Дорога проклятых

      Вайц предупредил, что уходит: наклонился к плечу, касаясь щекой её щеки. Джен не видела, как он пришёл, не помнила, когда это было; теперь Вайц уходил, а она так и не сдвинулась с места. Он поцеловал в щёку и ушёл, заперев дверь.       Джен вытерла след от поцелуя и откинула голову на спинку стула. Она давно в комнате...       В тот же год, когда не удалось их бегство в Поднебесную, Джен поймали и доставили тайно в Фаль-Арс. Вайц побеседовал с ней (Варлаал рассудил здраво, что доведёт её до истерии одним своим видом, и не показывался). Она легко, не думая, согласилась жить в городе на некотором содержании и с некоторым наблюдением. Так и было, пока она вновь не оказалась — так же секретно — в психиатрической больнице. Там врачи опустили руки: ничего с ней не сделать; периодами она вменяема; периодами — нет; когда ждать обострений — непредсказуемо; что ни сделаешь, кардинальных изменений не будет — её, кажется, не вылечить... Проблему нужно было решить, и с Джен вновь побеседовал Вайц — тогда же она переехала к нему: с мужчинами сходилась так просто и быстро, что Вайц, тугой на подъëм, здесь раскололся на второй встрече. Он сам ходатайствовал, всё быстро оформили в нужный вид: Джен перевели на домашнее содержание.       …Она замкнулась в четырёх стенах: этого вполне было достаточно, чтобы было хорошо...        За дверью прошли двое. Джен отчётливо расслышала и узнала шаги: поступь полусапожек на каблуке, рядом шаги кого-то в ботинках — Варлаал и Вайц. Прошли, разговаривая, закурили. Джен словно вдохнула запах выпущенного дыма.       Слышен был монотонный голос Вайца:       — Есть новости из Брандрис-Арс: говорят, приходят письма от какого-то эста, он ведёт переписку с Ортегой, той частью, что взята на контракт...       — В рабство.       — Ну...       — Извини, я излишне... не о том. Так и что же?       — Из последних писем известно, что эстская стая сейчас в положении кризисном...       Собственно, они, похоже, могут скоро потерять вожака.       Варлаал не ответил — новость увела его в рассуждения.       ...Джен почему-то уцепилась за мысль о Варлаале, о том, что как-то раз ему стала поперёк горла Саша со своей смертью и теперь он ждёт чего-то. Варлаал тоже внезапно вспомнил о ней — обратился к Вайцу:       — Кстати, как чувствует себя Джен?        — Так же. В прострации…        Они уходили дальше, голоса терялись за толщей стен, но слух у Джен был тонок. Вот они остановились, Варлаал открыл дверь, переступил порог и его слова прервались — ведь он вошёл в свой кабинет со стенами, не пропускающими звука.        Вайц медлил:       — Джейн не спит, лучше не стоит…       Но тут же сдался — дверь кабинета захлопнулась, защищённые стены поглотили звук шагов.       Джен ощутила, как набрало силу растравленное любопытство — и стухло так же быстро, как возникло.       Она сонно повернула голову, чтобы уложить её как прежде, — и вдруг вскочила с неожиданной для себя прытью, какой не чувствовала давно, шагнула вперёд, в сторону, запуталась в ногах, попятилась к кровати, врезалась в край коленями и села, сминая покрывало. Янтарные глаза раскрылись широко — она увидела всё ярче, будто сошёл слой пыли. Гулко отозвалось сердце: последний удар отзвучал несколько минут назад, но теперь оно забилось, словно у человека.       На рабочем столе Вайца сидел скрюченный контур. Туловище — цветная тряпка, весёлая буддистская кашая, плоская, как нарисованная. Голова — объёмная, реалистичная маска козы: яйцевидная, белая, как бумажная, с тонким месяцем рогов, длинных и острых. Ни прорезей глаз, ни рта, ни узора, но какое-то чувство давало знать, что из-под маски кто-то смотрит.        Джен помнила, что изгнать можно, лишь доказав нереальность, и приблизилась осторожно. Рука чуть дрожала, протянувшись над столом. Пальцы дотронулись. Джен отскочила ещё стремительней, почувствовав шершавую маску, услышав шелест кожи о шершавую бумагу.        От прикосновения на маску пополз оскал маленьких треугольных зубов, плотно смыкающихся в длинную ленту — лента выезжала от края к краю, совершенно плоская, будто нарисованная... и тянулась, тянулась, и маска уже закончилась, но рот, кажется, продолжался, был бесконечен — эта улыбка… Джен уверена: всё в тельце контура, спрятанном под полосатой тряпкой, занято этой лентой рта. Если рот выползет весь, то раскроется и затянет весь мир.       Это — Мормотра: явилась впервые пять лет назад после событий на Неайге, но пропала, когда Джен поселилась у Вайца — под его опекой она не встречалась с тенями. Изредка приходил только сон: чёрно-белые танки с грохотом ехали по дороге через поле, один за другим, всё ближе проросшим на обочине ромашкам, потом давили их наконец. Этому сну было много лет; так она, тогда ещё ребёнок, запомнила танки Первой мировой; сон повторялся из раза в раз и стал привычен.       Козья маска Мормотры наклонилась, цветная тряпка, красная в жёлтую полосу, перетекала, как картинка-иллюзия.       — Он меня к тебе не пускал.  Привязал тебя, засел в голове...       Голос — шелест по комнате, будто гладили ладонями пыльный картон. У Джен волосы дыбом встали — она ощутила эти касания, и тут же сцепила пальцы, заглушая мерзость наваждения, потом спрятала ладони под мышки. Вперилась в контур:       — Кто живёт у меня в голове?        Мормотра спрыгнула со стола, осела на пол. Липко пошлёпали скрытые балахоном лапки от стола к кровати. Мормотра исчезла на миг и оказалась на высокой спинке стула, напротив глаз Джен.       — Живёт у тебя в голове, но сейчас уш-шёл, а пока ты не спиш-шь, я с тобой тут-т… Он живёт, он. Живёт и не уходит, совсем у меня забрал, сам с тобой говорит, милуется, целуется, спит, а мне не даёт приходить, говорить с тобой.       — Вайц?       Джен нахмурилась. От тени веяло свободой… Она ощутила впервые за пять лет тело — оно действительно принадлежит ей. Впервые за несколько лет она ощутила и тот привычный туман в голове.       — Вайц контролирует моё сознание. (Она опустила руки и посмотрела на ладони — они принадлежали ей.) Это совершенно нормальная практика для психически нестабильных: завязывать сознание с кем-то, чтобы качества переносить со здоровой головы на больную, стабилизировать. (Её ладонь послушно дрогнула, подчиняясь её желанию. Она подняла руки и посмотрела их на свет.) Из-за этой связи мне было недоступно общение с вами, потому что он вас отрицает.       Будто нашлось нечто утерянное — она разглядывала себя со стороны... В груди потеплело. Сама, своя. Все призраки, все видения, мысли — еë собственность, которой она так долго не могла владеть. Джен чувствовала пыль у себя на лице и под кожей — на черепе, на костях, и под одеждой, и внутри, и снаружи. Руки сами содрали с тела рубашку, растрепали волосы, расчесали кожу…       По комнате рассыпалось шипение:       — Верно, верно, пора тебе уйти! Щто в том, чтобы просто существовать, видеть пустые сны? Возвращайся в себя, возвращайся!       Маска покачивалась, острые тонкие рога рябили красными пятнами, только у основания проглядывала из-под слоя засохшего красного белая кость. Цветные тряпки шелестели вместе с голосом, Мормотра сложила крошечные ручки-лапки: будто руку взрослого уменьшили в разы и натянули чёрную гладкую перчатку, заточили пальцы — колкие когти.       Джен тоже качала головой. Почувствовала, что хочет рассмеяться, но смех застрял в горле, не пришёлся к месту. Вернуться в себя? Ей же тут так спокойно...       — Ты же не принадлежишь себе — это не ты, а он отнимает твою личность!       Щёлкнуло под ухом — проснулся Червь, провернулся внутри черепа. Будет трещать, пока она не примет решения.       — Забрал, забрал! Что с тобой сделал? Разве это ты? Неприкосновенность частной жизни! О тебе говорит! Там говорит! Послушай, ты хочешь послушать, о чём они говорят там, за стенами, за дверями, в Мраморном кабинете!       Мормотра шипела, пасть-лента щерилась — шире раздвинулись треугольники-зубы, засквозила между ними чернота; где-то под маской мигали прожигающие белые глаза, раскалённые настолько, что Джен слышала запах гари. А за барабанной перепонкой проворачивался Червь, щёлкал и гремел; если палец к поставить позади уха на черепную кость — можно почувствовать, как он отстукивает.       Джен чувствовала, как приливает кровь к лицу, как оно раскаляется, а воздух — густой и тяжёлый — не насыщает дыхания.       Мормотра настаивала, Червь подгонял… Иди и слушай! Вайц и Варлаал за непроницаемыми, запечатанными стенами, но проникни сквозь преграду, лишь бы не слышать щелчков.       Зазвучал отдалённый и знакомый голос...       — Джейн не выживает в одиночестве, ей необходимо присутствие — это главное, что я знаю. Но её состояние никак не может быть признано восстановленным. Ментальная стабилизация и медикаментозное лечение, домашнее содержание — всё это помогает, но не лечит. Всё же она не может существовать полноценно. Она живёт инстинктивно, только в моменте, почти ничего не запоминает, не знает даже важнейших событий за последние годы и вряд ли осознаёт, сколько прошло с тех пор, как она здесь.       — А что врачи?..       — Мнение экспертов прежнее: всему причиной внезапное нервное потрясение из-за смерти Александры Малкин и разрывом с Марией Эристаль… с Марсой — это всё уже говорилось. Она здесь и не здесь. Я разговариваю с ней, она молчит, или отвечает, но не ясно, сознаёт она свои слова или нет. Полная прострация…        — Но от отношений с ней ты не отказываешься.       — А вот это, Вар, уже моё дело, и ты не лезь…        — Да, твоя вечная попытка устроить себе личную жизнь, жену и образцовую семью.       — А лучше быть, как ты: любить давно замужнюю женщину, которой на тебя совершенно всё равно, так?       — Не спорю. Продолжай.       — На чём я… Иногда она как бы возвращается в сознание и чувствует, что её контролируют, обманывают. Это быстро проходит.       — Если она знает, что еë обманывают, это уже не обман. Тебе не зря кажется: сейчас она слушает нас.       — Не может. (Вайц возразил резко, впрочем, продолжил с меньшей уверенностью.) Стены Мраморного кабинета защищены, она же не способна сломать барьер...       — Да, стены обрубают любую связь. И связку сознаний.        (Пауза — пока Вайц понял. Потом вскочил — стул скрипнул ножками.)       — А это возможно?       — Может быть. Джен уникальна в своём расстройстве — неизвестно, что ещё может проделывать её сознание; не забывай об этом.       (Вайц колебался. Вздохнул тяжело, будто только что преодолел долгий подъём. Послышались шаги.)       — Мне лучше вернуться. Ей может прийти какая-нибудь странная мысль, в порыве она не осознаёт свои действия, мой контроль нацелен как раз на это… без него она будет опасна… Я ухожу. А, вот ещё: к часу [ночи] должен приехать Дион Петерс — везёт мне отчёт о работе в Берлине по наводке Шейлинга… встретимся после двух часов, я перескажу…        (Хлопнула дверь.)       Джен вернулась на кровать, легла. Сердце забилось редко, едва-едва, кровь остыла; жëсткое покрывало под спиной не нагревалось и не возвращало тепла. Мормотры не было больше в комнате. Червь затих — Джен ощупала череп за ухом: тихо. Мысли стали ясными и спокойными, после встряски казались вялыми. Связка сознаний схватилась вновь...       Скоро Вайц вернулся в комнату — комната стала обитаемой: он шевелился, ходил, работал за столом, — и говорил ей что-то — мерное жужжание голоса. Вайц сел рядом с Джен, укрыл её одеялом, что-то сказал, держал еë холодную руку своей тëплой рукой. Она не видела его...       Контроль над сознанием жертвы невозможно восстановить полностью, если жертва узнаёт о контроле над собой, — так учили, так писалось в книгах. Это оказалось правдой: оцепенение треснуло, часть собственных мыслей затаилась, осталась при Джен, и сердце билось чуть быстрее.       Джен вспомнила, что здесь она шестой год. Тело, выключенное из сети, — так говорила Саша про Джен, когда меланхолия и оцепенение приходили вместо галлюцинаций. А Саша обещала когда-то избавить её от этого… Слишком давно, невообразимо давно всё это было! Нельзя, чтобы это расстояние между прошлым и настоящим было таким огромным! Как только она не заметила этого раньше!       …После событий на Неайге, разрываясь от ужаса и обиды, Джен сначала гордо уходила, потом спасалась от пожаров — огонь мерещился на горизонте, слышался дым. Смерть дышала за спиной, повсюду, след в след, и куда ни ходи. Похоронные процессии пересекали путь — реальные, миражные, в каждом городе, и девушки были мертвы, и люди были страшны — разевали непомерные рты, иногда пустые и бездонные, иногда поросшие зубами, плоскими, без теней; из пор у людей текли чернила, или тянулись нити, которые старуха хватала, вдевала в иголку и зашивала рты проходящим; волосы у людей копошились, как муравьи. Люди лопались, как переспелые огурцы на солнце, разваливались, подхватывая на ходу отпадающие части; пахли болотными огнями, кололи гвоздями. Это, в конце концов, выводило из себя.       С отчаянной спешкой Джен искала что-то — не находила, мчалась дальше. Нужно было уцепиться хоть за кого-то, хотя бы для того, чтобы чем-то питаться.       Вайц прав — она не выживет одна; одиночество жестоко с ней расправляется.       Когда трупный холод почти настиг, Вайц выловил её по наводке Варлаала. Джен позволила уводить себя куда угодно, лишь бы вырваться из замкнутого ужаса. Вернулась в кайский подземный город, откуда бежала когда-то, к каям, кто выслеживал её, как «пятнистую» людоедку; рядом жил недавний главный враг — но Джен важнее было себя спасти; и она закрыла глаза.        ...Вайц замолчал и вернулся к столу, так и не услышав ответа, не зная даже, услышала ли его Джен. Джен не услышала, только крутила одну засевшую мысль, как крутят в пальцах острую, разящую металлическую спицу.