Мидгардсорм

Мерзкий смех Алисенты и её фрейлин, похожих на таких же напудренных, несуразных кукол, раздаётся по всей зале замка. Рейнире кажется это чем-то привычным, но до поры раздражающим. Чёрные проскальзывают через зал, словно потоки ручья при сильном течении, и слегка застывают, кланяясь Рейнире со всем почтением, напоминающим присягу — как ту, что ей дали в такие далёкие времена. Когда она ещё была свободной, вольной выбирать всё, что только заблагорассудится: будь то пирожные вместо завтрака, то времяпрепровождение с Сиракс вместо заседаний Малого Совета. Кольца жмут, сдавливают удавкой пальцы, распарывая ничуть не зажившие раны — сухие и ломкие подобно веточке, сломавшейся под давлением ветра. Рейнира иногда чувствует себя этой одинокой, отбившейся от стаи веткой — усталым, изломанным механизмом. — Матушка? Эйгон — её славный сын, первенец, с которым она поняла, что значит быть целой, — трогает её за рукав чёрного платья и едва-едва тянет на себя, заставляя Рейниру наклониться. — Что, Эйгон? — А… А принц Деймон здесь будет? Рейнира зло скрежещет зубами. Кажется, она раскрошит их в пыль, но всегда стоит держать себя в руках. — Вряд ли, Эйгон, — и смягчается, видя, как поник сын, который наверняка расскажет об этом Визерису и Висенье. — Мне жаль. Ваш дедушка не слишком горит желанием видеть его при дворе. — Я понимаю, но… Он… Он наш… Рейнира качает головой. Ещё чуть-чуть — и нефритовая тиара, подарок Деймона, сдавит её голову. — Не стоит. Дедушка может услышать. Отцу всегда не столь приятно слышать, как его внуки называют Деймона «папа», «отец». Связано ли это с умершим Бейлоном, Рейнира не хочет выяснять. Эйгон выдыхает, словно преграда сдавливает его горло, а лиана обвивается и впивается острыми шипами в мягкую кожу вокруг шеи. — Будет ли шанс, что Деймон проигнорирует запреты дедушки? — с затаённой, какой-то болезненной надеждой спрашивает он и… открывает рот. Рейнире и поворачиваться не надо, не стоит, ведь, как только она оступится, всё пойдёт прахом. Она чувствует стылый воздух, обволакивающий и зиждящийся на его взгляде. Взгляде, прожигающем её напряжённо застывшую спину. — О, Визерис! — преувеличенно бодро восклицает Деймон. Его голос ложится на её кожу палимпсестом. — Как я скучал по тебе, брат! Эйгон бросается к Деймону, заставляя того сбиться с пружинистого шага. Визерис и крошка Висенья спешат к ним, и Рейнира с грустью смотрит, как руки Деймона инстинктивно накрывают головы детей, будто бы поощряя. — А вы, маленькие сорванцы, как? Успели соскучиться? Эйгон не может ничего выдать, в то время как Визерис берёт всю инициативу на себя, как истинный король. — Конечно, отец, — валирийский сбивает с толку всех, кроме Таргариенов и Алисенты, которая его хоть и знала, но недостаточно. — Мы скучали сильнее, чем в прошлый раз. Рейнира ощущает сгущающийся комок несчастья, собравшийся поперёк горла, и уязвлённо оглядывается назад. Только для того, чтобы напороться на пламенный взгляд Деймона. Тот даже не испытывает неловкости, хотя весь вид её отца кричит, что не… — Ох, дорогой Лейнор, — обманчиво воодушевлённо приветствует Деймон её мужа. Она физически чувствует накатывающую бурю. — Неужели ты выбрался из подводного царства? Лейнор рядом безрадостно мычит. — Не в тот день. Один взгляд Рейниры — обжигающий, раскалённый пламенем дракона — заставляет придворных вернуться к тому, чем они занимались до того, как в зал прошёл Деймон. Дети облепляют его со всех сторон и не позволяют отпускать. Это по-своему радует, но наобщаться они смогут вдоволь: отец его не выгнал — значит, уже и не осмелится. Рейнира, посылая Лейнору виноватую, усталую улыбку, направляется к ним, сжимая края рукавов, ощущая пронзительные, подозрительные взгляды отца на себе. — Дети, вам пора к Дейрону, — она нежно гладит их по волосам — таким же, как у их отца, стоящего и взирающего на всё с такой же острой как валирийский меч ухмылкой. — Нам нужно поговорить, дядя. И, не дожидаясь весьма нескромного вопроса, идёт к тяжёлым дверям зала. Коридоры сужаются, исчезают под напором других, совсем идентичных. Воздух совсем холоден, перекручивая органы и сдирая теплоту с разгорячённой кожи. Звуки становятся тише — так, словно льётся шёпотом в уши. Рейнира не оглядывается: в этом нет никакого смысла. Она знает, что Деймон следует за ней по пятам, тенью, испорченной и кровянистой подобно старой ране, распоротой до невозможности. Останавливаясь близ огромного окна, Рейнира расслабленно прислоняется к стене, позволив себе забыть о достойном для принцессы лице. С дядей она вполне может вести себя вольно, если не раскованно. Учитывая, что он был её мужем. — Я не в настроении терпеть оправдания, Рейнира, — говорит Деймон, сдерживая презрительный оскал. — Я рад, что ты беременна. Рейнира потрясённо открывает рот. — Я не в настроении слушать придворные сплетни, Деймон. Я не беременна, — и едва слышно добавляет, словно сбрасывая кожу: — Слава Семерым. Стоящий напротив — намного ближе, чем позволяют колющие своим жеманным приличием правила — Деймон поднимает бровь, и Рейнира видит вновь уверенную позу дяди. Очевидно, новости о её беременности всё ещё изворачивают его грудную клетку, сдирая остатки омертвевшей ткани, а с ней и остатки самообладания. Отец оказался умён в политических делах, но глуп — в семейных. Он даже не представляет, какой урон нанёс своим решением об их браке на «троих», как торжествующе переваривали и смаковали «зелёные». Трое детей. Трое всадников. «У дракона три головы». Рейнира всегда знала эти слова: в конце концов, она, отец и дядя тому подтверждение. Но дракон должен спариваться с драконом, будь он обычным или морским. А Хайтауэры ни те, ни другие. Когда отец объявил о своём решении на Малом Совете, лорды едва ли удивились. Они предполагали такой исход: Рейнира в браке должна быть Таргариен, а её дети — Таргариенами с двух сторон. И был только один человек, который мог исполнить то, что замышлял отец. Вряд ли и Рейнира, и Деймон были счастливы в роли обычных сосудов для будущих королей. Однако они счастливые родители… Она счастливая; про Деймона сказать такое никто не в силах. Он не женился повторно, хотя имел на то благословение короля. Возможно, это связано с дробящей… любовью (ли?) к детям, их чувствительному восприятию, которое он не хочет ломать ещё больше. Им хватает того, что отцом они обязаны называть совершенно другого человека. Сглатывая и ощущая на кончике языка вкус, подобный раскрошившейся мозаике пепла, Рейнира морщится и пытается выдавить из себя хотя бы слово, но лёгкие ощутимо сдавливает, лишает воздуха. — Я не собираюсь здесь задерживаться дольше положенного, Рейнира. Его голос всё ещё несправедливо мягок, ласков и заставляет её возвращаться в прошлое. Сердитый взгляд горящих праведным пламенем дракона глаз заставляет Деймона помолчать. — Эймонд просит руки Висеньи. Эти четыре слова проносятся стрелой — отравленной, безупречно острой и вдавливающей в пол своей тяжестью. Как корона, которая давит на голову монарха. Все кровавые сцены того, как Рейнира лишает ублюдка последнего глаза, мелькают в сознании, заставляя подбочениваться и вгрызаться в собственное горло, лишь бы не исполнить задуманное. — Висенью? — Деймон опасно-тихо повторяет за ней; мурашки поневоле прокатываются маслом по коже. — Этот ублюдок требует руки нашей малышки? И Деймон прав: Висенье едва ли исполнилось восемь, тогда как Эймонд отметил свои четырнадцатые именины. Эта мерзкая сука Алисента надоумила своего выродка, Рейнира уверена. — Проблема в том, что по традициям, — она кривится, её желудок скручивается в крепкий узел, — он должен был просить либо тебя, либо меня… либо Лейнора. Она намеренно игнорирует то, как Деймон едва дёргает глазом на имени её нового мужа. — И? — Он обратился напрямую к королю, — её голос дрожит. — Отец, конечно, увидит в этом смысл! Деймон, Висенья никогда не должна стать женой этого ублюдка, ты понимаешь? Его бровь изгибается. — И что ты хочешь, чтобы я сделал? — шипит он. — Если Визерис что-то решил, то нет никакого человека, который отговорил бы его. — Я не… Я прошу тебя поговорить с ним. Если не дать прямой отказ, то хотя бы повременить с помолвкой. Пройдёт время, и я найду ей хорошего, воспитанного юношу, который будет на руках носить нашу дочь. Просто… Договорись о времени. В конце концов, амбиции Алисенты должны на тот момент иссякнуть. Деймон не задерживается с ответом, но видно, что его выворачивает от одной только мысли, что Эймонд и их маленькая Висенья… — Если Визерис не остановится на «нет», боюсь, Алисенте и Отто придётся снова заказывать протез. Рейнира хмурится. — Не так громко, Деймон. Нас не должны… Её течение слов прерывается громким кашлем, таким знакомым и оттого ненавистным. Отец. — Рейнира, возвращайся к мужу! Громкий глас отца разносится по всему коридору, заставляя Рейниру сжаться. Она снова чувствует себя нашкодившим котёнком, как бывало в детстве. — Удачи, дядя. Она едва опускает голову, отдавая уважение члену королевской семьи, но не кланяется королю, проходя мимо него и устало бросая взгляд на его располневшее лицо, покрасневшее от изобилия вина и пирожных. — Ты должна быть подле Лейнора, Рейнира. Он твой муж — и пред богами, и пред законом. Рейнира останавливается, раздираемая немыслимой злостью, яростью и гневом. Как он может? Отец знает, что Лейнор… не рад тому, что произошло с его, её, их жизнями. Что он ненавидит, когда ему напоминают про долг, который терзает их обоих. Лейнор давно понял, что рожать Рейнира от него не желает, а тем паче делить постель. — Разве я не рядом с мужем? Отец — нет, уже полностью король — прищуривается от дерзости. Но Рейнира не боится. Не боится правды, которой король страшится, именно поэтому её дети считаются всего лишь внучатыми племянниками Деймона. — Что… — Как хотите, ваша милость, — она щёлкает кольцами на пальцах. — Я вернусь ко второму мужу. — Не помешало бы ещё одарить мужа детьми, — бросает хлёсткое вслед король. — Тогда пусть ищет себе другую жену, — вновь огрызается Рейнира, уже не боясь открытой злости. Он уже принял решение — это видно по его покрытой поволокой глазам. Он благословит помолвку Эймонда и Висеньи, её маленькой девочки. Что-то гневливое, безобразное, уродливое омывает её желудок, заставляя тошнить и скривиться. — Хватит, Рейнира! — говорит король. Его лицо искажено от недовольства. — Ты будешь послушной дочерью и выполнишь свой женовий долг! Ей хочется кричать. Крушить и уничтожать. Сесть на Сиракс, взять с собой детей и улететь на Драконий Камень — наблюдать за кончиной короля вдали от умызганного лизоблюдством двора. Сдирать с себя кожу, царапать ногтями ключицы и грудь, лишь бы эта невыносимо огненная боль ушла восвояси. Но единственное, что она может сделать, — это посмотреть на Деймона, передавая ему всю мольбу о судьбе их Висеньи и уйти, даже не пытаясь сделать это грациозно, как и делает Алисента, когда король наглухо «запахивается». Возвращаясь, Рейнира видит Эйгона в окружении Визериса и леди Дейнейры Веларион, с которой обручён. А Висенья стоит напротив Дейрона — слишком правильного и невинного для того, чтобы быть сыном хайтауэрской стервы. Рядом с ним тучей, надвигающейся грозой, недвижимой скалой нависает Эймонд, смотря на Висенью, как волк — на кусок свинины. — Висенья, мы уходим, — она выдёргивает дочь из неприятной компании, но Висенья выглядит лишь смущённой и немного покрасневшей от танцев. Забрав Эйгона и Визериса и оставив леди Дейнейру на попечение Корлиса, Рейнира поторапливает детей в их комнаты. — Но, матушка… — Вам пора в кровать, Эйгон. — Мне десять! Рейнира ласково треплет сына по серебристым — с примесью золота от дедушки и бабушки — волосам. — Но не пятнадцать. Эйгон дуется, и по обыкновению за ним следуют остальные, заставляя Рейниру слегка улыбнуться. *** — Где дети? Деймон появляется внезапно, оттого Рейнира на секунду теряется, остановившись от крепления седла к рокочущей Сиракс. Хотя это и неудивительно, ведь дядя всегда умел подбираться тихо и незаметно. — Где дети, Рейнира? — повторяет он. — Грозовое Облако ещё маловат, чтобы летать с всадником. — Мммм. Они не летят со мной. Она старается не смотреть на него, занимаясь седлом. — Приедут после? Превосходное решение. Его тёплый тон должен настораживать, но не в том случае, когда он говорит про детей. Поэтому Рейнира крепче цепляется за кожаные ремни. И старательно прячет взгляд, лишь бы он не увидел боль и раненого дракона, мечущегося в поисках пристанища. — Они не приедут. Его милость… Король наложил запрет. Такой же, как и… Она неловко жмёт плечом, не говоря витающие в воздухе слова: «…он не подпускает меня так же, как и тебя». — И ты смирилась? — напряжённо двигается ближе Деймон, беря в грубую, мозолистую ладонь её толстую косу. Рейнира вскидывает голову. — Я никогда не смирюсь с тем, что меня просто использовали и разлучили с моими детьми. Не знаю, как, но… Я верну их. Они не будут вечно находиться подле хайтауэрской подстилки. Я не позволю. Деймон хмыкает, как если бы она снова была шестилетним ребёнком, который вызывает только смех своим поведением. — Он король. — Он не только король. Щёлкает застёжка, седло прикреплено. Рейнира мешкает, но в конце концов ловко вздевает ногу в стремя и перебрасывает другую, цепляясь руками за переднюю луку. — Я верну детей, и тогда, возможно, ты сможешь видеться с ними больше, дядя. Если… ты сам этого захочешь. — Я приезжаю сюда только ради вас. У Рейниры сердце поджимается от «вас». Он… скучает и по ней? Это невозможно. У него есть Мисария. — Я признательна, что дети для тебя не обуза или какой-то трофей. Что ты их любишь. Это много значит для меня. И для них. — Они мои дети. Разве можно предположить, что они мне безразличны? «Да» — Конечно, нет, дядя, — Рейнира подбирает поводья и смотрит в дальнее окно комнаты Висеньи. Безусловно, её дочь не отлипает от рамы так же, как и Эйгон с Визерисом. Это окно — упаси всех Семеро — открывается. И где служанки, когда они так нужны? — Мама! — кричит Эйгон. — Не уходи! Рейнира кривится, опуская лицо вниз. Сердце вновь горит, крошится в безликую пыль, обуревая душу на страдания. Как она может улететь, зная, что дети нуждаются в ней? — Не волнуйся, Эйгон, — через силу улыбается Рейнира. — Ваш отец останется с вами. Эйгон слишком проницательно для своих десяти смотрит на Деймона. — Он всегда уходит! Как и ты! Король развёл их, после того как родилась Висенья, но он и представить себе не мог, какую травму нанёс её детям. За это Рейнира никогда его не простит, никогда. За это король навсегда останется королём, а гордое звание отца — которое он носил с честью, когда Рейнира окрепла достаточно, чтобы выжить, — канет в небытие. Она кривит губы, помазанные спелой клюквой, обожавшейся королевой Эйммой. И игнорирует крики детей настолько, насколько это вообще возможно, когда Сиракс расправляет могучие крылья и взмывает в воздух, неся Рейниру в заточение на Драконий Камень. Решётка захлопывается.