Мидгардсорм

Комната Рейниры никогда не пахнет розами, свежесрезанными и благоухающими, как у матушки. Или абрикосами, что так любит Хелейна. Нет. Комната имеет запах самой Рейниры — порывистого ветра, бьющего в лицо во время полёта, травы и… мужского аромата. Это не столь интересно, сколь угнетающе — ещё один камень преткновения в их правах на престол. Деймон Таргариен. Комната Рейниры едва-едва пахнет Деймоном Таргариеном. Это не новость, разливающаяся по кубкам и поглощающаяся пламенем внутрь. С самого его рождения Эйгон повторял, что Деймон признаёт кровь древней Валирии только в одном ребёнке короля. В Рейнире. Эйгон говорил, что Деймон и Рейнира всегда близки — даже тогда, когда они порознь друг от друга. Сам факт того, что это заметил недалёкий Эйгон, выжигает внутри семень сомнений. Эймонд ничего не может с собой поделать, потому что тщеславие заставляет его идти дальше и отворить ящик с письмами. Дедушка наверняка обрадуется чему-то компрометирующему Рейниру. Это не письма. Эймонд понимает это не сразу — как только открывает первый свёрток и видит рисунки. Хотя рисунками это назвать не получается: те словно сотканы из плавных, подобно волнам в штиль, линий, создавая портреты. Рейнира сидит на плечах Деймона, держащего её за бёдра и смотрящего в ту сторону, в которую указывает её палец. Эймонд едва не роняет свиток, пропахший тухлым яйцом, и с несвойственной ему робостью сворачивает пергамент обратно. … И берёт следующий. Его пальцы — длинные, испещрённые мозолями от недавней тренировки с Дейроном, который делает определённые успехи в рукопашном бою, — расправляют тонкую бумажку с… Оу. Это Эймонд ожидает увидеть в последнюю очередь. Рейнира, окружённая Золотыми Плащами, переодетая горничной, спит, положив голову, под которой покоится отданный кем-то плащ, на расчищенный от тарелок и кубков стол. Деймон находится в непосредственной близости, пьющий… эль? вино? что покрепче? «Так это правда», — проносится молнией в голове Эймонда. «Она и взаправду была на Шёлковой Улице». Рейнира изображена в более грубых мазках подобно чернильной кляксе на каждом повороте пера. Её лицо не узнать — Эймонд и не узнал бы, если бы не был уверен, что до потрясения нелепые вещи находятся в комнате Рейниры. Эти две картинки рисовали два разных человека. Хмыкая и приседая на голый морозный пол — зима никого не щадит, — Эймонд решает взять последний пергамент, настолько хрупкий, что, кажется, сожмёшь — и рассыпется. Уголки помяты, сам достаточно потрёпан, и Эймонд понимает, что это что-то… личное? сердечное? Для такой суки, как Рейнира, нет понятия сердечного. Он не мешкает. И тут же его брови стремятся вверх. …Это её портрет. В нём нет ничего примечательного, особенного или секретного — того, что могло бы очернить Рейниру в глазах отца. И всё же… Рейнира сидит возле Сиракс — какое вычурное имя для дракона! — и гладит её по морде, сморщенной в радости. Вокруг Рейниры вьются Вермитор и Вхагар, теперь принадлежащая ему, Эймонду. И он осознаёт: рядом нет Деймона. На всех других свёртках есть Деймон — неотъемлемая часть жизни Рейниры и её муж, — но на этом только она, безупречная и… добрая, настолько, что, кажется, из её насыщенных фиолетовым глаз посыпятся искры тепла. — Вот она какая, — раздаётся голос Эйгона за его спиной, а после Эймонд чувствует подле себя его пухлую руку. — Рейнира Таргариен, когда не строит из себя невесть что. Рисунок продолжает мозолить взгляд, словно выжигая его в памяти так, что потом никак и никогда не стереть. — Она ведь не всегда ненавидела нас, — продолжает Эйгон. — Было время, когда она взяла меня в полёт на Сиракс. Я тогда здорово испугался — мне было пять! И она… Ну, повела себя не так, как ведёт сейчас. Она спела мне что-то на высоком валирийском. Я не понимал ни слова, но, как ни странно, это меня успокоило. Эймонд фыркает. — Рейнира и петь? Должно быть, ты что-то путаешь. Эйгон чешет щёку, разрумяненную и пылающую, будто бы его кто-то поцеловал. А Хелейна не мешкает, когда это нужно. — Я же говорю: она была другой. Как только отец уверил её, что… трон остаётся за ней, она перестала смотреть на меня подозрительно. Иногда сама со мной сидела. Хм, — он щёлкает пухлыми пальцами, — когда была страшная гроза, а родители заперлись в своих покоях, мы с Хелейной пробрались к Рейнире в комнату. Она проснулась жутко злой и свирепой, как настоящий дракон. «Настоящий дракон», — вот как говорит о ней Деймон. — Но она не стала нас выгонять, хотя, будь я ею, непременно заслал бы обратно. Рейнира была на удивление чуткой: предложила почитать сказку об Эйгоне Драконе и Рейнис. Так мы и уснули. Мама наутро была разгневана, что мы пошли именно к Рейнире. Не любит она её. С картинок Рейнира насмешливо смотрит своими детскими чертами на них. — Она хочет трон, Эймонд. Она — первенец. Её готовили к этому всю её сознательную жизнь, после того как умерла королева Эймма. Мне понятна её позиция, но никто не захочет видеть её на Железном троне. Будь она даже единственным ребёнком короля. Эйгон тяжело встаёт и хмыкает, разглядывая листок, испещрённый кинжалами и написанными именами Алисенты и Отто. — Возможно, для нас не всё так плохо, Эймонд. Она получит корону и отошлёт нас. Не убьёт. — Мама этого не допустит, — возражает Эймонд. — Она посадит на трон тебя. Бросая свитки обратно в ящик, он яростно дёргает за шёлковую ткань, закрывающую зеркало. Отражение показывает его изувеченное, не достойное принца лицо. Глаз он так и не нашёл, как бы ни искал. Но в то же время это увечье, полученное из-за Рейниры и её отпрысков, добавляет загадку в его образ жестокого принца. Закрывая дверь в пустующую — хотя это ненадолго, он уверен, — комнату, Эймонд уходит, не задумываясь о том, что увидел.