упустив, скосила глаза, поморщилась и бросила сухо:        — Ну, что села? Стань человеком.       И собака стала человеком, выпрямилась, с хрустом расправляя ноги и спину, посмотрела на них раскосыми узкими глазками. Маракхай тоже поднялась:       — Ну вот теперь и мне можно ехать.       Пока бывшая собака — каменная бега из Поднебесной — отправлена была вымыться и переодеться, Маракхай уложила заново вещи в портфеле, присела допить отвар. Наказала ведьме:       — Ты только не гноби её сильно.       — А что её жалеть? Каменная болванка.        — Чем она тебя лучше?       — Чем? Я живая, из плоти и крови. Дышать умею, сердце у меня есть… А эта бега — болванка и есть. Ей верить нельзя.       — Она мне долг платит, пока не выслужит — никуда не денется… Ну, я ухожу.       И в час полуночный Маракхай вошла чёрным ходом в «Кетцаль» и посреди зала, где по краям стеснились бесы, бросила на пол портфель.       — Я держу слово, Цулигов. Вот моя плата!       Носком сапога откинув крышку, она подняла тугую, как хлыст, свою отрезанную косу — будто чёрная змея развернулась с ладони до пола.