На гребне волны

      Когда Хана на протяжении нескольких первых недель, как пошла на уроки по сёрфингу, заливала ему в уши о невероятно горячем, симпатичном, улыбчивом, отзывчивом и вообще идеальном парне, Чимину надо было не игнорировать её слюнявые восторги, а вникнуть в их причину. Тогда сейчас он бы не попал в эту дико неловкую ситуацию. Кто же знал, что тот парень, на которого Хана запала полгода назад и с которым у них по неизвестной Чимину причине ничего не сложилось; тот самый инструктор по сёрфингу, ради которого она полюбила и соль в волосах, и песок в купальнике; и чьи фотки практически в стиле ню, потому что от воды плавательные шорты липли к коже и не скрывали ничего, она постоянно пыталась ему показать на своём зацелованном и обмусоленном телефоне — это Чон, мать его, Чонгук. Чимин видит сначала его, высокого загорелого блондина с набитым рукавом на всю правую руку — и, кроме него, не видит никого, будто его взгляд, как примагниченный, сразу останавливается и не может больше сдвинуться. Только спустя время, отойдя от первого шока, он замечает Хану, которая весело с Чонгуком переговаривается и смело шлёпает его не только по плечу, но и по животу и накачанным сиськам, что обычно себе позволяет только с Чимином. Потому что они друзья детства, бывшие недолюбовники, и в принципе Чимин девочек не обижает, иначе сестра давно бы огребла. Хана в раздаче стояла бы следующей. Первым порывом хочется резко развернуться, пока их ещё не заметили, и позорно сбежать. Но Хосок, завидев подругу, уже радостно машет ей рукой и кричит, привлекая внимание: — Эй, Хана, привет! Не только Хана оборачивается на его оклик, но и Чонгук. Между ними больше двадцати метров, но Чимин точно знает, что Чонгук смотрит на него. Не похоже, что он рад, но и удивлённым его тоже не назовёшь. А Чимин вот, чёрт возьми, поражён этой встречей в самое сердце, которого у него нет, но при виде Чонгука оно вдруг предательски начинает биться чаще. Вынужденное сближение с ним — настоящая пытка. Тем более, что на Чонгуке только эти чёртовы плавательные шорты и больше никакой другой одежды. И его тело не стало выглядеть хуже с момента их последней встречи, а вот Чимин не мог нормально питаться, спать и тренироваться, и его любимые пляжные брюки внезапно оказались ему велики. Это утреннее открытие его сильно напрягло и расстроило. Хотя напряжение и огорчение — это единственное, что он испытывает с тех пор, как они с Чонгуком расстались на том частном пляже. А теперь встретились вновь уже на другом, и Чимин не знает, что он толком испытывает: и неправильную радость, и какого-то чёрта вину, и ужасную тоску, и одни сплошные сожаления, и бесконечное раздражение, и, и… и просто всё вместе. Целый вихрь эмоций поднимается внутри, но на застывшем маской лице Чимина не дёргается ни единый мускул. Со спокойным, даже скорее равнодушным видом он подходит следом за Хосоком, который сначала радостно и бурно приветствует Хану, а потом наконец полноценно знакомится с Чонгуком, активно пожимая ему руку и представляясь тем парнем, кого Чонгук видел много раз у Паков дома. Чонгук искренне улыбается, но сказать, что Хосока запомнил, не может: всё его внимание было всегда приковано к одному-единственному человеку. Как и сейчас. Его глаза то и дело слетают на Чимина, вскользь, и он намеренно изображает максимальное спокойствие и равнодушие, словно бы и не его съедает какая-то по-детски выраженная обида. И нет, не за то, что Чимин не принял его чувства, а за то, как поступил позже. Да, Чонгук ни на что особо не рассчитывал, делая своё смелое признание, он шёл ва-банк, испытывал свою удачу. И если так посмотреть, она ему и правда улыбнулась: он цел и невредим, ему не разбили лицо в первые же секунды и не лишили детородных органов. Всё на месте. Только вот сначала его бросили на парковке, а после и вовсе выставили его вещи за ворота особняка Паков. Когда Чонгук приехал, а его даже не пустили на территорию, молча вручив всё, что ему принадлежало и что он оставил в доме для прислуги, внутри неприятно кольнуло настолько, что почти до слёз. Даже если Чимин не готов был принять его чувства, он натурал или Чонгук просто не в его вкусе, поступать так — неправильно, грубо и неуважительно. И неважно, что Чонгук не соответствует его статусу — любой человек заслуживает уважения! И сейчас Чонгук решает вести себя иначе. Нет, его не отпустило, и при виде Чимина по-прежнему желудок скручивает тугим узлом. Но он выбирает тактику безразличия. Он не богат, не влиятелен, но не на помойке себя ведь нашёл. Чонгук одаривает лучезарной улыбкой Хосока, укладывает на плечо Хане руку и периодически её прижимает к себе ближе, что девушке откровенно нравится и она этого не скрывает: ведь ей завидуют тут все барышни, которые не знают, что Чонгук не на их лагерь играет. Действует он наигранно. Два балла, Чон Чонгук, за актёрскую работу. Вот только это и правда работает на Чимине. За очками направления его взгляда не видно, но Чонгук может поклясться, что он глаз не сводит с его руки, которая уже опустилась на талию Ханы. И челюсти Чимина сжимаются всё сильней, как и кулаки, спрятанные в карманы брюк. — Так прикольно, что мы снова встретились тут! — искренне восхищается Хосок, а Чимин думает, что проклят. Хотя, возможно, в этот раз высшие силы ни при чём, и всё дело в его злопамятной и хитроумной подруге… — Погоди-погоди, вы что, знакомы?! — не верит Хана, удивлённо распахнув глаза. — Чонгук подрабатывал в моём доме, — с каменным лицом озвучивает фактическую информацию Чимин, смотря куда угодно, лишь бы не на Чонгука. И тот тоже старается не смотреть, но выходит… не выходит вовсе. Чонгук почти физически заставляет себя отводить взгляд. Он будто наркоман в завязке, стоящий в паре метров от своей дозы: рука едва не тянется сама собой. И снова хватается за Хану, будто та его спасательный круг или какой-то отрезвитель. Чересчур крепко сжимает кожу на её плече, и девушка недовольно пихает его локтем в бок, приводя в чувства. Чонгук тут же ослабляет свою хватку, но руку не убирает, а Хана и не настаивает: ей приятно чувствовать его прикосновения, когда он их, конечно же, контролирует. — О, обалдеть! — наигранно восторгается она. Чимин глядит на подругу исподлобья, сняв с лица солнцезащитные очки, а в ответ получает лишь ослепительно фальшивую улыбку. Сучка. Специально же всё подстроила — на лице написано. Они читают друг друга, как открытые книги. Он ни капли не верит её паршивенькой актёрской игре. И уже заранее начинает подозревать неладное. Что она задумала, пригласив их сюда якобы в качестве моральной поддержки? Это первый её официальный заплыв, она будет соревноваться за первое место среди девушек. И Чимин и Хосок правда приехали, чтобы поддержать подругу. Но встретить здесь и Чонгука — слишком для случайного совпадения. Чимин напряженно хмурится, просчитывая варианты, как так вышло, что Хана полгода ходит на занятия к Чонгуку, а пару месяцев назад тот вдруг устроился на работу в его дом, будто, мать вашу, свет клином на Чонгуке сошёлся и все другие парни, увлекающиеся сёрфингом и ищущие подработку, в многомиллионном городе на хрен вымерли. Хотите, чтобы Чимин в это поверил? Но они поговорят с Ханой позже. Он не хочет портить ей боевой настрой разговором, который точно перерастёт в их привычную за столько лет ругань. Выяснение фактов и обстоятельств, которые снова столкнули Чимина и Чонгука, могут подождать. — Так круто, что все уже друг с другом знакомы! — возбуждённо хлопает в ладоши Хана. — Мне не терпится начать! Вы же тоже хотели попробовать? Гук-а согласился позаниматься с вами отдельно от остальных, будет вашим персональным инструктором, — она весело им подмигивает и убегает, зазывая их за собой. Это её «Гук-а» режет Чимину слух. Он сжимает челюсти, провожая подругу убийственным взглядом, которым стреляет ей в спину, но, увы, она не падает замертво. «Гук-а». «Гук-А», мать его! В каких они вообще отношениях, что она зовёт его так?! Разве не Хана ему ныла, как жизнь несправедлива, раз они с Чонгуком не предназначены друг для друга и не могут быть вместе? Но сёрфинг в итоге не бросила. Получается, они этот период преодолели и всё-таки сошлись, о чём подруга каким-то чудом умолчала? Чимин впервые в жизни испытывает порыв закатить сцену ревности, как обычно делает это сестра, и еле сдерживается от желания заглянуть в бесстыжую физиономию Чонгука и увидеть, есть у этого парня совесть вообще или нет? Его так и подмывает наехать и потребовать объяснений, какого чёрта тогда было между ними в ту ночь на побережье, раз Чонгук уже скоро как полгода мутит с его бывшей? Это полный абзац. Но Чимин не делает ничего: проходит мимо Чонгука, как мимо пустого места, даже не взглянув на него ни разу, и следует за Ханой к двухэтажному деревянному дому на сваях, в котором расположены ресепшн, комната отдыха, кафе, уборные, душевые и раздевалки, где можно переодеться и оставить свои вещи. — Давай на «ты»? — доброжелательно предлагает Хосок Чонгуку, возвращая себе его внимание, когда тот смотрит вслед ушедшим Хане и Чимину. Чонгук не сразу слышит вопрос, реагирует, как заторможенный. Делает глубокий вдох — и так хочется почувствовать Чиминов запах. Тот самый, который он чувствовал всего несколько раз, но ему хватило, чтобы лёгкие им пропитались. Но мнущийся на горячем песке рядом Хосок всё же возвращает его в реальность, деликатно кашлянув, якобы прочистив горло. От Хосока не ускользнула странная напряжённость между его другом и Чонгуком: только идиот не заметит, как между ними воздух едва не искрился. Ещё Хосок знает, что Чонгук у Паков больше не работает, но не знает причины, по которой договор был расторгнут: Чонгук сам захотел освободиться пораньше, устав? Хосоку остаётся только гадать. У Чимина спрашивать бесполезно: тот если и ответит, то только для того, чтобы открытым текстом послать его на хер. — Да, я не против, — наконец отвечает Чонгук. Хосоку неважно, младше Чонгук или старше. Он давно ассимилировался под американскую культуру общения, и когда ехидный Чимин в шутку зовёт его «хёном», аж передёргивается, вспоминая, что ему в этом году стукнет тридцатник. Говорят, после тридцати жизнь заканчивается. Жизнь Чимина, вероятно, закончится уже сегодня. Он сам не знает, почему так хотел сюда приехать — не из-за Ханы, она была лишь предлогом. Он скучал по океану? По своим воспоминаниям? По Чонгуку? Надо было остаться дома и поработать, переключить голову на более важные дела, чем бессмысленные и безрезультатные размышления о том, что было, но ушло; и как бы всё могло быть, но уже точно никогда не будет. Они с Чонгуком поставили все точки над «i» в тот вечер. И Чимин не собирался с ним встречаться больше никогда. И всё же… Чонгук не выходил из его головы ни на секунду, как какое-то наваждение. Чимин им будто одержим. Он думал, его начало отпускать, но увидел его снова и… Всё бесполезно. Он уже проиграл: бороться бессмысленно. Растерянный и подавленный, он едва ли слушает, что говорит ему Хана, проводя мини экскурсию: она с таким восторгом и энтузиазмом рассказывает об этом месте, будто построила и организовала его сама. Видно, что ей здесь правда нравится. И Чимину тоже могло бы понравиться, если бы не Чонгук. Если бы он не родился Пак Чимином; если бы они встретились при других обстоятельствах; если бы, если бы… Его уже от этого тошнит. Чонгук проделывает то же самое с Хосоком. Увлечённо рассказывает, что где, про разновидности сёрфбордов, про разные техники, показывая наглядно на тех, кто сёрфит сейчас в океане, на тренировочном участке в воде. Держится стальным солдатиком, не смотрит на Чимина, потому что, если взглянет, снова пропадёт, и пойдёт вся его фальшивая безразличность камнем ко дну. Хосок внемлет ему почти с открытым ртом, видно, что ему правда интересно. Он периодически задаёт какие-то вопросы, на которые Чонгук охотно отвечает. Ведущий соревнования по громкой связи оглашает о начале подготовки к первому этапу заплыва и приглашает всех участников пройти к своим доскам. Чонгук улыбается Хосоку, извиняется, кланяясь на автомате, последний раз бросает взгляд на Чимина и забирает с собой Хану. Со стороны может показаться, что он Чимина впервые увидел и знать не знает, кто перед ним. Абсолютно безразличный ему человек. Но на деле у него потеют ладони и внутри едва не холодец. Хана уговорила его тоже участвовать, хотя Чонгук не хотел: он уже третью неделю в себя никак прийти не может, какие соревнования? Но Хана убедила его, что именно дух соперничества и заряд адреналина, а также щедрая порция эндорфинов Чонгуку обязательно помогут. И он ей зачем-то поверил. Но на деле план Ханы оказывается откровенно хреновый, потому что ничего не меняется, а становится только хуже. А им ещё плыть. Чонгуку плевать на соревнования и победу в них. Ему бы просто не утопиться там, потому что с каждой секундой это желание становится почти нестерпимым. Это не способ всё наладить, это пытка… В чистом виде. Хана и Чонгук готовятся к соревнованиям вместе с другими участниками, а Чимин и Хосок, как зрители, занимают места на лежаках, специально расставленных вдоль берега в качестве импровизированных трибун. Хоть они и оделись, как простые смертные, в максимально неброскую одежду, сняв с себя все дорогие аксессуары, на них всё равно периодически косят, пытаясь решить для себя, кто они и что тут забыли, потому что очевидно, таким, как они, тут не место. Они выглядят настолько дорого и идеально, что кто-то их уже тайком снимает на камеры, думая, что они селебрити на отдыхе. Но им не привыкать к назойливому и неприятному вниманию. — Я даже не знал, что твой садовник… — начинает Хосок, и Чимин его моментально исправляет: — Бывший садовник. Хосок теряется от холодности его тона и уже неуверенно продолжает: — Что твой бывший садовник — инструктор Ханы. — Я тоже не знал, — голосом Чимина можно замораживать лёд в стакане. Он так и не рассказал другу о том, что случилось в тот день, потому что пообещал и себе, и Чонгуку стереть его из своей памяти: всё, что случилось с Чонгуком утром, и всё, что произошло между ними вечером. Но сейчас не думать и не вспоминать об этом не получается. Чимин правда пытается расслабиться, но не может. Он скрывает направление взгляда за солнцезащитными очками, и Хосок может думать, что следит он за Ханой, но на самом деле не сводит глаз с Чонгука. Как тогда. Как и всегда. — Я обещал Хане её снять, — говорит Хосок, доставая из сумки камеру, которую принёс с собой. — Пойдём? — Иди, я останусь здесь, — отказывается Чимин. Не хочет приближаться к Чонгуку ближе, чем на расстояние пушечного выстрела. Он не знает, что произойдёт, когда они сблизятся. Чимин настолько измотан морально и физически, что способен на какую угодно глупость. Он хочет Чонгука вернуть. Хочет сделать его своим и только своим, согласившись принадлежать ему одному и больше никому. Хочет подойти, схватить его и на глазах у всех этих людей поцеловать. Хочет рыдать у него на груди и умолять о прощении и втором шансе. Но его не будет. Чимин сам себе его никогда не даст. Решение Чонгука отпустить, заставить вернуться обратно на волю — единственно верное. Чонгук не сможет жить в клетке. Стоит только посмотреть на него, увидеть, как он счастлив, ловя ветер и волну; стоит только представить, что Чимин его этого лишит, а взамен ничего дать не сможет… Он не сожалеет о том, что Чонгука оттолкнул. Сожалеет лишь о том, что не решился ему тогда отдаться — он бы умер после, и сейчас ничего не болело бы и не ныло так сильно, скручивая внутренности в морской узел. Чимин всё-таки приходит к пирсу, который заняли самые ярые болельщики и с которого лучше всего видно участников, по очереди выходящих в океан, чтобы поймать самую лучшую свою волну и продержаться на ней дольше остальных, не забыв порадовать зрителей умопомрачительными финтами. Девушки выступают первыми, пока волны ещё не такие большие и океан не разыгрался. Чимин ищет глазами Хану, чтобы её подбодрить, но находит только Хосока. Его камера направлена на воду, и он понимает, что Хана уже там. Соревнования по сёрфингу действительно зрелищные. И опасные. Чимин восхищается смелостью и безрассудством подруги, но отчаянно хочет вытащить её обратно на берег и строго-настрого запретить столь безответственно рисковать своей жизнью. Как и в любых соревнованиях, решает их исход не столько мастерство, сколько удача. Хана ловит большую волну и балансирует на ней рекордное время, прежде чем в самом конце всё-таки теряет равновесие и падает в воду. У Чимина сердце ухает в пятки: он перестаёт кричать, свистеть и скандировать и замирает на бесконечные секунды, пока Хана не выныривает. Смеется и поднимает сжатые в кулаки руки вверх в победном жесте, слыша одобрительные крики с берега. Она выходит на него победителем и, бросив доску, тут же обнимает Чимина, который поспешил ей навстречу. Хана мокрая, солёная, но такая счастливая, что он сам обнимает её крепче, прижимая к себе, наплевав на то, что одежда промокнет. Высохнет. — Ну ты крутая! — Хосок обхватывает руками их обоих в лучших традициях их дружеских спонтанных обнимашек. — Ты заснял? — голос у Ханы сиплый, но глаза горят огнём. Дай ей шанс, она бы снова отправилась покорять волны. — Всё заснял! — торжествует Хосок. Сохранил прекрасные воспоминания на долгую память. Чимин первым замечает Чонгука: чувствует его приближение до того, как видит. Хана улыбается от уха до уха при виде него: знает, что её идут заслуженно хвалить и ею будут восхищаться. А Чимин тут же застывает в напряжении. Готовится к худшему: что Хана сейчас с разбега бросится Чонгуку на шею и засосёт его на эмоциях. Но вместо этого они только обнимаются. Чимин быстро отворачивается, чтобы этого не видеть. Хосок это замечает. Снова теряется, чувствуя резкую смену в настроении друга — не первую за последние часы, что они тут. Чимин будто никак не может решить, засмеяться ему или заплакать. Он постоянно поджимает губы, и за солнцезащитными очками выражения его лица толком не разобрать. Хосок задаётся вопросом, что происходит и насколько всё плохо? Может быть, не стоило им сюда приезжать? Но кто знал, что здесь будет Чонгук. И кто знает, что между ним и Чимином такого случилось, что на обоих лица нет — хотя они всячески стараются это скрыть с попеременным успехом. Чонгук по-прежнему не выпускает Хану из рук. И уже кажется, что не столько, чтобы вывести Чимина на какую-то эмоцию, сколько для себя лично: он не знает, как иначе выдержал бы столько времени находиться к Чимину так близко и не хотеть до него снова дотронуться, сделать хоть что-то, чтобы вновь почувствовать его тепло. И запах. Да, возможно, со стороны может показаться, что Чонгук крепкий парень, как телом, так и духом, но только не рядом с Чимином. К нему у него какая-то нездоровая слабость. И у Чонгука нет этому объяснения — подобное с ним впервые, чтобы от одного существования другого человека мозг отказывался функционировать, а потому он понятия не имеет, что делать в такой ситуации. Но старается, как может, делать вид, что ничего у него внутри не переворачивается, стоит взгляду в который раз слететь на стоящего рядом Чимина. Чонгук тараторит без умолку, направляя все свои нервные излияния на подругу, одаривая её чрезмерно щедрой порцией комплиментов. Нет, безусловно, она их заслужила и большая молодец, но даже идиот заметит, что он самую малость перебарщивает. — Нам нужно это отпраздновать! — хлопает в ладоши Хосок, прерывая череду комплиментов и объятий, видя, что Чимину уже совсем дурно, хоть он и мужественно держится. В стороне. — Я угощаю! И ты тоже давай с нами. В этом успехе и часть твоей заслуги, — обращается он к Чонгуку, который не ждал приглашения. — Большая часть, — смеётся Хана, по привычке обнимая Чона за талию со спины и приваливаясь к его плечу — она всегда так делает, когда устаёт на занятиях и ей требуется надёжная опора, чтобы перевести дух и отдохнуть. Ну а ещё можно позлить и вызвать зависть у других девушек, которые так не могут: а она готова поспорить, что каждая мечтает не только Чонгука полапать за его волнительно тонкую талию, но и покрепче сжать её между ног, если доведётся. Но, понятное дело, что не в их случае. А вот у Чимина шанс есть, если он всё не проебёт. Но Чимин внезапно молча разворачивается и уходит. — Эй, ты куда? — пугается Хосок, а Хана невольно хмурится. Она не первый час пытается разобраться в реакции Чимина, но до сих пор не знает, что думать. Чонгук ведёт себя не лучше: он столько её не трогал за полгода, сколько за сегодня. Что не так с этими двумя? — За водой, — коротко отвечает Чимин, не обернувшись. Чонгук невольно прослеживает глазами за Чимином, осекаясь в последний момент, чтобы не было слишком откровенно. Возвращает свой взгляд обратно, пересекаясь с Хосоком; понимает, что тот всё видел и, вероятно, что-то понял, и вдруг решается: — Обычно по случаю соревнований после всегда организовывают пляжную вечеринку, — говорит Чонгук, снова по-хозяйски закинув руку на плечи Ханы. — Присоединяйтесь к нам, — приглашает и старается улыбаться не так нервно. — Да, точно. Приходите сегодня в восемь. Все собираются здесь, на пляже, — вспоминает Хана. — Как раз и отпразднуем, — подталкивает Хосока кулаком в плечо. Выбирается из-под напряженной руки Чонгука и щиплет его за бок. — Ну что, сенсей, твой следующий выход, — улыбается она Чонгуку и поднимает руку, чтобы дать ему пять. Хочет его приободрить, чувствуя его нестабильное состояние. Она уверена: как только Чонгук подчинит себе волну, он сразу почувствует себя лучше, даже если сейчас он в это не верит. — Сделай их там всех. Покажи, кто тут папочка. — Боже, Хана, — смеётся Хосок, краснея за подругу. Но Чонгук, похоже, к столь фривольной манере общения за полгода привык. И Хана ему нравится. И он знает, что когда-то она нравилась и Чимину. Хана никогда в подробности отношений десятилетней давности не вдавалась, но очевидно, что они с Чимином остались хорошими друзьями. И Чонгук пребывает в растерянности. Если не из-за ревности к Хане Чимин реагирует так остро на их общение и тактильный контакт, значит, из-за него?.. Да нет, невозможно. Невозможно же, да? Но именно для этого он пригласил Хосока и Чимина на сегодняшнюю вечеринку: ему необходимо проверить, убедиться в собственных догадках и наконец поставить в этом вопросе точку. И если он окажется прав и Чимин правда к нему что-то испытывает, то это будет хорошей местью за то, что Чимин ничего не сказал, а потом отверг и сразу же нашёл утешение в какой-то девице. Чонгук приревновал, сильно и по-настоящему, когда увидел фотографии Чимина в обнимку с очень красивой девушкой, на какой-то очередной пафосной вечеринке. И ладно бы фото, так нет, ещё и видео: Хана постоянно зависала в своём телефоне, листая фотографии и короткие ролики, и всё жаловалась на отсутствие вкуса у бедняжки, что платье совершенно ей не идёт и тому подобное. А Чонгук глядел, как завороженный, на то, как руки Чимина мягко обвивают тонкую женскую талию и как пронзительно и с обожанием он смотрит на свою спутницу. Внутри кольнуло так сильно, что Чонгук не смог удержаться и впервые едва не нагрубил Хане, сказав, что порой она ведёт себя отвратительно. Просто не смог иначе, в голову ничего не пришло, чтобы как-то оправдать свою резко вспыхнувшую злость. Если он Чимину не безразличен, быстро же он нашёл Чонгуку замену — и пары дней не прошло с момента, как они расстались на том злосчастном пляже. И поэтому Чонгуку хочется немного отомстить. Всего лишь маленькая шалость в виде незначительной провокации, а там будет видно, что к чему. Если же он ошибается насчёт Чимина, пусть так… Что ещё он может сделать, когда ему не дают даже приблизиться и делают вид, что его вообще не существует? Ведущий объявляет о подготовке следующих участников, и Хана подталкивает Чонгука, чтобы тот шёл готовиться. Он кивает Хосоку и подмигивает подруге, а после направляется к стойке с сёрфбордами. У самого берега его кто-то ждёт: рыжеволосый парень машет ему и уже держит Чонгукову доску. На солнце рыжие волосы выглядят ещё ярче, словно огнём горят, и это не ускользает от зоркого взгляда Хосока. — Кто это? — щурится, чтобы разглядеть, спуская чуть по носу солнцезащитные очки, спрашивает у Ханы. — Кто? — Вот тот огонёк, — показывает на стоящего вдалеке, у берега, парня. — А, это Мин Юнги. Лучший друг и одногруппник Чонгука. Они вместе сёрфят, — отвечает Хана и почти смеётся, когда наконец поворачивает к Хосоку лицо. Тот смотрит на Юнги, не отрываясь и почти слюни роняя — ещё бы сглатывать начал. — Ты осторожнее, а то сейчас глаза сломаешь, — всё-таки прыская смехом. Хосок тут же дёргается, приходя в себя, и поспешно отворачивается, поняв, что конкретно залип и выпал. На его памяти с ним такого раньше ещё не случалось. Неужели старость таки подкралась незаметно? — Юнги, говоришь, — тихо, себе под нос. Не сказать, что с такого расстояния Хосок многое разглядел, но ему даже просто из любопытства стало интересно посмотреть на этого вызывающе яркого друга Чонгука поближе. И всё последующее время Хосок невольно ищет в толпе жгучую макушку, пока Юнги не оказывается к ним совсем близко, переодетый в гидрокостюм и заглаживающий назад свои огненные и влажные волосы. Хана сказала, что у Юнги заплыв после Чонгука, и Хосоку теперь хочется увидеть этого парнишку на доске. Слишком уж он притягивает к себе взгляд, как магнит, а Хосок будто не может этим чарам противиться. Хана говорит, что ей нужно зафиксировать свою победу у судей, сдать инвентарь и нестерпимо уже хочется принять душ, а потому отправляет Хосока на импровизированные трибуны для зрителей, заверяя, что попробует успеть до того, как Чонгук начнёт. Чимин к ним не возвращается. Он идёт на пирс, чтобы оттуда наблюдать за Чонгуком. Он не собирается прыгать, кричать, хлопать в ладоши. Просто стоит неподвижно в хаотичном скоплении людей, теряясь среди них, да и с такого большого расстояния Чонгук бы никак не смог его разглядеть. Но Чимину это и не нужно. Он хочет остаться незамеченным. Ни к чему Чонгуку знать, что он следит за ним, не смея отвести глаз ни на секунду, чтобы ничего не пропустить. Объявляется начало, и ведущий ведёт отсчёт до старта. Чонгук седлает доску и готовится к заплыву, несколько раз оборачиваясь туда, где сидят Хосок, Хана и… Чимина Чонгук не видит. Ищет глазами, лихорадочно бегая взглядом по лицам, но так и не находит. Тягостно вздыхает и кусает губу: ему бы хотелось, чтобы Чимин остался и посмотрел. Внезапно хочется выиграть и посвятить эту победу Чимину, может быть, вызвать у него восхищение или даже гордость. Но эта победа ведь ему может быть и не нужна. Как и сам Чонгук. Глупо ведь, да? Последние секунды, и Чонгук ложится на доску, уверенно перебирая руками. Набирает скорость и доплывает до лайн-апа как раз в тот момент, когда близится крутая волна. Он выдерживает короткую паузу, мысленно считая секунды и подгадывая нужный момент. Три… Два… Один… Он резким движением, будто выталкивает сам себя, подпрыгивает и встаёт на доску. Волна стремительная, закручивается в трубу, внутри которой рассекает водную гладь сёрфборд. Чонгук слегка подгибает колени, почти приседая, и ведёт ладонью по изумрудного цвета водяной стене, чувствуя всю её мощь. Сумасшедшие ощущения. У него получилось покорить эту волну, эту стихию. Когда он в воде, всё остальное неважно, не нужно, не обязательно. Наверное, это опять жара. Но Чимина ведёт. От того, какой Чонгук сильный и стремительный. Даже на расстоянии в сотню метров он заводится от одного его вида с полоборота. Убирает руки в карманы брюк, чтобы заранее скрыть возможную реакцию своего тела, и продолжает смотреть, зная, что лучше этого не делать. Но когда он мог остановить себя? Никогда. Чонгук идеально выплывает, даже не сорвавшись с доски. Слышит ликующие звуки толпы, видит, как люди аплодируют, кричат, свистят, но глазами всё равно старается найти единственный нужный ему силуэт. И не находит. Радость от победы быстро отравляется сосущим чувством разочарования, обиды и какого-то тупого отчаяния. Хана говорила, станет легче. Она ни черта не знает и не понимает. Чонгук тоже не понимает, что с Чимином творится и почему он так ведёт себя: то смотрит на него так, будто готов не просто поцеловать, а сразу сорвать с него одежду; то так холоден и равнодушен, что не осмелишься и заговорить. Чонгук завоёвывает победу — Чимин в этом и не сомневался. И хочет его ещё больше — таким, мокрым, разгоряченным, гордым, уверенно идущим к берегу, так ослепительно улыбающимся — и Чимину хочется сброситься с пирса и утопиться, превратившись в морскую пену, как русалочка. Наверное, он она и есть: глупая полурыба, которая захотела жить чужой жизнью и иметь то, на что не имела права, за что и поплатилась в итоге. Чимину её не жаль, как и себя. Ему жаль только, что Чонгук улыбается не ему. И не Чимин обнимает его и хлопает по спине, поздравляя с победой, а какие-то другие люди, которых Чимин не знает и знать не хочет. Чонгук волен выбирать какой угодно круг общения. Чимин всё равно никогда не сможет в него войти. Ему там не место. В этом мире вообще не существует его места. Он мог бы найти его рядом с Чонгуком… но предпочёл потерять и его, и себя. Чимин возвращается к друзьям, улучив момент, когда Чонгук уходит на судейскую вышку, чтобы завершить все формальности. — Ну что, пора праздновать? — спрашивает он, приобнимая Хану за плечи, вспоминая, как точно также делал Чонгук, и у него в голове крутятся больные мысли об опосредованных прикосновениях — будто через чужую кожу он может почувствовать то, что ему нужно. Но нет. На подруге даже чужого запаха не остаётся. — Нас пригласили на вечеринку вечером, — возбуждённо сообщает Хосок — его глаза горят предвкушением и нетерпением. — А друг Чонгука там тоже будет? — Будет, — хитро щурится Хана. — Что за друг? — тут же спрашивает Чимин. Конечно же, вовсе не потому, что его волнуют друзья Чонгука или он сам, а лишь для поддержания беседы. — Хо на него запал, — ехидно улыбается Хана, стреляя в мигом вспыхнувшего Хосока хитрыми глазками. — Но, конечно же, он будет всё отрицать. — Нечего отрицать, — пытается сохранить лицо Хосок, и Чимин великодушно его спасает от этого неудобного разговора: — Давайте съездим пообедать в какое-нибудь приличное место, — предлагает. Хочет сбежать до того, как Чонгук вернётся, лишь бы не пересекаться с ним, когда он сам ещё не отошёл от увиденного. Мокрый, разгорячённый Чонгук, покоряющий неукротимую водную стихию — будто, сука, сбежал из его мокрого кошмарного сна. — Я «за». Только Гук-а надо тоже позвать. — Хана его будто по живому режет. Опять это «Гук-а». И снова перспектива вариться в своих переживаниях, мучительных желаниях и нереализованных фантазиях часы к ряду. Проще застрелиться. — И его друга, — горячо поддерживает эту идею Хосок, а Чимину хочется застонать, возведя глаза к небу. Но вместо этого, собрав остатки воли и самообладания в кулак, он обречённо соглашается. — У него сейчас заплыв как раз, — говорит Хана и поворачивает лицо Хосока к воде, где Юнги уже ждёт на борде подходящей волны. И всё, кажется, они потеряли друга на ближайшие минут десять: Хосок смотрит, не отрываясь, будто в считанные секунды решится его судьба. Разве можно вот так быстро влюбиться? Очевидно, можно: Чимин сам недалеко ушёл. Юнги по судейским подсчётам занимает второе место, чему все, кроме Чимина, радуются и также поздравляют. Ещё несколько минут на сборы, и вот они впятером грузятся в машину Хосока: Чимин сегодня без колёс, он вообще не в состоянии ни на чём сосредоточиться, даже на дороге. Взгляд то и дело слетает на зеркало заднего вида: Чонгук сидит посередине заднего сиденья, между Ханой и Юнги, и Чимин рад, что на нём непроницаемо чёрные очки. Иногда ему кажется, что Чонгук за ним тоже наблюдает, но он списывает это на своё воспалённое воображение. Ещё бы. Столько дней нормально не спать и не питаться — спасибо крепкому здоровью, что ещё на ногах держится и мыслит кое-как адекватно. Они заезжают в первый попавшийся ресторан, приглянувшийся Хане открытой верандой с расставленными по периметру кадками с растениями. Садятся за длинный стол, на мягкие, заваленные подушками диваны, и Чимин не успевает сдвинуться, лишь бы не сидеть напротив Чонгука, как Хана уже плюхается рядом, а Хосок своё место напротив Юнги ни в жизнь никому не уступит. Чимину хочется побиться головой о стол, но он пока держится и берётся за меню. От красивых и аппетитных картинок блюд его тошнит, так что он листает сразу к напиткам. Пить рановато, да и жара жуткая — после первого глотка уже можно сразу вызывать неотложку. Поэтому он останавливается на холодном безалкогольном коктейле. — Я угощаю! — тут же требует предоставить ему эту привилегию Хосок, неправильно взбудораженный, и Чимин невольно смотрит на сидящего рядом с Чонгуком Юнги — лишь бы не на Чонгука, старательно избегая даже случайно останавливаться на нём взглядом. Чимин пытается понять, что пропустил и почему его друг ведёт себя так странно в присутствии этого рыжеволосого парня. Совершенно не во вкусе Чимина, но у них с Хосоком в принципе вкусы ни в чём не сходятся: ни в еде, ни в одежде, ни в машинах, ни в девчонках, ни, теперь уже очевидно, парнях. Чимин силится припомнить, как звали последнюю пассию, с кем Хосок встречался, и не может. Как давно это было? Но чтобы Хо хоть раз знакомил его с парнем? Такого не было. Или, быть может, он это скрывал? А Хане наверняка всё рассказывает. По секрету всему свету. Не от Хосока, так от подруги Чимин бы точно узнал все горячие подробности его личной жизни. Чимин знает лишь об её стабильном отсутствии. Чимин не участвует в оживлённом разговоре. Отстранённо смотрит вдаль, привалившись к подлокотнику дивана, и забывает тянуть через трубочку свой тающий коктейль. Когда он наконец пробует его, вкус мерзкий, приторно-сладкий, и напиток уже тёплый. Чимин отставляет бокал на край стола и невольно видит татуированную руку Чонгука, лежащую на столе напротив. Хочет отвести взгляд, но не может: снова эти сухие, ровные, длинные пальцы, и эти жилистые предплечья, и бегущие по ним змейками выступающие вены, и сложный узор татуировок… Пульс учащается. Чимина мутит. Он резко встаёт, и Хана обрывает свой увлекательный рассказ на полуслове, удивлённо глядя на подорвавшегося с места Чимина: — Далеко? — В туалет, — отвечает он и максимально неспешным шагом, насколько ему хватает выдержки и самообладания, двигается с веранды ко входу в основное помещение ресторана, где есть уборные. Хана провожает его хмурым взглядом. Чимин весь день сам не свой. Молчит больше, чем обычно; куда-то постоянно пропадает, психует, хотя виду не подаёт, но Хана-то знает и чувствует. Что случилось? На Чонгуке тоже лица нет. — Чонгук-а, — зовёт она парня напротив, и тот реагирует, только когда Юнги пихает его в бок, приводя в чувства, — пойдём покурим. Она знает, что Чонгук не курит. Но ей нужно отвести его в сторону и поговорить наедине. Чонгук понимает, куда и для чего его зовут, а потому кивает и поднимается из-за стола следом. Хосок старается не улыбаться слишком широко, приободрившись от того, что наконец останется с Юнги один на один и сможет узнать его получше. Хана и Чонгук спускаются с веранды в небольшой внутренний дворик с фонтаном, густо окружённый зарослями, и останавливаются в тени раскидистого дерева, чтобы не так пекло. Девушка закуривает, давая Чонгуку время собраться с мыслями и морально подготовиться к этому разговору. — Выкладывай, — выдыхает она вместе с дымом, в сторону. — Что ты хочешь услышать? — устало спрашивает. Он знает, что подруга может из него душу вытрясти, и пока не уверен, готов ли он её перед ней вывернуть. — Что-то явно происходит или произошло. Между тобой и Чимином, — очередная затяжка, сбивает указательным пальцем пепел с сигареты. Чонгук на это только тяжело вздыхает и отворачивает голову в сторону, глядя на фонтан, а после встаёт к подруге боком. — Он тебя отшил? — Хана оказывается проницательной настолько, что Чонгук едва не давится воздухом. И непонятно, от чего именно: от того, что это так очевидно; или от самого факта, что Чонгука отвергли. Он выглядит настолько жалко? — С чего ты взяла? — Чонгуку интересно, у него это что, на лбу бегущей строкой горит? — Ой, вот не надо только делать из меня дурочку, — хмыкает Хана. — Ты слишком активно интересовался Чим-Чимом, а потом так же резво согласился пойти к ним садовником, когда я заикнулась, что они подыскивают одного. Честно, я не ожидала, что ты согласишься, — девушка почти докуривает, снова трусит пепел и смеётся, — потому что всерьёз переживала за тебя и твоё ментальное здоровье. Я хорошо знаю Чиа и какой она может быть, — стыдливо кусает губы, поднимая глаза на Чонгука: она должна была предупредить друга, просто не ожидала, что он помчится на собеседование едва ли не на следующий же день. — Сучка, — констатирует Чонгук, беззлобно, сощурив глаза и метнув в подругу острый взгляд. Та лишь довольно улыбается в ответ, сочтя это за комплимент. — Но дело ведь не в Чиа, — продолжает она уже серьёзно. — Давай, вываливай уже, я всё равно тебя раскусила, и Чимина я знаю слишком хорошо. Что-то произошло, и лучше тебе рассказать, пока я не накрутила себе гейскую Санта Барбару, — тушит окурок в высокой металлической пепельнице и скрещивает на груди руки. — Да что тут рассказывать? — вымученно, на выдохе. — Отшил он меня, да. Довольна? — подтверждает Чонгук. — У него кто-то есть? — вдруг спрашивает, не удержавшись. — Эм… — Хана теряется на мгновение. Она уверена, что у Чимина никого нет. Но этот жук может и скрыть от неё что-то, хоть ей хочется верить, что у них нет секретов друг от друга. Хочется думать, что они и правда настоящие друзья, прошедшие и огонь, и воду, и медные трубы. — Не думаю. Он бы сказал о таком. А если не он, то Хо бы сразу спалил, — отвечает задумчиво. — Я поцеловал его, — признаётся Чонгук и отводит взгляд. — Что-о-о? Поцеловал? — у Ханы глаза на лоб лезут. А Чонгук-то ещё отчаянней, чем кажется, когда выделывает свои опасные финты на воде! — И что, он что, ударил тебя после этого? — кажется, её сейчас и вовсе порвёт всю от желания узнать все подробности. — Нет. Он позволил себя поцеловать. Не оттолкнул и не ударил… — Но? — нетерпеливо продолжает за Чонгука Хана, которая понимает, что там есть жирное «но», раз уж Чимин и Чонгук не появились перед ней, радостно прыгая и держась за ручки. — Но сказал, что не может ответить на мои чувства, — с горькой усмешкой договаривает Чонгук, а подруга хмурит брови. — А потом даже видеть не захотел. Остаток моей зарплаты и мои вещи мне выдала у ворот его охрана, — говорит, и воспоминания об этом снова режут, как по живому. Ну ладно не ответил на чувства, не нравится, не хочется, не любится, но зачем же так грубо? Чонгук же не бросался ему на шею или в ноги, не останавливал, не уговаривал, чтобы вот так выставлять его, как больше ненужную собаку, за порог. — Вот же гандон, — не сдерживается Хана от крепкого словца. — Нет, я знала, что он мудак, говорила тебе, что он редкостный говнюк, но чтобы настолько… — фыркает недовольно. — Но слушай… — начинает как-то неуверенно, быстро переключившись. — Я и правда знаю его давно, да блин, считай, почти с пелёнок, а потому с уверенностью могу сказать, что он сам не свой сейчас. Он вообще капец какой странный последнее время. Я не знаю причины, но уверена, это не просто так, — поджимает губы, размышляя. — На работе у него проблем нет, иначе Хо бы знал, так что отпадает. Что бы между вами ни произошло, это определённо на него повлияло. И влияет до сих пор. — Не знаю. У меня была идиотская мысль вывести его на эмоции провокацией, но я не думаю, что это сработает или получится так, как надо. — О чём ты? — с интересом спрашивает Хана. И Чонгук выкладывает ей свою «гениальную идею на миллион», а подруга ехидно улыбается и едва не довольно потирает руки. Скандалы, интриги, расследования — это по её части. А ещё помочь другу, чтобы заслуженно навалять другому своему другу — это вообще святое. Ей давно хотелось как следует проучить зазнавшегося и временами невыносимо высокомерного Чимина, на которого никогда управы нет, а иногда так хочется просто ему врезать. И даже не промеж глаз, а сразу между ног. — Я в деле, — недобро улыбается Хана. — Давай выведем этого засранца на чистую воду. Они возвращаются обратно за столик с самыми невинными лицами. Чимин, который уже сидит за столом, смотрит на них подозрительно. У него высоко развита интуиция, которую он всегда слушает, и сейчас она говорит ему, что лучше бежать. — Вы чего так долго? — всё же не удерживается и спрашивает. Уж не в кустах они там с Чонгуком обжимались? Отчего тогда тот так приободрился и почти выглядит довольным? Хана так вообще едва не светится, как лампочка. — Болтали о своём, о девичьем, — ехидничает Хана, и Хосок прыскает. Уж на кого Чонгук точно не похож, так это на подружку Ханы. Даже исхудавшего Чимина со спины с девушкой перепутать проще. — А вы как тут без нас? Не заскучали? — Юнги рассказывал мне о новых технологиях в строительстве, — начинает Хосок, и его уже не остановить. Он с таким восторгом пересказывает им то, что узнал, что в какой-то момент скулы у Юнги начинают подозрительно розоветь — или это свет так падает и от волос ложится отсвет? Чимин не может сдержать смешка. Эти двое такие очевидные. Наверное, как он с Чонгуком тоже… Чимин бросает на него быстрый взгляд. Чонгук увлечён общим обсуждением: ему тоже есть, что добавить по теме архитектурных новшеств. Чимин не слушает, только смотрит и, кажется, уже не дышит. Не может. Ему правда плохо от того, какой Чонгук неправильно, безжалостно красивый. Ему так хочется прикоснуться к нему — уже нестерпимо, почти невыносимо. И в тот момент, когда он, наплевав на всё, уже готов встать, обойти стол, схватить Чонгука и самому уволочь его в кусты, он понимает, что их дружеские посиделки пора заканчивать. — Мне надо ехать. — Куда? — не понимает Хана. — На работу. — У тебя сегодня выходной, — спорит она. — Вызвали, — в этот раз Чимин врёт, но его правда так часто вызывают на работу и в выходные, и ночью, что эта отмазка работает всегда. Но раньше Чимину к ней прибегать не приходилось. А теперь он трусливо прикрывается работой, лишь бы не оставаться с Чонгуком дольше — он или сдохнет от разрыва сердца и всех внутренних органов, или сорвётся и сделает то, о чём будет жалеть, но исправить уже ничего не сможет. Его решение остаётся прежним: он должен Чонгука отпустить, чего бы ему это ни стоило. Ему нельзя на него смотреть. Нельзя его трогать. Нельзя его хотеть. Нельзя. Конечно же, Хосок и Хана расстраиваются. Пытаются его отговорить всё время, что они ждут такси, которое Чимин вызвал. — Ты на вечеринку хоть приедешь? — выпрашивает Хана, дёргая его за руку, повиснув на ней. — Скажи, что приедешь. Я обижусь, смертельно, я тебя никогда не прощу, если кинешь меня и не выпьешь за мою победу на брудершафт, понял? — Постараюсь успеть, — уклоняется Чимин от прямого обещания, потому что тогда его придётся сдержать, а он этого не хочет. Не хочет снова с Чонгуком пересекаться. Это слишком больно. За эти недели так и не отпустило. И легче не станет, он уверен. Ему теперь жить с этим всю оставшуюся жизнь. К счастью, она будет недолгой: он сгорит на своей проклятой работе. — Нет уж, успевай, иначе пожалеешь, — переходит подруга к угрозам, но отпускает его, когда подъезжает такси. Они целуют друг друга в щёки, с Хосоком Чимин прощается лишь кивком головы, Юнги пожимает руку, дежурно говоря, что был рад знакомству, а на Чонгука не бросает даже взгляда, будто того и нет. Когда такси трогается, Хана приобнимает Чонгука за талию, не зная, как поддержать: не может подобрать правильных слов. — Я его заставлю приехать, — обещает она. Нет уж, их план в силе. Она так просто не отступит и не сдастся. Чимин может хоть на край света сбежать, но она и там его достанет. Слово злопамятной бывшей.

***

«Мин-а, зря ты не поехал», — написывает ему Хана в мессенджер. «Тут так весело, но без тебя всё равно грустно, приезжай, мы тебя ждём», — не унимается она, и её нисколько не смущает, что диалог с другом проходит в режиме монолога: Чимин ничего не отвечает, потому что сказать ему нечего. «Смотри», — и Хана присылает ему снятое на фронталку видео: держа телефон перед собой на вытянутой руке, она крутится, чтобы панорамно заснять пляжную тусовку. Темнота зернит картинку и качество оставляет желать лучшего, но Чимин всё равно моментально находит взглядом на заднем фоне Чонгука. Видит его светлый взъерошенный затылок и рукав татуировки, не прикрытый лямкой чёрной майки. Чимин прокручивает видео назад, чтобы убедиться, что ему показалось. Нет, ему не показалось. Это действительно Чонгук, которого он без труда узнает даже со спины. Но он не один: вместе с ним сёрфер, который утром особенно активно его всюду лапал — Чимин, естественно, это заметил, — а теперь очень по-хозяйски обнимает за талию, как своего парня. Своего друга ты так крепко точно держать не будешь — максимум положишь руку на плечи. Сзади раздаётся возмущённое гудение нескольких машин, которым Чимин перегородил дорогу, не тронувшись с места, когда красный сигнал светофора сменился на зелёный. Чимин и забыл, что в дороге. Он выехал из офиса только четверть часа назад: всё-таки заезжал на работу, потому что было просто жизненно необходимо отвлечь голову от Чонгука, сбить этот поток ненужных мыслей. Но миссия, как всегда, провалена… с треском. Извиняясь, он пару раз мигает аварийкой и съезжает на обочину, чтобы никому не мешать. И сразу же вновь возвращается к видео, максимально увеличивая изображение на экране. Напряжённо всматривается в каждый пиксель, всё сильнее сжимая пальцы — не будь у телефона металлический корпус, он бы затрещал. Чимин окончательно убеждается в увиденном: Чонгук сейчас тусуется с каким-то загорелым, накачанным, метросексуальным американцем, которого хочется стереть не только с видео, но и с лица земли. Чимин психует, швыряет телефон на соседнее сиденье и резко даёт по газам — машина с проворотом колёс и дымом из-под них срывается с места, пролетая перекресток на желтый свет. Чимин мчится к дому. И к тому моменту, как он оказывается в своей комнате, Хана успевает заспамить их чат кучей коротких видосов. Пьяно машущего ему Хосока почти в обнимку с Юнги Чимин пролистывает, а вот на Чонгуке, который снова с этим мужиком, Чимин останавливается. Они танцуют, очень тесно друг к другу. Чонгук держит в руках стакан с пивом, приподняв его немного, чтобы не расплескать, пока по его запретно узкой талии гуляют чужие руки, обхватывая со спины. Этот грёбаный стероидный биток шепчет что-то Чонгуку на ухо, а тот так широко улыбается и после смеётся. Им там хорошо. Определённо хорошо. И когда Чимин видит, как Чонгук разворачивается, чтобы оказаться к этому киборгу лицом, кадр съезжает вниз, а после видео и вовсе прекращается. Чимин яростно рычит и почти в шаге от того, чтобы вышвырнуть сраный телефон в окно. Хана, видя, что сообщения прочитаны, но ответной реакции нет, ему звонит. Чимин раздражённо сбрасывает вызов и идёт в ванную: смывать с себя все воспоминания этого безумного дня. Ему нужно успокоиться и остыть, но даже холодный душ не помогает. У него перед глазами Чонгук. С другим мужчиной, который очень недвузначно демонстрирует ему свои интерес и намерения. И Чонгук с этим соглашается. Какого чёрта?! «Вы мне нравитесь. С самого первого дня, как я Вас увидел», — проносятся в голове слова Чонгука, намертво отпечатавшиеся на подкорке, и Чимину они не померещились, потому что после этих слов Чонгук его поцеловал. А теперь не против попытать счастье с кем-то другим, всего-то две недели спустя — столько длится его влюблённость, а с ней и преданность выбранному партнёру? Как часто Чонгук их меняет? Чимин должен был стать одним из них — вроде особо дорогого бриллианта в его богатой коллекции? На кого Чимин вообще повёлся? Запал на тело, не думая о содержании. Смотрел восхищённо сквозь призму розовых очков, в упор не замечая, какая перед ним вероломная, ветреная тварь — так получается? Но что-то не сходится. Чимин это понимает не головой, а чувствует сердцем. И именно эта несостыковка с тем, каким он Чонгука видел и чувствовал; и тем, как он ведёт себя сейчас, вероятно, опьянённый не только победой, но и алкоголем, не даёт Чимину покоя. Он мечется по комнате, дёргая себя за волосы и заламывая пальцы, и понимает, что не заснёт, не успокоится, пока не узнает правду; пока не выяснит, какого хрена происходит и почему Чонгук так поступает. Он хочет услышать от него объяснения. И он их от него получит. Хана совсем не ждёт, что Чимин приедет: она устала его уговаривать, упрашивать и соблазнять. Поэтому, когда замечает его, одетого во всё чёрное, в развевающейся, провокационно рваной одежде, в которой видела его лишь единожды, в закрытом ночном клубе, где он танцевал, она не верит своим глазам. Дёргает за руку стоящего рядом Хосока и указывает ему рукой на силуэт вдалеке: — Это наш Чим-Чим? Он же? Хосок пьяно щурится, всматриваясь, и неуверенно говорит: — Слушай, похож, да… — Что он здесь делает? — не понимает Хана. — Ты же его сама звала… — Но он бы не приехал! — она пьяна, но не настолько, чтобы не понимать: что-то не так. Чимин без весомой причины не вернулся бы, она слишком хорошо знает его и его тяжёлый характер. Он всегда сжигает за собой все мосты, не оставляя ни для себя возможности передумать, ни для других — догнать его и попытаться вернуть. Неужели провокация всё-таки сработала? Хорошо бы она ещё привела к желаемому результату: даже издалека Хане кажется, что Чимин приехал сюда убивать и ищет глазами свою жертву. Когда без объяснений и прощаний Чонгук был брошен Чимином дважды сначала на парковке, а потом у ворот его дома, Чонгук тоже успел с этой его не самой приятной стороной познакомиться. Он уже совершенно не ждал его увидеть, уверенный, что Чимин, несмотря на все старания Ханы, не приедет, что бы они тут ни творили, чтобы вывести его на эмоции и подтолкнуть к активным действиям. Этот глупый и заранее обречённый на позорный провал план не мог сработать. Не мог же? Но ошибки быть не может. Это точно Чимин. Идёт к Чонгуку стремительным, широким шагом, не обращая внимания на то, что утопает в песке в своих дорогих лакированных ботинках. На его лице нет привычных солнцезащитных очков — и ничто не защищает от его убийственного, замораживающего взгляда, которым он не моргая вперился в лицо Чонгука. Ещё ничего не происходит, но Чонгук, как всегда, чутко улавливает приближение шторма. Чимин находит Чонгука в разношёрстной толпе сразу, будто к нему его ведёт внутренний компас: на вечеринке полно людей, темно, всюду люди, толпа, в которой так легко затеряться, но стоящие чуть в стороне Чонгук и его американский друг моментально бросаются Чимину в глаза. И он решительно направляется к ним. Чонгук даже спросить не успевает, что случилось и что Чимину от него нужно, как тот хватает его за руку и дёргает за собой — так неожиданно и сильно, что Чонгук оступается, потеряв на миг равновесие. — Эй, ты что делаешь? — ожидаемо вмешивается его дружок, которому, конечно же, не нравится, что с его спутником столь бесцеремонно обращаются. — Забираю его, — отрезает Чимин. Он ниже этого бугая на добрую голову, но смотрит на него с такой яростью, что тот замирает, совершенно не ощущая своего превосходства ни в габаритах, ни в силе. Безумные голубые глаза Чимина, горящие на его бледном лице, делают его реально похожим на опасного социопата или скорее демона. — Нам нужно поговорить. Сейчас, — говорит он уже Чонгуку, ставя его перед фактом, и тащит его за собой. Тот вынужден переставлять ноги: сопротивление оказывать бесполезно. Они отходят за закрытую лодочную станцию, где никого нет — здесь безлюдно, темно и почти не слышна музыка. Чимин за руку толкает Чонгука к стене и давит пальцем ему в грудь, угрожающе встав вплотную. — Слушай сюда, Чон Чонгук, — шипит он ему в лицо, и Чонгук вспоминает, как уже один раз видел Чимина в таком состоянии: когда тот застукал его и Чиа в её комнате. Но большая часть недовольства и злости Чимина была тогда направлена на сестру, а теперь целиком и полностью — на одного Чонгука, который теряется, не понимая, что на Чимина нашло. Он весь день от него морозился, а тут вдруг разгневался и даже вспомнил о его существовании. — Ты вынудил меня приехать, хотя я не собирался, поэтому я жду объяснений, какого чёрта происходит? Почему я весь вечер смотрю, как на тебя кто-то вешается? Он твой парень? Или тут все твои парни, бывшие и не очень? Так ты развлекаешься? Я тоже был твоим развлечением, жаль видимо, что неудавшимся? Тебе надо было мне сразу честно сказать, что ты с любым не против, я бы тогда отнёсся к твоим словам по-другому. И дал тебе, чего ты хотел. Ты как предпочитаешь: самому трахать или чтобы тебя как следует отымели во все дыры? Чонгук пребывает в ступоре, а от слов Чимина и вовсе внутри закипает. Да, это действительно была провокация, но Чимин перегибает палку, думая, что Чонгук такой, готовый подставляться каждому. Очередная обида колется внутри, и Чонгуку хочется Чимина ударить, но вместо этого он наконец открывает рот: — Вы меня отвергли, сказали, что не можете принять мои чувства. А недавно и вовсе были готовы буквально сожрать какую-то девицу, — напирает словами уже Чонгук, а Чимин хмурит брови и никак не может сообразить, что Чонгук несёт. Кого сожрать? Какая девица? — А теперь обвиняете в том, что я принимаю чужие ухаживания. Какая Вам разница, что я делаю и с кем? Но шлюхой себя я Вам называть не дам. Да, я младше и всего лишь студент с разного вида подработкой, а у Вас есть статус, но это не значит, что Вам дозволено всё, — внезапно Чонгук набирается смелости, потому что обида начинает захлёстывать. Что этот Пак Чимин себе позволяет? Сам его не хочет, но и другим не отдаст? Что за собственничество такое? Чонгук отлипает от стены, плотнее вжимаясь грудью в чужой палец. Взгляд с растерянного сменяется на пронзительный, уверенный и колкий. И только сейчас Чонгук обращает внимание на то, как у Чимина развевается от ветра тонкая, полупрозрачная чёрная рубашка, оголяя его бока, спину и иногда живот. Что за?.. Он будто голый. Наезжает на Чонгука за его якобы распущенность, а сам явился сюда почти что полуголый — и как это понимать вообще? — И раз уж Вам стало это интересно, отвечаю на Ваши вопросы: нет, он не мой парень, и да, я предпочитаю трахать сам, — голос звучит уверенно, а грудная клетка вздымается в такт глубокому дыханию. Алкоголь делает свою грязную работу: развязывает язык и глушит стеснение и неловкость. Чимин же дышит ему в лицо так тяжело, будто пробежал чёртов марафон на время, почти задыхается — он в самом деле ноги едва чувствует от охватившего его жара и тягучей, знакомой слабости. Но это не из-за двухнедельного голодания и недосыпа. А из-за Чонгука, который так близко, что он больше не может игнорировать его запах, стремительно просачивающийся сквозь выстроенную защиту; и то, каким горячим, сильным и напряжённым ощущается его тело. Как в прошлый раз, Чимин собирает ткань майки на груди Чонгука, не убирая своей руки, и сжимает пальцы в кулак до побелевших костяшек пальцев. Между их лицами не больше десятка сантиметров. Чимин натягивает ткань на себя, вынуждая Чонгука податься вперёд, и, уже не думая, не сомневаясь, не колеблясь, целует его. Яростно, обжигающе, почти грубо, то ли пытаясь наказать, то ли подчинить, то ли заклеймить. Он хватает его второй рукой за волосы на затылке, не позволяя отстраниться, нравится ему это или нет. А Чонгуку нравится, и отстраняться он даже и не думал: считал секунды до момента, когда сам не сможет удержать себя в руках. Но его провокация сработала, и, кажется, он получил свой ответ, но не до конца. Нет гарантии, что Чимин не сорвётся, как в тот раз, не сбежит и снова не сожжёт все мосты за собой. Но в данную секунду плевать, потому что такие желанные, доводящие почти до умственного помешательства губы сейчас целуют его. Так властно, что в паху моментально тянет и руки рефлекторно сжимаются на чужой полуобнажённой талии. Чонгук снова чувствует эту бархатную кожу под пальцами, дуреет и мычит в поцелуй. Сжимает Чимина и почти приподнимает над землей, проскальзывая под рубашкой ладонью выше, между лопаток, доставая до самой шеи. Чимин сам вжимается в Чонгука, который отступает под его напором, пока снова не оказывается прижат к стене. Чимин наваливается на него всем весом, так невыносимо жарко и приятно, и сразу же проталкивает колено между его ног, давит своим бедром на его пах и притирается в ответ. Не даёт перехватить инициативу в поцелуе, заводясь не на шутку из-за того, что Чонгук не сдаётся, — и всё уверенней ласкает его. Чонгук слышит первый стон, когда, потеряв контроль над своим телом, но не над ситуацией, проскальзывает руками под пояс джинсов, добираясь до упругой, крепкой задницы, сводившей его с ума столько времени, и сжимает её. В этот момент Чимин проигрывает: секунда, и язык Чонгука оказывается у него во рту, который он открывает шире, чтобы пустить глубже и засосать. С кем бы Чимин до этого ни встречался, но целуется он точно, как демон, лишая остатков воли и рассудка. Он выпускает Чонгука из своей хватки, но только для того, чтобы положить руки на его бёдра и властно притянуть их ещё ближе к себе. Он не помнит, чтобы хоть раз заводился настолько сильно от французского поцелуя и простых прикосновений, но думать уже ни о чём внятно не получается, кроме того, что он Чонгука уже до трясучки хочет. И если не получит его прямо сейчас, то на хрен взорвётся. Чонгук почти глохнет от возбуждения. Кровь раскалённой лавой течёт под кожей. Он рычит и буквально вгрызается в чужую шею, не задумываясь о том, что определённо оставит там следы. Так даже лучше. Чимин должен помнить об этом; о том, как свёл его с ума окончательно. В паху уже болезненно всё стягивает, и Чонгук знает точно, что остановиться уже не сможет. Он перемещает обе руки на Чиминов живот и не даёт тому даже мгновения на то, чтобы понять, что происходит. Слишком быстро и ловко справляется с ремнём на джинсах и уже тянет собачку молнии вниз. Запускает ладонь сразу под резинку белья и сжимает. Не грубо, очень аккуратно, слыша шипение на ухо и чувствуя, как дрожит Чимин, едва удерживаясь на ногах. Чонгук массирует головку, размазывая естественную смазку, другой рукой приспускает джинсы Чимина чуть ниже, чтобы открыть себе больше доступа для манипуляций. Чимин дышит порывисто, хочет будто что-то сказать, но Чонгук не даёт. Перехватывает чужие губы своими, целует, всасывает верхнюю и нижнюю в рот по очереди, облизывает и кусает слабо за кожу на подбородке. Изводит Чимина до стонов, которыми тот его скоро доведёт до преждевременной смерти. И Чонгук на этом не останавливается. Скользит ладонью по всему стволу, сжимая сильнее у основания, и обратно к головке, прокручивая её в кулаке. Делает это не спеша и очень умело, вот только самому держаться всё сложнее. Ему кажется, что он впервые может кончить, не касаясь себя, прямо в штаны. Чимину очень хорошо. Ему никогда не было так хорошо, как сейчас, в руках Чонгука — тот делает ему намного приятней, чем получалось у самого Чимина. Хочется запрокинуть голову назад и начать постыдно постанывать. Но вместо этого он только плотнее придвигается. Он не чувствует Чонгука всего, не так сильно и глубоко, как ему нужно, чтобы окончательно поверить в происходящее. Слепо ведёт руками вверх по его бёдрам к бокам, с силой сжимает тонкую талию, наконец до неё дорвавшись, и царапает короткими ногтями кожу вдоль пояса джинсов, дразня Чонгука не только этими прикосновениями, но и приглушенными стонами, в поцелуй, который они не могут прервать. Да и не хотят. Чимин никогда этого не делал, но ему, чёрт возьми, хочется: и поскольку он тоже мужчина, он знает, как сделать Чонгуку приятно и не сделать неприятно — последнего он боится больше. Хотя Чонгук, кажется, сейчас в таком невменяемом состоянии, что, даже если ему будет больно, это лишь ещё больше его заведёт — как случилось с Чимином и его шеей, которая до сих пор пылает от чужих несдержанных поцелуев. Чимин наконец расправляется с чужими джинсами, сбиваясь из-за действий Чонгука и с трудом сосредотачиваясь на своей задаче. Чонгук первый парень, которому он лезет в трусы, но волнительное ощущение чужой твёрдой, горячей плоти тут же избавляет Чимина от остатков сомнений, неуверенности и стыда. Когда Чонгук стонет от слишком большой чувствительности, словно Чимин играет не с его членом и яичками, а с оголёнными нервами, тот набрасывается на него с удвоенной страстью, так что голова Чонгука ударяется о стену. Свободная рука Чимина тут же взлетает вверх и ложится на его затылок, защищая: несмотря на полное отсутствие самоконтроля и вообще понимания, что происходит, что он делает и как его зовут, Чимин инстинктивно хочет о Чонгуке позаботиться. Но не может отказать себе в удовольствии прикусить его за нижнюю губу, играясь кончиком языка с его пирсингом, и сжать пальцы сильней на его члене. — Кончи со мной, — жарко выдыхает ему в рот, сам уже почти на грани. Чонгука и просить не надо, он настолько возбуждён, что вообще удивительно, как продержался так долго. Он ничего не отвечает, только жмурится, потому что ощущения чересчур приятные. Ускоряет свою ладонь на Чиминовом члене и силится не выкрикнуть, когда кончит. Но в самый последний момент, чувствуя, что вот-вот его вселенная распадётся на молекулы, открывает глаза. Дышит, как загнанный зверь, хмурит брови и жадно всматривается в чужое лицо напротив. Фокусировать зрение сложно, но он хочет видеть лицо Чимина, когда тот кончит от его руки, благодаря нему. Ему до сих пор не верится в то, что это действительно происходит; что ему не снится всё это безумие. И это точно не сон: ему не раз снились мокрые сны с Чимином, но никогда не было таких ярких ощущений, как сейчас. Они кончают фактически одновременно, изливаясь друг другу в руки. Чонгук не сдерживается и утробно стонет, глядя прямо на Чимина. Он бы всё отдал, чтобы это не заканчивалось; чтобы они продолжили и зашли ещё дальше, но он не железный, и, как бы ни терпел, не смог бы. Он боится выпускать Чимина из рук, словно тот придёт в себя и снова трусливо сбежит, исчезнет, оставшись лишь эфемерным ощущением на пальцах и губах. Чимин тоже смотрит неотрывно Чонгуку в лицо — и будто и не дышит, поражённый его красотой. Он не знает, что есть такого в Чонгуке, чего нет ни в одном другом человеке, которого он когда-либо встречал в своей жизни, но от одного взгляда на него перехватывает дыхание и внутри всё сладко сжимается. — Ты такой красивый… — выдыхает он и прижимается губами к его подбородку. Не сбегает, а только снова обнимает Чонгука обеими руками за талию, не желая его выпускать — теперь уже точно никогда. Чимин спускается ниже, по загорелой шее, и Чонгук ему открывается, запрокидывая голову назад. Чимин видит, как трепещут его опаленные солнцем ресницы и как он кусает нижнюю губу, пока Чимин неспешно покрывает поцелуями горячую, вкусную кожу, нежно прикусывая в особо чувствительных местах. Они кончили, и это было хорошо, но Чимин хочет ещё. У него даже не спал до конца. Чонгуку придётся взять ответственность, раз довёл его до такого состояния. — Я хочу тебя, — шепчет он ему на ухо. И вроде они уже выяснили, что Чонгук предпочитает трахать сам, и Чимин вроде и не против. Он не пьян и прекрасно отдаёт себе отчёт в том, о чём говорит и о чём просит. Он не знает, как это будет, но чётко понимает, что взаимной дрочки ему мало — теперь, когда он может получить Чонгука всего. А для Чонгука нет ничего слаще этих слов. Он слышал такое не раз, и не всегда это приводило к предполагаемому исходу, но никогда не вызывало подобной реакции. Ему хочется едва ли не расплакаться. Такого он от Чимина точно не ждал и был готов смириться с тем, что его старания обратить на себя нужное внимание пойдут крахом. Но сейчас Чимин стоит перед ним, весь такой невообразимо красивый, взмыленный и возбуждённый, с искусанными алыми губами, лихорадочно блестящими глазами и говорит, что хочет его. Чонгук точно не спит? Может, он успел набухаться с горя в слюни, и ему это всё мерещится? Но мягкие губы Чимина, которые продолжают покрывать его шею поцелуями, пуская по коже мурашки, говорят об обратном. Чонгук бы взял его прямо здесь, у этой лодочной станции, но он так не хочет, не таким должен быть их первый раз. Он не хочет на скорую руку, хочется любить Чимина долго, сладко, протяжно, мучительно приятно. Чимин нужен ему целиком и полностью, с головы до маленьких пальцев на ногах, и Чонгук не оставит на нём ни одного живого места, как только дорвётся до него по-настоящему. — Не здесь, — еле выдавливает в ответ Чонгук. — И точно не так… — А как? — выдыхает Чимин, который не позволит ему слиться — не после всего, что тот с ним сделал. И чего ещё не сделал. — Всё должно быть правильно и по-человечески. Я не хочу делать больно, а потому я должен хорошенько Вас… — запинается, улыбается в самые губы, — … тебя подготовить, — кусает за пухлую нижнюю губу. Говорит, а в голове уже полным ходом порнофильмы крутятся, от которых дышать трудно. Кажется, это будет настоящей пыткой — дожить до этого момента. Чимин быстро облизывается. Сердце снова заходится в груди, как бешеное. Чонгук хочет его подготовить. О Боже, он, кажется, кончит, только попробовав это представить. — Ладно, — Чимин впервые кому-то уступает, не пытаясь настаивать на своём, хоть и привык, что всё всегда должно быть так, как он хочет. Но хочет он Чонгука, и ему плевать, где, как и в какой обстановке. И если для Чонгука это принципиальный вопрос, окей. Чимин сразу же накидывает ему варианты, которые первыми приходят в голову, а сам бесстыже об него трётся, почти полностью блокируя мыслительную деятельность. — Служебное помещение? Душевая? Моя машина? Твой дом? У Чонгука, как у ребёнка в магазине сладостей, внезапно разбегаются глаза на предложенные варианты, едва слюна не капает. Чимин готов ко всему? И Чонгук бы с удовольствием взял его в каждом из этих мест по очереди, но для первого раза они поедут к нему. Чонгук не знает, был ли у Чимина когда-то секс с мужчиной: спрашивать не хочет, потому что боится, что снова по швам разойдётся от ревности. Но дома у него есть всё необходимое, а самое главное, удобная кровать, в которую он планирует вдавливать Чимина всю ночь. Будет методично выбивать из Чимина все лишние и ненужные мысли и сомнения, если такие ещё остались — и стирать память о всех, кто был до Чонгука. Он сделает так, чтобы Чимин после этого мог думать только о нём одном. — Ко мне, — говорит и быстро застёгивает молнию ширинки на своих джинсах. На пальцах подсыхает тонкой плёнкой чужая сперма, отчего возбуждение только усиливается. Чонгук понимает, что это точно было. Он будто дурак — всё никак не поверит в происходящее. — Поехали, — сразу же в ответ, и Чимин, успев поправить свою одежду, хватает Чонгука за руку, уводя в сторону парковки. Конечно же, у машины, которая тут же приветственно урчит двигателем и зажигает фары, Чимин ожидаемо Чонгука зажимает. Кроме них, на парковке только мотыльки, роящиеся вокруг фонарей, а Чимин не смог открыть для Чонгука дверцу, не обтерев его перед этим об неё. — Лучше скажи мне адрес сейчас, пока ты его ещё помнишь, — насмешливо шепчет он ему в шею, а сам плавится от возбуждения и нетерпения. Чёрт, не попасть бы в аварию в таком невменяемом состоянии, вжав до упора педаль газа или слишком резко крутанув руль. И тут он вспоминает об автопилоте и выдыхает. Может быть, вообще на заднее сиденье с Чонгуком перебраться, пока машина сама рулит? Он никогда ещё так не пробовал, но надеется, что «мозги» железного коня стоили тех денег, которые отец за них вбухал. Чонгук называет адрес и мысленно злится, что не живёт ещё ближе, желательно вот прям через улицу. Чимин так напорист, что у Чонгука едва удерживается на донышке самообладание. Ещё немного — и плюнет на все свои джентльменские заморочки и разложит Чимина прямо тут, на капоте этой дорогущей тачки, которая стоит больше, чем все квартиры вместе взятые в его высотке. Чонгук сжимает бока Чимина до хрипа, терзая в ответ его полные, сладкие губы. — Что это за блядская рубашка на тебе? — отрываясь от поцелуя, не выдерживает. Его этот вопрос мучает с момента, как Чонгук понял, во что Чимин одет. — И как часто ты её надеваешь? — оттягивает пальцами завязки на боках, которые и удерживают эту едва заметную ткань вместе, не позволяя ей вовсе слететь с тела. — А что? — довольная улыбка в ответ. Чимин уже понял, какой эффект произвела на Чонгука его вычурная и сексуальная шмотка. — Ничего. Больше не наденешь. Никуда, — в самые губы, накручивая эти завязки на кулаки и притягивая Чимина к себе ещё ближе. Его тихий смех тонет в ещё одном глубоком, почти неспешном поцелуе. Если они продолжат, то уже точно никуда не поедут. А Чимину хочется: попасть к Чонгуку домой, увидеть, где и как он живёт; остаться с ним на всю ночь, любить его без остановки, сколько хватит сил, а потом… Чимин сбивается с мысли, потому что блудливые руки Чонгука, вошедшего во вкус, снова ползут куда-то вниз, и Чимин перехватывает его запястья, тормозя их обоих. — Буду надевать её только для тебя, — обещает он, покрывая лёгкими поцелуями его лицо. — И только тебе разрешу её с себя снять. У тебя дома. Поехали. Он делает над собой невероятное усилие и от Чонгука отлипает. Тот, получив пищу для ума и воображения, неохотно Чимина отпускает. Они садятся в машину, стараясь хоть немного остыть и привести мысли в порядок. Чимин решает в итоге не рисковать и занимает водительское место вместо заднего сиденья. Настраивает бортовой компьютер, проверяет систему на наличие ошибок, сверяет камеры, по которым авто будет ориентироваться при движении и маневрировании. Убеждается, что всё в порядке, и переключает вариатор, отдавая весь контроль искусственному интеллекту. Глаза Чонгука очаровательно округляются, когда он видит, как руль сам крутится и машина самостоятельно выезжает с парковки. Чимин не удерживается — хватает Чонгука за шею, рывком притягивает к себе и снова целует. Не может от него оторваться. Может, предложить Чонгуку перебраться к нему на колени? Если откатит назад сиденье и откинет сильнее спинку, они очень даже комфортно тут поместятся вдвоём. Но Чимину больше хочется забраться на Чонгука самому: оседлать его и продолжить то, что они начали. — Я рад тому, что ты живёшь недалеко, — хрипло признаётся Чимин. Он бы не выдержал ехать на другой конец города. Не удерживается и второй рукой мнёт объёмную, накачанную грудь Чонгука, откровенно кайфуя от своих ощущений, а потом без предупреждения кладёт руку на его ширинку, на ощупь находит член и сжимает, поглаживая сквозь джинсы. Он не успел его толком даже рассмотреть. Уверен, тот такой же красивый, как и весь Чонгук. — Ты издеваешься? — рычит в поцелуе и после прикусывает Чимину губу в отместку. Толкается рефлекторно пахом в чужую ладонь. Он боится, что до его дома они так и не доедут. — Я сейчас не выдержу, — предупреждает Чонгук и тормозит Чиминовы пальцы, которые так и держат его за член поверх плотной джинсовой ткани. — Надеюсь, я тебя не пугаю? — внезапно начинает беспокоиться Чимин, что слишком уж жадно на Чонгука набросился. Это не изнасилование, потому что ему сразу ответили взаимностью, но всё-таки такой напор может напрягать и дезориентировать. Чонгук правда выглядит немного потерянным. — У меня давно никого не было, — признаётся он. — Очень давно. И ты очень красивый. Слишком красивый. Конкретную цифру в десять лет Чимин не называет, потому что если так посудить, у него в принципе никогда никого не было. Чонгук первый человек, с которым он возбудился и кончил. С другими людьми он никогда не доходил даже до петтинга, ограничиваясь лишь поцелуями, в которых оттачивал технику, но ни разу не получал удовольствия. В двадцать восемь лет признаваться в том, что он по факту девственник, стыдно. Хотя если Чонгук спросит, он не станет ему врать. Когда они окажутся у него дома и в постели, Чонгук сам поймёт, что у него опыта нет никакого — только много фантазий и порнографических картинок в голове. Но что бы Чонгук с ним ни захотел сделать, Чимин по умолчанию согласен на всё. На секунду на губах Чонгука расплывается ехидная и довольная улыбка. Он бы не стал так открыто реагировать на подобные слова, но не может сдержаться. Как же приятно это слышать: просто услада для ушей. У Чимина давно никого не было, а значит, кроме Чонгука, к нему никто не прикасался. Собственник в Чонгуке ликует, но он всё же пытается быть не столь очевидным. — Ты не пугаешь меня, ты меня доводишь, — на выдохе отвечает Чонгук. — Я хочу тебя так давно, что до сих пор не верю в то, что происходит. Не будь мы сейчас в машине и в таком положении, я бы не позволил тебе останавливаться и уж точно не останавливал бы сам, — сжимает Чиминову ладонь, всё ещё лежащую на его ширинке. — Если бы ты меня пугал, у меня бы колом не стоял и я бы не мечтал порвать на тебе эту недорубашку прямо сейчас, — снова толкается и тут же мычит: слишком чувствительно и нестерпимо, почти болезненно. И даже петтинг не помог, а будто только сделал хуже. — А потом отыметь так, чтобы не мог выговорить ничего, кроме моего имени. Чимин разражается громким смехом, но он выходит предательски хриплым. Не нервным, скорее… призывным. И взгляд у него при этом очень… многообещающий. — Запомни всё, что ты хочешь со мной сделать, Гук-а,— урчит он ему в губы, особенно выделяя его имя — он точно не сможет его забыть, даже если Чонгук его затрахает. — Ехать осталось недолго. Ему всё-таки приходится руку с ширинки Чонгука убрать. Он бы решился и попробовал сделать ему минет, но не когда машина едет: краем глаза он поглядывает на дорогу, чтобы они не попали в аварию, если вдруг что-то пойдёт не так. Не доверяет он настолько навороченной технике. Они подъезжают к дому Чонгука. Чимин ищет взглядом свободное парковочное место и направляет автомобиль туда. Даёт ему возможность припарковаться самому, потому что они с Чонгуком возвращаются к прерванному поцелую. Зацелованные губы уже болят, горят и пульсируют. А скоро так будет не только с ними. — Выходим? — бормочет Чимин, нажимая не глядя на кнопку стартера, чтобы заглушить двигатель. Вторая его рука лежит на шее Чонгука, и он гладит его большим пальцем за ухом и по его краю, очень мягко, почти убаюкивающе, что совсем не вяжется с тем, как они снова устроили дуэль языками, из-за чего оба теперь страдают от каменного стояка. Но Чимин рассчитывает на то, что в ближайшие пару минут они эту проблему решат. Чонгук нехотя отстраняется, а после поспешно дёргает дверную ручку, открывая дверцу машины и вылезая из неё. Оттягивает джинсы в паху, которые давят уже до боли, но это мало чем помогает. Огибает капот и сразу же хватает Чимина за руку, утягивая того к подъезду. Возбуждение настолько сильное, что Чонгук не с первого раза попадает по нужным цифрам на панели домофона. Матерится, а после того, как проклятая дверь поддаётся, дёргает её с такой силой, что едва не ломает, бахнув ею об стену. Чимин будто бы пьяно подхихикивает и жмётся к его плечу, горячо дыша на ухо — ни шанса сосредоточиться. Лестничный пролёт, и невыносимое ожидание лифта. Пешком на пятнадцатый этаж подниматься не хочется, есть большая вероятность застрять где-то ещё на этаже так четвёртом, а трахать Чимина в подъезде в планы Чонгука не входило и уж точно не было одним из вариантов его бесконечных фантазий. Но лифт отзывается характерным звуком, оповещая о своём прибытии именно тогда, когда у Чонгука почти заканчивается терпение и он придавливает своим телом Чимина к дверям кабины. Они распахиваются, и Чонгук с Чимином буквально вваливаются внутрь. Чонгук жмёт на кнопку, а после возвращает свой голодный взгляд на Чимина, сжимая его в своих объятиях и припирая к стене собственным пахом. Лифт тихо озвучивает каждый этаж, а Чонгук едва не стонет от того, как это чертовски монотонно и долго. В обычное время его совсем это не раздражает и поездка до его этажа не кажется такой долгой. Чонгук снова терзает шею Чимина, давая его губам немного передохнуть: они уже слишком красные, он боится, что ещё чуть-чуть — и пустит ему кровь, сам того не желая. Кровавый поцелуй, возможно, и возбуждает его извращённое воображение, но осуществлять это на практике он не намерен. Он держит себя в руках, чтобы не делать Чимину больно, и постарается ещё больше, чтобы не сделать больно и дальше. Чимин податливо тает в чужих сильных руках, больше и не пытаясь бороться за инициативу: даже его тело, трепетом отзывающееся на малейшее прикосновение, однозначно даёт Чонгуку понять, что готово ему сдаться — хоть прямо здесь и сейчас. Наконец нужный этаж. Двери открываются с громким стоном Чимина, которого Чонгук укусил за шею и сжал тазовую кость, не рискуя касаться члена: если Чимину так же невыносимо, как и ему, то это сейчас сквозь одежду только причинит боль. Они выходят, и Чонгук шарит по карманам, вытягивая из глубины заднего связку ключей. Чёртова замочная скважина, которая и так в обычное время всегда заедала, а сейчас и вовсе, как назло, будто взбесилась. Но неожиданно к зверскому насилию над дверным замком подключается Чимин. — Дай я, — выдёргивает ключи. Вставляет ключ в личинку и с первой же попытки прокручивает его на два оборота, открывая дверной замок. — Нужно быть нежнее, — насмешливо говорит он Чонгуку, который не верит чуду, только что произошедшему прямо на его глазах, — когда вставляешь. Этот Пак Чимин… Чонгук из последних сил сдерживается, чтобы его не сожрать, а тот будто специально делает всё, чтобы довести его до крайней точки кипения. И только смеется, негодник, когда Чонгук вдавливает его уже не в стенку кабинки, а в стену в прихожей, резко захлопнув за ними входную дверь ногой. Они не включают свет: Чонгук и так прекрасно ориентируется на ощупь в своей квартире, а Чимин не хочет тратить на это время. Они только скидывают обувь, и до того, как вдвоём, не отлипая друг от друга, доходят по спальни, майки на Чонгуке уже нет: проворный Чимин стянул её где-то в коридоре и швырнул в сторону не глядя. Теперь же он смотрит Чонгуку прямо в глаза. Медленно и изящно, как в танце, поднимает руки над головой, будто не только просит его снять с себя рубашку, но и показывает, что сдаётся. Рваный на лоскуты подол обнажает его подтянутый, напряжённый пресс, и руки Чонгука, словно уже живущие своей жизнью, тут же ложатся на него. Скользят по бархатистой, безупречной коже наверх, к груди, и Чимин закрывает глаза на пару мгновений, когда его наконец избавляют от верхней одежды. Они замирают на какое-то время, стоя напротив и любуясь друг другом. Чимин-то Чонгука на протяжении многих дней лицезрел почти во всей красе, а вот Чонгук Чимина не осмеливался рассматривать, даже когда у него была возможность. И ему хочется не только жадно смотреть, но и всюду потрогать. Чимин, конечно же, ему это позволяет, а сам не спеша, будто растягивает удовольствие от десерта, расстёгивает его джинсы, облизываясь и глаз не сводя с его лица: из-за того, каким взглядом Чонгук на него смотрит, у самого Чимина ноги подкашиваются и поджимаются яички. И он сразу же делает шаг вперёд, чтобы не упасть, льнёт к твёрдому телу Чонгука и резко выдыхает от соприкосновения обнаженной кожи. — Подготовь меня… — шепчет он, собираясь сделать контрольный в голову, чтобы Чонгука добить окончательно и наверняка: — … для себя, Гук-а. У Чонгука почти сводит челюсти от этой фразы. Чёрт бы тебя побрал, Пак Чимин. Он ведёт большим пальцем по пухлым губам, растирая по ним остатки слюны после того, как Чимин облизнулся. Ему хочется Чимина сожрать, но вместо этого он делает всё совсем наоборот. Гладит обнажённую кожу его торса и спускается руками к бёдрам, подхватывая Чимина под ягодицами и сажая того себе на талию. Заносит в спальню глубже и останавливается у самой кровати, мягко опуская на неё Чимина, словно он из хрусталя и Чонгук боится его разбить. Нависает сверху и заводит колено ему между ног, упираясь им в кровать. Осыпает мелкими поцелуями острую линию челюсти, пробираясь всё ниже. Не пропускает и соски, целуя их, лаская аккуратно языком и слегка прикусывая. Пальцами оглаживает татуировку на рёбрах, а губами всё ниже, по животу, оставляя влажную дорожку от языка. Останавливается у линии джинсов, поднимает почерневший взгляд на Чимина, чтобы снова опьянеть от его красоты. Тот смотрит сам будто сквозь пелену. Чонгук расстёгивает кожаный ремень, затем и молнию, но на этот раз он может полностью стянуть с Чимина джинсы, что он и делает. Снимает сразу вместе с бельём, откидывая вещи куда-то в сторону. И замирает, рассматривая тело Чимина перед собой — такое красивое, с утончённым мышечным рельефом, — и его взгляд останавливается на аккуратном, налитом члене, сочащемся предэякулятом и подрагивающем от откровенных прикосновений Чонгука. — Ты прекрасен, — не удерживается от комплимента, а после вдруг отстраняется, когда Чимин ожидает совсем другого. Но Чонгук это делает лишь для того, чтобы дотянутся до прикроватной тумбы и достать оттуда небольшой флакон смазки и блистер с презервативом. Чонгук бросает это рядом, оставляя в руках лишь смазку. Свободной ладонью разводит Чимину ноги шире, и видит в глазах напротив вспыхнувшую внезапно панику. — Я буду очень аккуратен, не переживай — заверяет Чонгук, пытаясь успокоить Чимина и замедлиться, насколько это возможно в их состоянии. — И нежен, когда буду вставлять, — припоминает Чонгук с лукавой улыбкой. Не удержался. А вот Чимину, кажется, не до шуток. Дурман возбуждения предательски быстро улетучивается, и на его место приходит страх. Чимин нервничает, но старается это скрыть. Чонгук чувствует это по появившемуся напряжению в его теле, но не знает причины. Чимин её тоже не знает, потому что совершенно точно Чонгука хочет и давно и давать попятную не собирается. Но отсутствие опыта даёт о себе знать. Он даже никогда не пробовал изучать себя пальцами изнутри или использовать игрушки. Он понятия не имеет, понравится ему вообще или нет. И вдруг сомневается, хочет ли это узнать. Хотя бы Чонгук не сомневается в том, что делает. Он давит на дозатор лубриканта и выдавливает содержимое себе на два пальца: несколько капель для начала, растирая их. После ещё, обильнее. И склоняется над Чимином, не прерывая с ним зрительного контакта. Следит за реакцией. Подставляет пальцы к упругому кольцу мышц, увлажняя его, и пробует понемногу войти одним, аккуратно проталкивая его всего на одну фалангу. Чимин резко запрокидывает голову назад, вжимаясь затылком в постель, и кусает губы, чтобы не издать никакого не подконтрольного звука. Он уговаривает себя не зажиматься, стараясь снова расслабиться, но у него не получается. Ощущения странные, подталкивающие к тихой истерике, на грани которой он балансировал все эти бесконечные дни. Чимин страдал. Из-за собственной трусости и глупости. А теперь, получив второй шанс, которого не заслуживает, хочет всё испортить? Ну уж нет. — Если будет больно, говори сразу, ладно? — Чонгук видит, что с Чимином происходит. Но тот не отталкивает его, не пытается закрыться и не велит Чонгуку немедленно остановиться — своим хорошо поставленным командно-подавляющим голосом. И Чонгуку приходит в голову только одна мысль: что у Чимина никогда не было подобного опыта, а значит, он никогда не спал с мужчинами. Чонгук будет у него первым. Он тактично не задаёт об этом вопросов, потому что ему плевать, был у Чимина кто-то когда-то давно или нет. Это неважно. Но всё говорит о том, что нет, и это разносит просто в щепки. Чонгук борется с желанием просто сожрать Чимина на месте, но он обязан быть нежен, не простит себя иначе. Чонгук старается двигать пальцами максимально аккуратно, ещё не пытается нащупать простату, давая Чимину в принципе привыкнуть к ощущениям и расслабиться: тот напрягается, и Чонгук чувствует, как его палец периодически сдавливает. Но Чимин правда старается настроиться и освободиться от зажатости. И у него это получается, когда Чонгук оставляет короткие влажные поцелуи на внутренней стороне бедра, отвлекая. Он действительно запредельно нежен, словно Чимин для него хрупкая драгоценность. Почувствовав привкус крови во рту от повреждённой постоянным жеванием слизистой, Чимин закусывает своё запястье, чтобы не начать постыдно стонать. На самом деле, ему не стыдно, хотя он лежит перед Чонгуком абсолютно голый, расставив ноги, и это не та поза, в которой чувствуешь себя уверенно и защищённо. Наверное, всё дело в Чонгуке: в том, какой он внимательный и бережный с ним. И правда не делает ему больно. И в какой-то момент, когда пальца в нём уже два и Чонгук толкается ими глубже, с истерзанных губ Чимина срывается невольный стон, который он тут же прерывает. Комкает в пальцах покрывало, не понимая, что чувствует, но точно то, что никогда не испытывал раньше. — Гук-а… — зовёт он его, и его голос дрожит, как и его тело, — не надо… Ах! Конечно же, Чонгук его не слушает. Чимин выгибается, инстинктивно насаживаясь глубже на его пальцы, усиливая эти странные, пронзительные ощущения, и понимает, что хочет больше. Прямо сейчас. — Вставь уже… — выдыхает он. Если Чонгук продолжит, он кончит до того, как они начнут. — Ещё рано, — сипло отвечает Чонгук и продолжает растягивать Чимина. Он понимает, что для него это впервые и держаться очень сложно, но он и не ждёт этого. Даже если Чимин сейчас кончит, Чонгук будет только рад. Ему доставляет удовольствие уже тот факт, что Чимин дважды от него кончит, а Чонгук его ещё даже не трахал. — Ты не готов, будет больно, — уточняет Чонгук и решает кое-что сделать, чтобы помочь Чимину расслабиться окончательно и процесс подготовки прошёл быстрее. Он ведёт широким мазком языка по стволу его члена, и Чимин вдруг резко весь сжимается, сдавливая его пальцы в себе, не давая им двигаться. — Что ты… — Чимин было хочет поинтересоваться у Чонгука, что тот задумал, но не может: резко втягивает воздух ртом, потому что Чонгук будто совсем сошёл с ума. Чонгук вбирает в рот член полностью, сосёт и облизывает головку, играясь с ней кончиком языка. И, на удивление, Чимин отвлекается от Чоновых пальцев в себе и полностью переключается на его рот, губы и язык. Чимину это всё кажется за гранью реальности, но когда Чонгук, почувствовавший наконец свободу, толкается пальцами глубже, снова задевая простату, Чимин вскрикивает и внезапно кончает, не выдержав. Чонгук довольно улыбается, потому что понимает, каково это, когда тугой узел развязывается и напряжение спадает, разливая по телу приятную негу. Пока Чимин тяжело дышит, отходя от оргазма, Чонгук не теряет времени, растягивая его до нужного состояния. Вынимает из него пальцы и тянется за пакетиком с резинкой. Открывает наспех, а после быстро раскатывает латекс по своему члену. Опускается к Чимину, удобнее умащиваясь у того между ног. Целует шею, подбородок, слетая губами на мочку уха, а после тихо шепчет: — Расслабься. Это последнее, что слышит Чимин перед тем, как уши резко закладывает от того, что он чувствует в себе уже далеко не пальцы, а головку. Ему больно, потому что он делает с точностью наоборот: зажимается, будто не хочет Чонгука впускать, хотя на самом деле хочет. И его трясет уже просто от того, что это сейчас происходит. Чонгук отвлекает его поцелуями, словно уговаривая довериться, всё-таки расслабиться и чуть-чуть потерпеть. Что Чимин, выдохнув, всё же делает: и чувствует, как член Чонгука проскальзывает глубже. Он вцепляется пальцами в его напряженные плечи, переставая дышать на мгновение и контролируя только низ своего тела, не позволяя ногам судорожно сжаться, сдавливая Чонгука между бёдер. — О Боже… — слышит он от стопроцентного атеиста Чимина, когда тот принимает его в себя до конца — и Чимину не верится, что Чонгук наконец в нём. Дискомфорт от ощущения чего-то инородного и твёрдого там, где его быть не должно, сменяется волнительным ощущением растянутости и заполненности. Чимин смотрит в склонённое лицо Чонгука над собой — и тонет в его тёмном взгляде, сдаваясь окончательно. Сам толкается навстречу, без слов побуждая двигаться: он готов и хочет этого уже до трясучки — почувствовать всё, что Чонгук готов ему дать. И Чонгук не игнорирует чужие призывы. Медленно раскачивает бёдрами, не рискуя сразу срываться на быстрый темп. Это не только потому, что он обещал Чимину, что будет нежен и аккуратен, — ему самому так хочется. Хочется брать сладко, с оттяжкой, чтобы чужое тело дрожало и буквально молило о большем. Он толкается на пробу чуть глубже, застывая вот так внутри. Чонгук чувствует, как стенки Чимина пульсируют, а бёдра всё ёрзают под ним, прося ещё. — Выгнись, — просит хрипло Чонгук и укладывает обе ладони на Чиминову талию, на автомате оглаживая кожу большими пальцами. И тот покорно слушается, прогибаясь и ещё больше подставляясь, что побуждает Чонгука набрать скорости. Вознаграждением ему служат прерывистые, но такие чертовски искренние, а потому возбуждающие стоны: Чимин не сдерживается, позволяя себе целиком и полностью раствориться в ощущениях, которые Чонгук ему дарит, не думая о том, что делает и как выглядит. А выглядит он так охуительно горячо, что Чонгуку хочется затрахать его до смерти. Уже через мгновение слышно смачные и ритмичные шлепки и несдержанные стоны обоих. Чонгук так и трахает, удерживая Чимина за талию, не давая его бёдрам опустится ниже, а тот раскинулся по постели, хаотично шаря руками по покрывалу, словно места себе не может найти от прошивающих его ощущений. И в конце-концов впивается пальцами в чужие колени, останавливая на лице Чонгука свой помутившийся взгляд. Чимин даже не знает, что подстёгивает его больше: то, как восхитительно Чонгук в нём двигается; или то, какое при этом у него выражение лица. Чонгук чувствует, что близок, а потому опускает Чимина полностью на постель и замедляется, меняя амплитуду толчков, углубляя их. Он готов слиться с Чимином воедино, лишь бы это не прекращалось, потому что ему так хорошо ещё не было никогда. Если во всём виновата одержимость Чимином, пусть так. Он теперь его, в его руках, извивается и так блядски стонет, что хочется умереть. Но Чонгук лишь толкается сильнее, срывая финальный стон с губ Чимина, который снова сжимается вокруг него, но теперь это ощущается совсем иначе — кончая, Чимин своё тело уже не контролирует. И Чонгук позволяет себе сорваться следом, упираясь лбом в чужой подбородок, кусая губы и рыча, гася в этом звуке свой стон. Завершает последние рваные фрикции, постепенно замедляясь, пока полностью не спадает чувствительность, и наконец останавливается. Чимин под ним задыхается, опаляя горячим дыханием его волосы. У Чонгука всё ещё искры пляшут под закрытыми веками. — Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — шепчет, будто в бреду. Снова целует истерзанные губы под собой, слыша слабые, почти жалобные стоны. Он из Чимина так и не выходит: не может себя заставить. Чимин тоже не просит его слезть с себя, даже если ему тяжело или уже дискомфортно. Наоборот, он неожиданно обнимает Чонгука ногами за талию, скрещивая лодыжки, а руками обвивает его шею. Не хочет с ним расставаться, несмотря ни на что. Чонгук теперь его, и Чимин заторможено отвечает на его поцелуй. Впервые они целуются так неспешно и чувственно, не пытаясь сожрать друг друга или трахнуть языками. И от этих нежных касаний у Чимина мурашки по всему телу. Он чуть ёрзает, и Чонгук, хоть тот ничего и не говорит, понимает, что пора выходить. Чимин испуганно сжимает руки на его плечах, совершенно не готовый к этим ощущениям — и слабо стонет. Но когда Чонгук из него выскальзывает, выдыхает свободно, позволяя себе целиком расслабиться. Он выпускает его ненадолго, позволяя только снять резинку, завязать её и выбросить, и сразу же тянет обратно к себе за шею. Хочет снова ощутить жар его разгоряченного тела и его приятную тяжесть, вдавливающую его в смятые простыни. Чимин вплетает пальцы в растрёпанные, влажные от пота солнечные волосы и невесомо целует мягкими губами в уголок губ, задевая кольцо пирсинга. Не знает, нужно что-то говорить или Чонгук и так понял, что доставил Чимину невероятное удовольствие, но всё же произносит: — Больше с тобой не расстанусь. Это звучит почти как угроза, и Чонгук ей внемлет. Только вот мурашки у него по коже не из-за страха, а от наконец достигшего и овладевшего им осознания, что недоступный и неприступный Чимин в самом деле сейчас с ним, под ним, в его постели, в его доме, и никуда не хочет от него и отсюда уходить. А это значит, Чонгук может попытаться. — Тогда не уходи, — это и предложение, и просьба. Чимин улыбается ему в губы и целует, нежно обхватывая маленькими ладонями за лицо. У него так много всего внутри, но он едва ли может выразить это словами: только чувствует мягкое, приятное тепло, которым очень хочет с Чонгуком поделиться. И тому не нужен ответ: он уже его знает.