Дорога проклятых

      Три ночи длилась облава в Петербурге — и настало затишье.       Фенрир направился в «Кетцаль»: через руки бесов протягивалась сеть подпольной жизни, а он как раз три дня как известил о своём возвращении. Между кодовыми именами выбрав менее известное, он понимал, что всё же наделает шуму и спрос на него будет. В декабре пик сезона — многие ищут разнорабочих: гончих, неслыхов, разведчиков и информаторов, наёмников шёпотов и убийц. Фенрир был высшей квалификации мастер. Он выставил простую цену: в обмен на услугу он ждёт услуги обратной, той, которую сам оплатить не мог.       В «Кетцаль» он вошёл приметно — из тёмного угла его увидел служка, сразу пропустил в застенок, откуда лесенка вела вниз, в подвесной двор, где принимали нелюдей. В дни облав, бывало, набивались беглецы и смывались без труда по чёрным ходам. Что-то похожее эсты устроили в «Заварном —», однако никогда не делили людей и нелюдей, ставя преграду открытым нападениям.       Фенрир спустился, меняя походку, — стал бесшумным и невидимым, с него взгляды соскальзывали, упуская, не отпечатывали в памяти. Он прошёл, никем не замеченный, по залу.       Было почти пусто. За столом, отгороженным ширмой (бесы знали нелюдимость клиентов), сидели «пятнистые», лакомились слегка обжаренной печенью; он их не знал.       Последний раз Фенрир здесь был три года назад, слушал бумагу: ждал заметок об убийстве чиновника в Поднебесной; последние новости о шуме вокруг этого дела донеслись в «Кетцаль» в конце 1991 и оборвались. Тогда же Фенрир исчез из Петербурга.       Он зашёл за стойку, присел на корточки и выдвинул по старой памяти верхний ящик. Ящик выдвигался не до конца, за несколькими пачками сигарет и непочатой колодой была перегородка, открывающая второе дно.       — Не там, — окликнул его бес; только что вышел. По запаху, поступи, хрипу в голосе — Цулигов, хозяин. — Смотри ящик правее. Заказы теперь там держим. Он без второго дна. Но самосжигающийся.       Фенрир на беса не оглянулся, сложил обратно пачки сигарет, плотно задвинул ящик и открыл указанный. Не торопясь, будто его не поймали на деле, за которое принято наводить порчу.       — Что ищешь-то, монашек?       Цулигов сел на развалистый табурет, закурил трубку; мутные глаза с серыми зрачками глядели сквозь дым.       — Заказ, — Фенрир повернул голову, поднял глаза на беса, — Неясному.       — Неясному?       Сквозь дым проглянули белёсые пятна бесовых зрачков. Фенрир медленно кивнул:       — Неясному. Объявление было на это имя.       — А, ну-ка, погоди… Ты ли? Не узнал!.. Твой вопрос решённый, пойдём-ка, покажу, что нужно. Тебя работа дожидается вторые сутки.        Бес встал, хрипнув горлом, зажал трубку в зубах и потрепал Фенрира по плечу.  Фенрир послушно встал, аккуратно высвободился и пошёл следом. Цулигов повёл в тёмный угол за колонной, тяжело, руками упираясь в стены, преодолел три узкие ступени.       Вышли в проходную комнату, смежную с кухней. Вдоль обеих стен громоздились всех сортов шкафы и ящики, так что комната сузилась до коридора. Ходить следовало подобравшись, чтобы не задеть запылённых вещей. Бес дошёл до конца, и у выхода на кухню в столе с зеркалом выдвинул ящик — вынул конверт:       — Вот, что надо тебе. Ну, не здесь читать, пойдём-ка.       Фенрир вскрывать конверт и не спешил: выслушивал, до конца ловя слова и подмигивания крупно расчерченного морщинами лица.       Через кухню прошли в следующий зал, меньше и чище общего; по одной стороне под потолком тянулись окна. Присев за стол, Фенрир распечатал и прочёл письмо — не торопясь, запоминая. Потом отложил, накрыл конвертом. Цулигов сидел напротив и покуривал, пялился сквозь дым:       — Ну что, дружок? Дело?       — Дело. В самый раз.       — То есть берёшься?       — Возьмусь, если оплата согласована.       Оплаты он ждал одной: ему нужно было найти Джен. Он этого, однако, не высказал прямо: Джен было её «пятнистое» имя, которое лучше было не поднимать. Фенрир лишь проронил слово о Джейн, дал понять, какая услуга ему нужна взамен. После, получив заказ, он сообщил бы подробности… Но вышла неожиданность. Цулигов сказал Марку: «Неясный ищет Джейн». Марк передал Маракхай — и та поняла всё, приказала Цулигову: пусть найдëт нить, ведущую к Джейн Дейлер под «пятнистым» именем Джен. Цулигов нашëл.       — По тебе такая оплата, ангел мой?        — Большего и не надо.       — Ну, вот и хорошо! А ну, соберите ему, как наказали, живо!       Служки, сидевшие на высоком пороге, повскакали и бросились исполнять.        Бесы приняли за сердечную душу: Фенрир не проявлял к ним ни ненависти, ни неприязни, ни отвращения к тому, что питались они чужими жизнями. Он никого не обидел ни словом, ни взглядом. Бесы чуяли в нём отсутствие червоточины, понимали цену терпеливости и — уважали.       Фенрира накормили так, чтобы наелся впрок. Это было заранее оговорено Маракхай и Цулиговым, и Фенрир, неспешно справляясь с ужином, успел это обдумать: у Маракхай было довольно средств оплатить услуги бесов в поиске нитей, и Маракхай знала о Джен. Он сопоставил это с предположением о том, кто есть сама Маракхай — и почувствовал, что скоро этот вопрос для него разрешится.       Пока Фенрир ел, Цулигов сидел напротив, схватывал губами мух, подлетающих на запах дёсен, и между тем вдавался в детали: где и как забрать пойманную ниточку, на которой подвешена Джейн Дейлер.       Наевшись, Фенрир побеседовал с бесами. Тут были те, кто был знаком с ним когда-то, раньше или позже, — и он сидел и слушал их.       К ночи он вышел из «Кетцаля», а Цулигов, вытряхнув табак из трубки, заткнул её в нагрудный карман и поплёлся к телефону — полночным звонком известил Марка о том, что Неясный взялся за дело. Маракхай об этом узнала лишь через два дня, когда вернулась из Берлина.       Утром Фенрир отправился за собакой: это было первое требование Маракхай. «Ты почти невидимка, — написала она, — тебе будет проще».       Он отправился… Когда позвонил в квартиру, открыла сухонькая женщина шестидесяти лет с седеющими рыжими волосами, гладко собранными на затылке. Её не удивило, что Фенрир пришёл за собакой; она, признаться, как раз ждала этого. Фенрир, скромно ожидая в гостиной, гадал, кто такая эта женщина.       Пришёл старик, такой же бодрый, как и жена, привёл рыжую собаку, похожую на волка. Тоже не удивился. Поболтал с Фенриром и вышел проводить; потрепал за ушами собаку, внимательно посмотрел на Фенрира. Тот отметил светлые серые глаза, задерживающиеся на случайной точке, будто застывающие.        Распрощались, и какая-то тайна, связанная с пожилой парой, которой Маракхай почему-то доверила непростую собаку, закрылась вместе с дверью квартиры. Что собака не простая, было ясно: слишком она была послушна, понятлива. Могла ли понадобиться Маракхай простая собака в каком-то деле — он не судил.        До вечера пришлось слоняться по городу, потому как в Петербурге дела его закончились. Пока бродил, выяснил, что люди, у кого он забрал собаку, — чета переводчиков, вдвоём работали при посольстве в Японии, потом, в 1967 году, жена вернулась — с ребёнком, через несколько лет вернулся и муж. Подробностей не было, большего не нашёл. Информация — в долгий ящик, отлежится до поры. Помимо этого успел просмотреть новости подполья за три года, не заметив ничего ни о себе, ни о знакомых.       В сумерки он и собака сидели на вокзале; когда появились проводники, Фенрир пошёл договариваться. В итоге его, безбилетного и с собакой, пустили проехать в пустом купе с условием, что до первой остановки постоит в тамбуре.

_______

      В Петербурге фальты не были в силе: занимались патрулированием и облавами, пытались держать руку на пульсе, но чувствовали его плохо — регулярный отряд Даркарии Шоля эсты водили за нос.        В Москве иначе. Здесь фальарсовские фальты занимали плотно своё место, держали восемь отрядов и штатских. Весь город не контролировали, зато полномочия их почти не ограничивались — и было множество меченых, и патрули налетали когда угодно — их было не предугадать, как в Петербурге. О кникёрах и речи не было: все кник-пункты и эфирные точки в столице отслеживались, в город попадали только человеческим транспортом.       Закрепиться в столице не сумели даже бесы. Но отчаивались жить эсты — самые отчаянные, кого называли псами...       Фенрир приехал утром, отправился повидаться с Москвой.       Она теперь подрабатывала в столовой. Он взял обед, поднос ему подавала Москва, задержала глаза на его руке, скользнула взглядом по лицу — и узнала. Тогда Фенрир сел в углу, полчаса вертел ложку в пустом чае; собака лежала под ногами, Москва стояла за прилавком, посматривала — не ушëл он?        Через час люди схлынули, Москва смогла освободиться и вышла к нему, кивком поздоровалась; он мягко пожал её руку, на миг ощутив в ладони тонкие, очень горячие пальцы, такие же, как его собственные. Москва села напротив. Сидела она ровно, положив руки на стол и немного подаваясь вперёд, — Фенрир сидел также, облегчая напряжение в пояснице.        — Что случилось? О тебе говорят…        Она оглядела его, не договорив. Глаза у неё спокойные, полуприкрытые, под дугами светлых бровей — такие, кажется, печальные и застенчивые; но с неуловимой быстротой двигался в них всезамечающий зрачок. И это тоже — взгляд, почти как у Фенрира.       Фенрир тронул её руку:       — Слухи всегда ходят, после обсудим. Пока расскажи, что вы тут?       Москва не смела спорить — заговорила о себе, об учёбе на юрфаке, о делах фальтов, о столичных псах. О том, как живут, о чём говорят… Часто останавливалась, потому что последнюю неделю почти всё вращалось вокруг вестей о Фенрире — не касаясь этих слухов трудно было объяснить, что откуда взялась ссора, откуда раздражение и злость, почему всё из рук валится…       Она спросила наконец:       — Почему ты сделал это?        — Что сделал?        — Почему ты ушëл из стаи?        Фенрир взял еë руку: обеими ладонями, мягко и нежно. Эти ладони, она знает, железные: пальцами сдавливая, Фенрир выворачивает суставы, — и оттого только глубже ощущение этого успокаивающего прикосновения и взгляда — задумчивого, ясного, всепонимающешо.  Фенрир тихо объяснял самыми простыми словами:       — Мне нужно работать, если останусь в стае — вам это откликнется. Без меня вам сейчас окажется легче. Марсе — легче. Это ведь тоже еë воля — личный приказ.        — Стаю оставить... Это предательство... как измена... Как же так?..        Он аккуратно расставлял мысли по местам, распутывал узел в том клубке мыслей, который Москва сама пыталась распустить, но не смогла разобраться с последней, крепко затянувшейся петлёй. Фенрир говорил, петля сама собой вдруг развязывалась — и снова сознание прояснилось.       Вечером Фенрир провожал её до дома — хотелось договорить по пути.        Они были похожи, как брат с сестрой, но разница в возрасте, опыте, знаниях и чувствах их держала на расстоянии отца с дочерью. А внешне были молоды, держались ровно, ступали мягко, и все движения без надобности были медленны, будто постоянно экономили силы. Оба стройны так, что редкий взгляд замечал развитость мышц там, где одежда не скрывала тело: мышцы шеи, на вид тонкой и нежной, с бархатной мягкой кожей, и мышцы пальцев, ладоней и запястий, на вид тоже маленьких, хрупких. Оба следили за всем вокруг быстрыми серыми глазами, оба собирали на затылке волосы (Москва укладывала их на пробор, и ото лба до макушки белела ровная полоса). Без узких талий, без крылатых плеч — ни грамма лишнего; самую малость будто полноваты ноги — крепки, привычны к долгому бегу, балансу.        Таких, как они, фальты если заметят, сразу узнают: это — эсты. Идеалы отличительных черт — эти двое. Особое внимание ко лбам: покатый, с поперечной ложбинкой лоб Фенрира и прямой, чуть выпуклый лоб Москвы — такое приписывали оборотням эстской стаи.        Но к ним фальты близко не подошли бы. Фальтам известно, что это — псы.        Городская легенда. Здесь, в столице, псы вывелись они из войны. Паршивые, голодные, безродные. В Москве Москва у них — глава. Фенрир — глава над всеми ними.       Москва зовëт его уйко — брат матери; она ему кто? — вроде дочери. Все псы ему дети, и его боевые отряды.       ...Ночью им не страшно ходить. Терять нечего, сил в избытке — отобьются. Ночью идут и не таятся — по проспекту.       Стоят на проспекте Jagdhund, переодеты в гражданское.       Проходят мимо отъявленные псы — Jagdhund лишь отводят глаза. Боятся волков городских.       Jagdhund — собаки охотничьи, эсты — серые псы…       Псам уже не страшно и не больно, они кусаются — но фальты, кроме московских, всё не верят, что эсты убить могут в ответ на удар — псы убивают… Jagdhund их сторонятся, отворачиваются друг другу в лица.       Страшные псы, порождение травли. Отчаянные. Сознание изменëнное, искажëнное, животное что-то. Души задушены — упокоиться ищут, и держатся противоречием: выжить назло, наперекор, вопреки и не дать никому покоя.       У подъезда они вгляделись в лица, чтобы запомнить — и распрощались.       Фенрир не мог заночевать у них: ушёл из стаи, словно предатель, так лучше пока не соваться, где чувства свежи. Он ушёл, и всюду за ним следовала рыжая собака. К вечеру следующего дня он отвёл её по адресу и оставил — дальше собака пошла сама.

_______

      Он отправился на юг, за ночной поезд отдал последние деньги. Прибыл утром, засветло.       В городе была оттепель: мягкая, сырая; был рынок, людно.       Плавной скользящей походкой он шëл, огибал людей, просачивался сквозь толпы, оглядывался, не поворачивая головы, направлялся к площади. Его ни разу не окликнули торговцы, люди его не видели. Зацепились глазами только мальчишки карманники, и потеряли скоро. У него и красть было нечего.       На площади он двигался медленнее, в такт с людьми, с покачивающейся плавной толпой — слился с ней, смешался. Искал чего-то среди торговых рядов. Чего — ему самому не было известно, но он знал, что наткнувшись взглядом, узнает точно, выберет, как туз среди карт всей колоды — ему известен фокус.       Он прошёл площадь в один конец, развернулся — пошёл в другой раз. Солнце било в глаза и слепило — зато в солнечный день не бывает облав, и гончие, увязавшиеся за ним в Москве, не могли быть здесь.       Он развернулся вновь спиной к лучам, шёл, наступая на свою тень, вновь высматривал чего-то, пока опять не развернулся — солнце ослепило, съело всех людей, стёрло различия.        Тогда Фенрир остановился вышел из потока, встал на перевёрнутый вверх дном ящик из фанерных реек; рейки, тонкие, как картонные, пружинили под каблуками, но держали, пока он, медленно поворачивая голову, оглядывал площадь. В мелькнувшем просвете толпы вдруг увидел на противоположном краю, на отшибе, прилавок: два стола, накрытые затёртой добела клеёнчатой скатертью, с выложенными стопками книг — прилавок проглянул на миг и спрятался за людьми. Но Фенрир уже шёл к нему.       За прилавком стоял бес. Он на вид был стар, тело лет пятидесяти, уже подгнивающее; хром и довольно худ, но на лысом затылке кожа сминалась с толстую, потную складку, такую, что за неë можно ухватиться, как за поручень. Лицо загорелое, но не менее, чем у всех бесов, гнилостно-бледное; из всех волос на голове остались два клочка над ушами, похожих на плесень, растущую на стенках в душевых.       Бес почему-то сразу узнал в подошедшем ожидаемого Фенрира, криво сощурил глаза — один сильнее другого — и, неприятно пощëлкав языком по стëртым зубам, закивал головой:       — Пришëл, значит? (...и прищурился сильнее, втягивая шею; съёжился, сгорбился, и ответил сам.) Пришëл, как есть (...и прошагал, хромая, в его сторону, выволок из-под прилавка стопку перевязанных верëвкой книг придвинул к стене.) Вот, посиди пока…       Фенрир обошёл прилавок и сел, припал стене всей спиной, откинул голову и упёрся затылком; на лоб и плечи осела пыль отвалившейся тут же штукатурки.       — Пришёл... Она сказала, что придёшь, — повернулся бес, водя головой на тонкой шее.       — Кто ты, напомни?       — Неясный. Кто сказал, что приду?       —  А? Э, эй-э... Она, да, Маракхай.       Фенрир не двигался, чтоб не летела побелка, следил краем полуприкрытых глаз. Глянул выше, на голову беса:       — Раз обо всём договорились, то к делу.       — Э-эй, э-э, ну, пошли, гой. — Бес зашаркал в сторону, последнее крикнул птицам, осевшим на стол и книги. — Куда спешишь? Не быстро надо. Я тебе не Цулигов сию секунду хлопотать, не-ет. Не у одного тебя дела. До вечера подожди — будет тебе и кров, и стол, и дело, а какое дело сейчас? Э-эй-э…       Фенрир закрыл глаза; ждать не хотелось — но беса не переспорить. Бес долго ещё вздыхал, прикрикивал, перекладывал книги: отсыревшие и с рассохшимися переплётами, рваные, мятые, грязные. Таскался, шаркая, за угол и обратно или уходил в перекошенную дверь склада, возле которого были его столы. Несколько раз Фенрир слышал подходивших людей, из-под опущенных век замечал и беса, слышал разговор, видел обмен, и дрожащие руки покупателей, испитые лица, красные глаза, — к бесу не за книгами шли, конечно.       Прошёл час, солнце стало напротив угла, гул площади стихал. Мальчишки-карманники притомились обчищать людей, по очереди подбегали крадучись к бесу, шëпотом спрашивали что-то о нëм, Фенрире. Хотели знать, кто он. Бес прокашливался, прищёлкивал склизко языком:       — Это зверь с севера. Не лезьте к нему, шею свернёт. Эй, иди, иди, не мучь…       — Хорошо, дядя Авес.       Мальчишки бегали, под ногами чавкал песок, воздух колыхался от их радостного дыхания: мысль о том, что здесь сидит настоящий убийца, вызывала восторг. Фенрир слушал и понимал, что не отделается от них — и скоро, сбившись кучкой, мальчишки прокрались от угла, настороженно остановились справа в нескольких шагах.       Зашептались, вздыхая:       — Зверь с севера!       Он взглянул на них не открывая глаз, лишь на миг приподняв веки: четверо мальчишек и девочка. Видеть с ног до головы он мог только её — смуглую, широкобровую, с тёмными, быстрыми глазами. Она присела на корточки, распахнув пуховик и придерживая платье, разглядывала его сапоги. Мальчишки тоже посмотрели:       — Из кого сапоги? Бык?       — Не бык — бычья кожа трескается, а тут чистые.       Она протянула руку, но не дотронулась — подняла взгляд и отпрянула, ведь он всё заметил. Фенрир открыл глаза не таясь.        — У вас сапоги..? из кого?..       — Это драконья кожа, — кивнул Фенрир — дети взвизгнули.       Плёлся из-за угла бес:       — Расскажи ей, да. Сама сегодня сколько пар продала, а? Иди, иди — иди, дома не ждут…       И грозил кулаком. Дети отскочили на несколько шагов, потом, стоило отвернуться бесу, подскочили обратно.        — Вы зверь с севера, вы знаете Недружелюбного?        Они стояли над ним, боясь дышать, заглядывая в освещённое последними солнечными лучами умиротворённое лицо, — вмиг перед носами у них сверкнули и щёлкнули зубы: неровной высоты, с щербинами позади клыков. Клыки показались длинны и остры.        Бес, ворчавший вполголоса песню, шаркнул и оглянулся в недоумении на убегающих с визгом детей, присмотрелся к Фенриру, усаживающегося на место, стряхивающего с куртки осыпавшуюся побелку.       — Что же ты, веселить их решил?       И бес сморщился в подобии смеха, рукой махал и тряс плечами.       Солнце слепило в закрытые глаза, на веках просвечивало багровым сосуды, плавали пятна; к шее липло что-то фантомное. Он очень устал, его клонило в сон, и первый раз была надежда заснуть — он и заснул бы здесь, у стены, на шаткой стопке книг, но дело было не окончено, он не мог терять бдительности.       Минут за десять до крайних сумерек бес, кряхтя, начал собирать книги со стола, раскладывать по коробкам, уносить их в перекошенную, надрывно скрипящую дверь склада. На помощь вскоре явился какой-то молодчик, высокий, чернявый и бородатый, очень дёрганный и резкий. Вместе с бесом они скоро убрали всё, забрали и перевязанную стопку, на которой сидел Фенрир.       Наконец бес свернул старую скатерть, дождался, пока молодчик вернётся из кладовой, запер дверь, по пути сгрёб рукой мелкую пыль с края стола и поглядел, наконец, на Фенрира:       — Ну, что, ждёшь? (Левый глаз так и слипся — до того бес сощурился на одну сторону.) Вот, хорошо и ладно. Теперь и к делу пора, давай, поспевай.       Бес поковылял по дороге на окраину города.       ...Вышли на «обрыв»: пятиэтажный дом одной стороной выходил на улицу, а с другой стороны не было ничего — вытоптанная площадка, без пригорода, без ограды. Город обрывался внезапно и начинался луг — пологий, бесконечно длинный склон, спускающийся к речке — как леска блестела у горизонта. Летом здесь всё было зелень колосящихся трав, ближе к реке смешанная с тростником, скрывавшим человека с головой; сейчас было сухо и жёлто-буро; трава потрескивала на ветру.       Фенрира завели в дом — ветхую постройку у самого «обрыва». В нескольких комнатах провалилась крыша, окна полопались в перекошенных рамах. После трёх нежилых комнат вошли в одну целую и прибранную. Встретила их девочка с рынка, разглядывавшая сапоги, накрыла ужинать.       — Поедим, и порешим твоё дело, оно от тебя не убежит.       Фенрир, ни слова не сказав, ел с ними, терпел затянувшийся ужин.        Наконец бес встал, вытащил из-за шкафа лестницу с крюками, и вывел на задний двор.       Со стороны улицы дом был разрушен, но тут надёжно с четырёх сторон стояли стены. Земля была утоптана до твёрдости камня, в центре двора — бетонное кольцо под крышкой. Бес её открыл, зацепил железную лесенку за край бетонного кольца и первый стал спускаться. Фенрир, перекинув через край ногу, обернулся на девочку. Она шла с ними — окончательно ясно, зачем нужна бесу.       Приставная лестница кончилась на глубине двух метров, как раз там, где шахта расширилась. Они слезли на мостки, по спирали спускались дальше — глубины в колодце метров пятнадцать. Воды в нём не было. Была бесовская яма.       Внизу от шахты отходил горизонтальный тоннель. Свет в него уже не проникал, лампы бес не зажёг. На последней ступени девочка, оступившись, схватила Фенрира за руку, и он вёл её по скользким мосткам, не отпуская до самого конца тоннеля.       В тупике, как на постаменте, — широкая чаша. Блестя и переливаясь, в ней трепетала тонкая плёнка, дна нет — чёрная бездна: ни глубины, ни зацепки для света. При блеске висящих на стенах капель воды, отражающих далёкий свет, бес вгляделся в чашу и требовательно протянул руку. Девочка отпустила ладонь Фенрира и засуетилась. Бес ворчал:       — Опять, Зоя, устраиваешь проволочки.        Она расплела косичку, у затылка срезала прядь. Бес принял её с великой осторожностью, поднёс к переливчато-нефтяной плёнке и опустил корнями вниз; где-то в черноте волосы схватились за что-то незримое, и тонкая прядь заколыхалась, как нить морской травы в воде.       Несколько минут бес, нагнувшись над ямой, бормотал, вглядывался, водил рукой — и, наконец, сорвал прядь.       — Вот тебе твоя Джейн Дейлер.       Фенрир принял нить в платок на ладони.       Бес, кряхтя, снял со стены крошечную жестяную ложку на длинной ручке, окунул сквозь плёнку в бездонную черноту и, подняв, вновь прикрикнул на Зою: она вновь замешкалась, подавая банку. Бес уронил несколько чёрных капель, сжавшихся на дне, как пиявки.       — Это тебе для расшифровки.       …Когда вылезли из колодца, была уже ночь, в окне дома мигала лампа — молодчик не погасил: уколовшись, лежал в беспамятстве.       Фенрир с Зоей укрылись под столом и зажгли свечу, опустив скатерть так, чтобы она не оставляла тень и хранила свет внутри. Укрылся сначала один только Фенрир, раздобыв всё необходимое для дешифровки, но заметив, что Зоя не спит, сжавшись на кровати, и следит за ним, жестом разрешил прийти. Опуская за ней скатерть, увидел свисающую из черноты руку спящего беса, руку, которую сначала принял за ногу, ступню с ужасающе длинными пальцами; бледный свет луны и тёплые лучи от свечи, проникающие сквозь скатерть, оттеняли и умерщвляли эту кисть, словно из кровати, как из гроба, смотрела мумия.        Зоя помогала с дешифровкой нити — и поясняла каждый шаг.        Ложечкой с черпалом размером с ушко цыганской иголки Фенрир выловил из банки каплю — не больше бисера — и уронил на подсвеченный снизу кусок стекла. Прядь зоиных волос, побывавшую в яме, почерневшую и плотно свившуюся в одну нить, положили рядом — нить тут же поползла, начала извиваться, перемещаясь по стеклу под действием отталкивающей её капли черноты, сложилась постепенно в кривую — эта линия соответствовала записанному на волосе пути.       Когда нить замерла, они потушили свечу и приложили к стеклу снизу фотобумагу, подсветили фонариком, чтобы отпечатать кривую.       Теперь надо измерить каплю, сказала Зоя и наклонила стекло. Капля, ни следа не оставив, скатилась и шлёпнулась на кусок скотча и разбилась ровным кружком. Фенрир измерил круг. Зоя рассказывала:       — ...Каплю можно измерить только так, потому что взвесить её не получится, а когда она разбивается, то распределяется по поверхности равномерно и результат всегда точен. Ну что, сколько там получилось?.. Теперь пропорционально её диаметру надо вычислить координаты на карте… Знаешь, как определить север?..       Измеряя витки на фотобумаге, Фенрир слушал Зою и переносил на карту весь путь, заложенный на пряди волос. Поставив точку там, где располагается колодец, в который они сегодня спускались, он относительно этой точки определил зигзаги, начинавшиеся в польском Прикарпатье: там линии завязывались в плотный узел, и после вели вдоль дорог автомобильных и железных, пока не сворачивались в Москве.       Зоя утвердила:       — Она будет там пятнадцатого числа… к вечеру, это точно.       Дешифровка была закончена.       Они сидели под столом, придвинутом к стене. Зоя утащила из кровати одеяло, завернулась, устроилась у Фенрира на плече. Засыпая, шептала, что нити тянутся вне времени, а Время — это лишь точка, где сейчас танцует на нитке своего пути акробат-странник. Бесы глядят в свои ямы, а ямы глядят в Тёмный мир, где не было и нет никакого Времени, и потому Тёмный мир показывает то, что было и что будет так, словно это произошло только что, и поэтому уже сейчас можно знать, где будет Джен...       Фенрир посмотрел на часы, и сняв с плеча голову уснувшей Зои, исчез из дома.