Глава 4.
21 октября 2022 г., 09:00
Чимин просыпается в чужом доме. И не верит тому, что выжил.
Потому что ночью, ясное дело, одним разом они не ограничились. Надо отдать Чонгуку должное: он честно пытался проявить чудеса благородства и благоразумности, прекрасно зная, в отличие от Чимина, что ждёт того после пробуждения. Но когда они пошли вдвоём в душ, чтобы смыть с себя пот, сперму и пляжную пыль, опять начали сосаться, как одержимые, и Чонгук взял его уже стоя. Ощущения сильно отличались от тех, что были в первый раз, и то ли тело Чимина уже адаптировалось, то ли горячая вода помогла снять напряжение, но он смог получить чистое удовольствие, за которое ему захотелось зацеловать Чонгука ещё сильнее.
И всё же они сделали над собой моральное усилие и дошли до кухни, чтобы попить чай перед сном и немного остыть. Cлово за слово, откровенный флирт, похотливые улыбки и раздевающие взгляды — и они уже играют в игру «сделай другому лучший минет в его жизни». В отличие от Чонгука, у Чимина опыта не было никакого, но он так хотел сделать ему максимально приятно, что ему даже не пришлось особо стараться: когда он опустился перед Чонгуком на колени, между его широко расставленных ног, и посмотрел на него снизу вверх, заглядывая с восхищением и благоговением ему в лицо — и одного этого взгляда было достаточно, чтобы Чонгук согласился для него кончить, как по команде. Они вернулись в постель, собираясь лечь спать, но снова не смогли друг от друга отлипнуть, и в этот раз, когда Чонгук подмял Чимина под себя, он затрахал его настолько, что тот даже не помнит, как отрубился. Надеется, что не в процессе…
Чимин лежит с закрытыми глазами, абстрагируясь от неприятных, тянущих ощущений в своём теле, и собирается с мыслями. Вспоминает вчерашний вечер, и как вёл себя. У него будто полное затмение случилось. Но ни капли сожаления он не испытывает. Разве только о том, что потратил две недели своей жизни на бессмысленные страдания, когда мог ответить Чонгуку взаимностью ещё в ту ночь на пляже. Бесстрастно Чимин констатирует и тот факт, что сильно себя переоценил. Все хотят иметь молодого и выносливого любовника, но никто не говорит, как это тяжело. Чимин никогда не жаловался на свою физическую форму: до встречи с Чонгуком он и не знал, что у него есть проблемы. На самом деле, у него огромные проблемы: его мозг переключился с нижнего на верхний, и он начинает осознавать, во что вляпался и какие последствия ему грозят. Но Чимин к ним будет готов: он уже просчитывает варианты, как ему отделаться малой кровью и, самое главное, защитить Чонгука, который может пострадать снова лишь потому, что связался с ним, Пак Чимином, и его ебанутой семейкой.
Повернув голову, Чимин смотрит на лежащего рядом Чонгука. Тот ещё спит, повернувшись к нему спиной, и его светлые волосы, превращённые за ночь руками Чимина в чёрт знает что, разметались по подушке. Чимин неосознанно тянется к ним. Пропускает мягкие, прохладные пряди сквозь пальцы, приглаживая то безобразие, которое на голове Чонгука натворил. Осторожно придвигается к нему, морщась от сковывающей боли в использованных не по назначению мышцах, с облегчением устраивается рядом с Чонгуком и обнимает его рукой за живот, свою ногу просунув между его ног, чтобы прижаться сзади максимально плотно. Утыкается носом в основание шеи. Закрывает глаза, медленно вдыхая вкусный запах чужой тёплой кожи. Не удерживается и целует: плотно прижимается губами и так остаётся. Двигаться больше не хочется. И думать ни о чём тоже.
Чонгук проснулся буквально мгновение назад — от мягких прикосновений чужих губ. Ощущение чужого обнажённого тела рядом заставляет невольно улыбаться, но ему не хочется поворачиваться, чтобы не нарушить этот момент. В глубине души он боялся одного: что Чимин, когда эйфория от возбуждения пройдёт, на утро всё-таки сбежит, испугавшись и осознав всю ситуацию. Но он тут, рядом, тесно прижимается к нему сзади, горячо дышит в основание шеи, пуская по коже мурашки. И рука Чимина не позволяет отстраниться, крепко обнимая. Чонгуку до колик, как подростку, хочется запищать — он не верил, что это когда-то с ним случится.
Сердце сладко и трепетно сжимается от одной лишь мысли, что Чимин теперь его. Ведь его же? Он слабо себе представляет, как это будет — встречаться. Чимин старше, а Чонгук всего лишь студент. Что он может ему предложить, кроме себя и своих искренних чувств? Но ему сейчас очень не хочется об этом думать — хочется растянуть этот момент удовольствия и лёгкости на дольше.
Чонгук аккуратно укладывает свою ладонь поверх Чиминовой, поглаживая её большим пальцем. Слышит довольное мычание, почти урчание в шею, и по телу моментально проходит горячая волна. Они лежат в обнимку, абсолютно голые, потому что сил на то, чтобы одеться ночью, совсем не хватило. И сейчас утренний стояк не сходит, как обычно, а только сильнее стягивает низ живота. Чужая ладонь слишком тёплая и нежная. Чонгук не хочет тревожить Чимина и снова выпрашивать секс или брать его вот так, полусонным, потому что Чимин точно подумает, что Чонгук какой-то озабоченный малолетка, не умеющий контролировать своего друга в штанах. Но Чонгук же не виноват, что только Чимин на него так действует. Он тяжело вздыхает и прячет выдох в подушке, стараясь подумать о чём угодно, лишь бы не о голом Чимине сзади.
А Чимин как раз думает о голом Чонгуке. Вспоминает его вчера во всей красе, когда он брал его, снова и снова. И Чимину, несмотря на некий дискомфорт от их безудержных соитий, хочется ещё. Потому что он хотел Чонгука слишком долго. Ему начинает казаться, что всю жизнь. Он искал именно его. Наконец нашёл. И отпускать больше не намерен.
Чонгук держит его руку, и Чимина это стесняет. Если бы не его рука, он бы уже давно прошёлся своей ладонью по всему его телу, потому что за ночь у него было не так много возможностей потрогать и пощупать всё, что так хотелось. Будить таким образом сонного Чонгука кажется почему-то неправильным. Чимин и вчера в машине накинулся на него, как сексуальный маньяк, и хотя чертям Чонгука его поведение откровенно понравилось, Чимин не уверен, что при свете дня, натрахавшись и слегка протрезвев от похоти, это будет воспринято адекватно. Он ведь имеет теперь на это право: трогать Чонгука везде и когда ему захочется? Или нет?
Но если не попробует, не узнает. Чимину немного боязно: он боится получить отказ, быть отвергнутым, но сдерживаться — выше его сил. Чонгук такой потрясающий и очень хочется сделать с ним снова что-нибудь плохое, лишь бы утолить голод, который проснулся так не вовремя с самого утра.
Чимин мягко забирает свою руку. Чонгук будто не хочет его отпускать, но разжимает пальцы. Возможно, он боялся, что Чимин разомкнёт объятия и вовсе уйдёт, лишив его приятных ощущений и ласк, но Чимин только возвращает себе свободу действий.
Он начинает с шеи. Нежно надавливает пальцами вдоль сухожилий, потирая лишь кожу, двигаясь постепенно вниз, к ключицам. Уделяет время и внимание им и спускается ниже, к груди. Слышит, как Чонгук шумно вздыхает, но не двигается, позволяя ему продолжать. Когда Чимин добирается до его сосков, трёт их ладонью и мнёт между пальцев, Чонгук контролирует своё дыхание уже хуже, и Чимин прекрасно знает, что тот давно не спит. Но принимает правила игры и остаётся безучастным, словно боится, что одно неосторожное движение с его стороны — и Чимина это спугнёт, заставив очнуться и немедленно прекратить. А он не хочет, чтобы Чимин останавливался. Как далеко тот готов зайти?
Чимин не удерживается и снова целует Чонгука в шею — его запах сводит его с ума. Круговыми, широкими движениями он оглаживает напряжённый живот, оставляет влажный поцелуй за ухом и без предупреждения резко уходит рукой вниз. Вспоминает член Чонгука во всех деталях, которые успел рассмотреть на кухне, пока стоял перед ним на коленях, и прослеживает уже выученный наизусть узор вен подушечками пальцев. Обхватывает твёрдый ствол, выдавливая ещё немного предэкулята, собирает его с головки и размазывает по всему члену, прежде чем начать невыносимо медленно двигать рукой, растягивая каждую секунду. Больше себя не останавливает, окончательно убедившись, что отныне ему всё дозволено и он может делать с Чонгуком всё, что пожелает. Плотнее прижимается к его заднице, давая почувствовать ответное желание. Привстаёт, чтобы было удобнее целовать Чонгука там, куда не дотягивался, и смыкает губы на мочке его уха. Посасывает, играется с серёжками языком и сильнее сжимает пальцы на члене, поощряя Чонгука продолжать стонать, когда с его губ наконец срывается первый стон. Чимин хочет услышать ещё.
Чонгук не выдерживает этой игры. Плевать, что Чимин подумает о нём: он сам это начал, и, видит Бог, Чонгук держался, как мог. Он переворачивается на спину и одним движением руки сгребает Чимина и сажает его на себя. Чимину смена позы нравится: на Чонгуке он так ещё не сидел и с этого ракурса его не видел. Второй, свободной рукой он тоже не бездействует: гладит, мнёт его потрясающее тело, не прекращая ему дрочить, то дразняще ускоряясь, то почти останавливаясь. Чонгук протяжно стонет, прикрыв глаза, когда Чимин сильнее сжимает его член. У Чимина бегут мурашки по всему телу. Он тут же наклоняется, дотягиваясь до чужих желанных губ, и почти их кусает. Чонгук тоже не церемонится, потому что ему уже башню рвёт и нежности сами собой отходят на второй план. Чимин слишком охренительный, чтобы тратить на что-то время. Чонгук впивается пальцами в его ягодицы и сильно сжимает их, вгрызаясь в припухшие губы сверху, проглатывая чужой резкий вздох. Его член всё ещё во власти Чимина, и тот тоже не теряет ни секунды, не прекращая ласки. А у Чонгука уже белые мушки по ту сторону век, он хочет кончить, но не в Чиминову ладонь, даже несмотря на то что она чертовски умелая. Хочет его, хочет в него.
Чонгук умащивается под Чимином удобнее, сгибая ноги в коленях. Левой рукой тянется к тумбе сбоку и на ощупь находит на ней флакон смазки, оставшуюся с ночи. Они её почти прикончили, и это не может не вызывать улыбки и воспоминаний-вспышек того, на что она была потрачена. Чонгук готов скупить весь секс-шоп, потратив все свои деньги, лишь бы трахать Чимина в полную силу. И любить его тоже хочется, нежно и с оттяжкой, сладко и тягуче. Но не сейчас. Сейчас почти сводит зубы от желания насадить его на себя как можно быстрее, снова почувствовать эту сумасшедшую узость и лишиться рассудка окончательно, потому что это будет при свете дня. Кажется, он готов уже кончить, а потому кусает Чимина за губу и быстро, не глядя, выдавливает смазку сразу между его ягодиц, прямо на упругое кольцо мышц. Выходит неаккуратно, несдержанно, прохладные капли смазки стекают Чимину на яички, от чего он шумно втягивает воздух ртом, задрожав. Он чувствовал и видел все эти шевеления под собой, но не сделал ничего, чтобы Чонгука остановить. Вообще-то, он не собирался с ним снова трахаться, но, когда дорвался до него, внезапно понял, что передумал. И решительность Чонгука только вызывает у него сладкую улыбку, которая быстро тает в поцелуе. Ладно, Чимин позволит ему это сделать, но сам трахнет его своим языком: он может поспорить, ни у кого из партнёров Чонгука не было такого длинного и умелого.
Чонгук, не прерывая поцелуя и активно в нём участвуя, размазывает вязкость пальцами вокруг входа, пропуская внутрь один, совсем чуть-чуть. Чимин чуть сжимается от дискомфорта, но оказать сопротивление не может: он не восстановился после ночи и слишком растянут. Малейшее касание ко входу заставляет его мелко дрожать. И хотя он предполагает, что его тело ему этого не простит, он не может ни остановиться сам, ни остановить Чонгука. Особенно когда тот целует его так чувственно, пытаясь расслабить. Усеивает подбородок и шею серией коротких поцелуев, облизывает широким мазком языка ключицы. Со стороны может показаться, что Чонгук готов буквально его съесть. Чувствует себя и правда животным, но мозг уже практически в другой галактике. Там, где только Чимин и его великолепное тело.
Уговорив себя и выдохнув, Чимин расслабляется, принимая в себя чужие пальцы, твёрдые и подвижные, но их явно недостаточно, потому что с членом Чонгука ничто не идёт ни в какое сравнение. И он хочет его внутрь. И плевать, даже если будет больно — перетерпит.
Он берёт инициативу в свои руки. Сдвигается чуть вперёд, приподнимаясь, и убирает руку Чонгука, не сдержав короткого вздоха, когда вынужден расстаться с его пальцами. Но в его руке всё ещё член, такой восхитительно горячий и пульсирующий, большой и твёрдый, идеальный, и Чимин направляет его в себя. Но в последний момент останавливается. Прерывает поцелуй, чтобы посмотреть Чонгуку в глаза и увидеть его расфокусированный взгляд.
— Я хочу без резинки. А ты? — сиплым, не своим голосом спрашивает он, не двигаясь, пока не получит ответ. Если Чонгук в таком состоянии вообще способен его дать. Почему-то Чимину кажется, что, если бы он сразу насадился на его член, Чонгук бы вспомнил о том, что чего-то не хватает, только к логическому финалу.
— Не представляешь как… — хрипит Чонгук и уже понимает, что точно не выдержит долго: резинка слегка притупляет ощущения всегда, добавляя в запас пару минут. Но отказываться от удовольствия прочувствовать Чимина полностью — непозволительный грех.
И больше никаких слов. Чонгук толкается на пробу в Чимина совсем чуть-чуть, проникая лишь головкой, но и этого хватает, чтобы словить яркие вспышки перед глазами, дыхание сбивается. Чимин вторит ему тихими, почти жалобными стонами, которые ещё сильнее будоражат кровь. Чонгук не хочет делать ему больно, но когда видит, какой кайф сам Чимин от этого ловит, хочется позволить себе больше резкости и грубости, окончательно сорваться с тормозов. Он укладывает обе ладони Чимину на бёдра и слегка сжимает кожу. Уже не так остервенело, как до этого: всё-таки желание доставить удовольствие, а не боль, отрезвляет. Чимин не просто кто-то, кого можно вытрахать до полусмерти — и на этом всё. Он тот, кого хочется ласкать, топить в нежности и никогда не отпускать. Но Чимин сам провоцирует и пробуждает в Чонгуке ненасытность и его животные, дикие инстинкты. И Чимин прекрасно отдаёт себе в этом отчёт. В другой раз, в иной ситуации, он, вероятно, и захочет, чтобы Чонгук был с ним внимательным и нежным, но точно не сейчас. И Чонгук даёт ему то, чего он хочет.
Чонгук, стиснув зубы, хочет было мягко надавить на Чиминовы бёдра, побуждая того сесть, если он готов, но Чимин его опережает и насаживается полностью, до упора, не сдержав собственный порывистый, громкий стон. Сжимается на пару мгновений, сгибаясь до чёткого рельефа проступившего пресса на напряжённом животе, свыкаясь с лёгким жжением, а после медленно выпрямляется вновь. Смотрит Чонгуку прямо в глаза и ловит его взгляд, прежде чем начать неспешно двигаться. Он раскачивает бёдра, притираясь, пробуя, как это по ощущениям, когда Чонгук так глубоко и меняется лишь угол проникновения. Сладко, горячо, так хорошо. Кусает опухшие, красные губы, кричаще выделяющегося на фоне его светлого лица, и чуть наклоняется, упираясь руками во вздымающийся от быстрого дыхания живот Чонгука. Сдавливает пальцами, ища надёжную точку опоры, прежде чем увеличить амплитуду, ритмично приподнимаясь и опускаясь, насаживаясь на член Чонгука до конца. Он не может понять, отличаются ли ощущения с резинкой или без, зато точно знает, что ему необходимо:
— Кончи в меня, — выдыхает он, не останавливаясь и не сводя пугающе неподвижного взгляда с лица Чонгука. И ещё вопрос, кто из них двоих тут демон, который сожрёт свою жертву, когда всё закончится.
Эти слова звучат, словно выстрел по сгустку нервных окончаний. Чонгук дёргается, а после вцепляется мёртвой хваткой в бока Чимина, сжимая почти до боли. Приподнимает его и удерживает в воздухе, чтобы сорваться на сумасшедший темп, вбиваясь в Чимина до покраснений на коже от хлёстких шлепков. Дыхание Чимина сбивается, как и его стоны, колени разъезжаются на постельном белье, он откидывается дальше назад, судорожно хватаясь за чужие колени, чтобы выстоять под этим бешеным напором. Но Чонгук фиксирует его надёжно, не позволяя избежать ни одного яростного толчка. И, наверное, это должно быть больно, но Чимин не чувствует ничего, кроме распаляющегося изнутри жара и пронзающих его насквозь острых ощущений — специально или нет, но Чонгук долбит его точно по простате, и Чимин готов сорваться в любую секунду — вот сейчас, почти, ещё чуть-чуть… Тело Чонгука тоже начинает наливаться тяжестью, собирающейся почти судорогой в паху. Он чуть притормаживает, дышит слишком быстро и понимает, что на грани. У Чимина уже не только ноги трясутся, но и он весь. Чонгук укладывает ладонь на чужой чувствительный и крепко стоящий член. Массирует, а после ускоряет руку, чтобы Чимин мог кончить вместе с ним, и набирает обратно потерянный темп, отчего Чимин громко стонет, запрокидывая голову назад, и впивается ногтями в колени Чонгука, едва не до крови.
— Ты сводишь меня с ума… — шепчет сквозь зубы Чонгук, будто в бреду. Жмурится от приятных ощущений и подступающего оргазма.
Всего ничего — и Чонгук взрывается рыком, кончая. Не останавливается, лишь чуть сбавляет скорость от чрезмерной чувствительности. Несколько резких движений ладонью, крепче сжимая чужой член, и дрожащий всем телом Чимин изливается Чонгуку на живот, попадая и на грудь, хрипло простонав его имя. Голос севший совсем, но им плевать. За такие мгновения не страшно и немым остаться. Хотя… нет уж. Чиминовы стоны стоят того, чтобы от них оглохнуть.
Это самое прекрасное утро на памяти Чонгука, ведь оно с тем, с кем по-настоящему хорошо. Лучше, чем мечталось. И все его мысли и переживания пока что растворяются в приятной, разливающейся по телу неге. Ему хочется верить, что Чимину будет достаточно того, что он может ему предложить — себя. Всего, целиком и полностью, без условий и без остатка.
Чимин выдыхает, падает на Чонгука и растекается по нему. Ему плевать, что теперь и его грудь и живот в его сперме, ему хорошо, слишком жарко, Чонгук адски горячий, а Чимин упорно потеет, но не двигается с места, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Голова гудит, кровь пульсирует по всему телу, и Чимин чувствует себя живым, как никогда.
— Тебе придётся отнести меня в ванную, — бормочет, чувствуя, как по промежности вязко стекает, остывая, сперма. От этого ощущения и осознания тут же вся кожа становится гусиной, и в животе щекочет то ли от запоздалого стыда, то ли от тех самых призрачных бабочек, которые не так давно там поселились. Чимин чувствует себя хорошо оттраханным, а поэтому легко прощает все неудобства. Он и не сомневался, что Чонгук сможет легко удовлетворить его потребности и запросы, копившиеся годами, но всё равно приятно удивлён его навыками, способностями и самоотдачей.
— Конечно, — соглашается Чонгук.
Преисполненный удовольствием, нежностью и благодарностью Чимин целует его в шею, накрывая губами родинку слева. Слизывает чуть солоноватый пот до приятной сладости, собирает губами складку кожи, лижет и шумно дышит Чонгуку на ухо, словно хочет поставить эксперимент, как скоро у него опять встанет. На самом деле нет. Ему просто хочется его постоянно касаться: обнимать, целовать, ласкать, и если бы не предательская слабость во всём теле, он бы точно снова распустил руки.
— Мы сегодня сможем вылезти из постели, как думаешь, м? — глухо спрашивает, оставив в покое шею Чонгука и даже не покусившись вновь на его ухо. Он ещё до конца не убедился, но уверенно предполагает, что это одна из его эрогенных зон.
— Придётся, — тихо отвечает Чонгук, понимая, что этого так не хочется, но, если они хотят продолжать в том же духе, им элементарно необходимо пополнить запас энергии. — У меня пустой холодильник, даже завтрак приготовить не из чего. Надо сходить за продуктами, — объясняет Чонгук и нежно поглаживает бёдра Чимина, пока тот продолжает лежать сверху.
— Я бы сказал сейчас что-то приторно пошлое, вроде: мы можем позавтракать друг другом, но у меня тупо нет сил, — горячо хихикнув Чонгуку в шею, отвечает Чимин. Не стоило держать голодовку две недели, сейчас бы не чувствовал себя недочеловеком.
— Вот поэтому нам надо поесть, — пальцы на бёдрах сжимаются крепче, и Чонгук привстаёт на локтях, вместе с Чимином. Тот садится, выровняв спину, но не полностью, придерживая таз немного в воздухе: не хочет ещё больше запачкать Чонгука, хотя они оба едва не по уши измазаны в семени друг друга. Пошло, но чертовски волнительно. А у Чонгука это вызывает неконтролируемый приступ улыбки: очень забавно, что Чимин о таком заботится, когда самому Чонгуку плевать. Он готов быть весь спермой измазан, лишь бы Чимин был рядом, сидел вот так сверху, обворожительно красивый и затраханный, что от этого вида просто не может не встать снова. Так, стоп, лучше побыстрее выбраться из кровати.
— Знаешь, о чём я жалею? — вздыхает внезапно Чимин, и Чонгук замирает: вот сейчас он точно услышит, что Чимину пора домой и он не хочет чувствовать себя неловко, поэтому им лучше больше не видеться. — Что не завалил тебя на том мокром газоне, — тихо смеётся, вспоминая тот нелепый вечер и казус с автополивом. Столько времени потеряли… ну ладно, ещё наверстают. Чимин уже вошёл во вкус и не скоро с Чонгука слезет: хорошо, что у Чонгука крепкое здоровье, так что у него есть шанс выжить. Чимин, можно сказать, всю жизнь копил эту сексуальную энергию, чтобы выплеснуть её на того, кого выберет. И сомнений больше нет: он выбрал Чонгука. И надеется, что тот выбрал его.
Чимин никогда не думал об отношениях. Когда с Ханой не вышло, он убедил себя, что совмещать личную жизнь с его работой всё равно не получится. И его всё устраивало большую часть времени. И только в короткие моменты, когда он терял контроль, самоубеждение переставало работать так хорошо. И он чувствовал это: недовольство, тоску, одиночество, копящуюся годами неудовлетворенность и связанную с ней злость. Хосок попробовал раз пошутить, что у Чимина просто недотрах, и он, не колеблясь, выбросил его за борт яхты. Больше на эту тему никто шутить не осмеливался.
Но дело ведь не в сексе. Не только в нём. Чимин никогда не испытывал эмоциональной и духовной близости ни с кем, даже с членами своей семьи. С мамой, возможно, когда-то, но он этого не помнит. И Чонгук первый человек, с кем ему действительно хорошо, и ему не нужно подбирать для этого слова, искать причины или находить оправдания. Чимина только беспокоит, сможет ли такой, как он, быть с кем-то, как Чонгук. Они такие разные, словно солнце и луна. И всё же… Он хочет попытаться, он готов рискнуть: довериться своему телу, своим чувствам и Чонгуку.
Услышав слова Чимина, Чонгук облегчённо выдыхает, искренне улыбается и кусает губу, вспоминая тот вечер и свою нерешительность. Ах, если бы он только знал… Но его это совсем не огорчает. Нестрашно. У них впереди полно времени, чтобы всё наверстать, восполнить, а то и забежать наперёд.
Чонгук крепко сгребает Чимина в охапку, обвив одной рукой талию, а другой удобнее перехватив его бедро, и поднимается с кровати вместе с ним, слыша невольный сдавленный всхлип.
— Болит? — как-то виновато спрашивает Чонгук. — Прости, мне надо было быть сдержаннее, — старается как можно аккуратнее перехватить Чимина удобнее, чтобы можно было донести его спокойно до ванной комнаты.
— Всё нормально, — мягко улыбается тот в ответ, обнимая Чонгука и руками, и ногами, помогая ему удерживать свой вес. — Мне понравилось, что ты был со мной несдержан.
Чимин всегда отличается особой прямолинейностью, из-за чего многие его не любят: он не молчит, когда следовало бы, и говорит правду, которую никто слышать не хочет. Но в общении с Чонгуком это становится неожиданным плюсом: Чимин совершенно не стесняется прямо говорить о своих чувствах и переживаниях, что каждый раз звучит, как откровенная провокация, на которую Чонгук лишь чудом не ведётся. Этот Пак Чимин… в самом деле что-то с чем-то. И как Чонгуку так повезло?
Он заносит Чимина в душевую, а после разжимает руки и осторожно ставит того на ноги, будто он хрупкий и вот-вот разобьётся от любого неловкого движения. Для него Чимин теперь его сокровище, к которому хочется относиться максимально бережно. Он был у Чимина первым, отчего хочется наругать себя ещё больше. Надо было быть нежнее. Но контролировать себя было крайне сложно, особенно, когда дерзкий характер Чимина посрывал все тормоза одним махом.
— Спасибо, — урчит Чимин ему в губы, прежде чем сделать над собой моральное усилие и от Чонгука отлипнуть.
В этот раз в душе они уже не пытаются друг друга сожрать и не трахаются. Каждый моет себя сам, чтобы избежать соблазна, и Чимин задерживается чуть дольше, выпроводив Чонгука. Он не готов при нём совать пальцы себе в зад, потому что стопроцентно уверен: это зрелище сработает на Чонгуке, как красная тряпка для быка. У него правда всё болит, и он отчётливо понимает, что в их бешеном заезде ему требуется перерыв и полноценный отдых. Чонгук это тоже понимает, поэтому послушно уходит: успеет сделать им кофе, пока Чимин ещё в ванной.
Он выходит оттуда в одном полотенце, повязанном на бёдрах. Чонгук стискивает в пальцах ручку чашки, судорожно уговаривая себя не скользить жадным взглядом по чужому сексуальному обнажённому телу.
— Я возьму твою одежду? — спрашивает Чимин. Не хочет наряжаться в свои вызывающие шмотки: они подходят для вечеринок и клубных тусовок, для выступлений, но точно не для того, чтобы расхаживать в таком виде по улицам. К тому же, и рваная рубашка, и джинсы чёрные, а снаружи опять дневное адское пекло, и хочется одеться во что-то более лёгкое и подходящее.
— Я бы предложил тебе вообще навсегда о ней забыть, но тогда это может закончиться для нас обоих летально, — говорит Чонгук и силой заставляет себя отвести глаза, опуская на стол две чашки.
Чимин прыскает смехом, не удержавшись.
— Затрахаешь меня до смерти?
— Звучит возбуждающе, но я не настолько животное, — оборачивается и прищуривает глаза. — Но ты близок к правде, — ответный смешок. — Мы бы умерли от голода и недостатка витамина Д, потому что я бы точно тебя никуда не выпустил.
— Звучишь, как собственник, — Чимин закусывает губу, пытаясь удержать рвущуюся улыбку. Не хватало, чтобы было так очевидно понятно, что от одной только мысли об этом он уже заводится. Проверять Чонгука на ревность не хочется: он в ней и так уже убедился с лихвой.
— Может, я такой и есть?! — с интригой произносит Чонгук. — Пойду поищу что-то, что тебе может подойти, — возвращается к разговору, потому что ещё немного — и всё снова пойдёт по пейзажу, и он разложит Чимина прямо тут на столе. Но нет, он ведь не животное, в самом деле…
Чонгук слишком быстро вылетает из кухни, ныряя почти сразу в спальню. Квартира маленькая, холостяцкая, но на удивление чистая и очень уютная. Пока её хозяин отсутствует в поле зрения, Чимин наконец может осмотреться: из-за Чонгука он даже не замечал, где находится, и ему было плевать, если честно. Но сейчас он испытывает интерес: ему правда хочется узнать, как и чем Чонгук живёт, узнать его лучше. Он никогда раньше в таких местах не был, но не испытывает ни дискомфорта, ни отвращения, ни неприязни. Честно, ему здесь нравится, и даже низкие потолки не давят, как и стены, чего не скажешь о его доме, который Чимин не воспринимает никак иначе, чем фамильный склеп. Он был похоронен в нём заживо.
Чимин берёт чашку с кофе, ту, из которой пил Чонгук, потому что тема опосредованных поцелуев ему всегда заходила, и подходит к широкому подоконнику: видит на нём листы с записями и чертежи, с любопытством их рассматривает, пытаясь понять или хотя бы угадать, что это. Они не единственные: в углу у стола стоят ещё тубусы, и, очевидно, Чонгук занимается проектированием всерьёз. Чимин не кричит ему на всю квартиру, чтобы спросить; ждёт, когда тот вернётся.
Чонгук роется в шкафу, пытаясь вспомнить, что у него есть такого, что могло бы подойти Чимину хотя бы по размеру. О стиле одежды и её качестве он уже не думает, потому что понимает, что одна только та Чиминова полупрозрачная тряпка, которая якобы рубашка, стоит как весь гардероб Чонгука вместе взятый. Но на глаза наконец попадается что-то самое безобидное, как ему кажется: светлая майка с широким горлом и тёмные пляжные шорты. Они лёгкие, и у них завязки — в случае чего, Чимин сможет затянуть пояс, чтобы те не свалились. Он выуживает вещи из недр шкафа, где перевернул всё вверх дном.
Возвращается в кухню и на мгновение теряется: Чимин стоит у окна, полуобнаженный, и разглядывает чертежи, опершись одной рукой о подоконник, а во второй удерживая чашку. Стоит к Чонгуку спиной, и Чонгук категорически не может себе отказать в том, чтобы не подойти ближе и не прислониться губами к чернильному полумесяцу на выступающем шейном позвонке. Это выше его сил.
— Что ты делаешь? — вопрос рассыпается мурашками по коже Чимина. Чонгук, словно его не слыша, бежит пальцами вниз по остальным лунным фазам вдоль позвоночника, и Чимин выгибается, как кошка, успев вовремя поставить чашку на подоконник, чтобы не расплескать кофе на листы бумаги.
— Это по учебе? — спрашивает он, стараясь не показывать, как на него действует столь опасная близость Чонгука и даже его лёгкие касания. От одного его дыхания на коже Чимину уже хочется закрыть глаза, закусить губу и откровенно подставиться. Но они уже обсудили, что лучше этого не делать. — На кого ты учишься? — он знает, что Чонгук студент, других Чиа не берёт: согласно её критериям, остальные уже слишком стары. Да и молодого и неопытного парня всегда проще совратить, чем пытаться это сделать с уже взрослым и состоявшимся мужчиной, для которого секс в отношениях не в приоритете. Чимин немного переживает из-за того, что сам недалеко от сестры ушёл. Он всё ещё не до конца уверен в Чонгуке и в том, по какой причине, помимо физического влечения, Чонгук сейчас с ним. Может быть, ему просто нужны Чиминовы деньги и те привилегии, которые он может получить, находясь рядом с ним в обществе. Глубоко внутри он этому не верит, но голова привыкла во всём искать подлый подвох.
— На архитектора, — спокойно отвечает Чонгук. — Я принёс вещи. Надеюсь, тебе подойдёт. Это совсем не то, к чему ты привык, но другого у меня нет, — кладёт футболку и шорты на стул рядом со столом. Чонгуку не стыдно, что он не богат, но где-то внутри снова просыпается это чёртово чувство, что Чимину будет слишком некомфортно рядом с ним. И сейчас оно режет по нервам всё сильнее. — Только у меня нет обуви, — с досадой произносит Чонгук и опускает взгляд на Чиминовы босые ноги. Но, по правде, ему не хочется, чтобы Чимин что-то заметил в его глазах, потому что Чонгуку кажется, что это слишком явно читается на его лице: тревога и страх, что на сегодняшнем дне всё может и закончиться.
Чимин медленно поворачивается к Чонгуку лицом. Тот ничего не говорит, но это и не нужно, чтобы понять, что у него на уме: он не хочет, но будто перед Чимином оправдывается. Чимин хмурится, потому что ему это не нравится. Перед ним всю жизнь лебезили те, кто был ниже его и его семьи по социальному статусу, и он ненавидит это самоуничижение, потому что не считает, что деньги имеют отношение к человеку. Он может быть полным дерьмом, но срать в золотые унитазы — и от таких, как его отец, Чимин инстинктивно всегда держится подальше. Он ищет другое. Не мешок денег. Не счета в швейцарских банках. Да, деньги — это комфорт и роскошь, но сегодня они есть, а завтра их нет. А человек остаётся — таким, каким он был, и внезапно выясняется, что без своего бабла он вообще ничего из себя не представляет. Чимин презирает большую часть своего окружения. И его радует то, что Чонгук не из его привычной среды.
Тем не менее, самого Чонгука это может не радовать. И Чимин логически понимает почему. Он берёт майку, которую принёс Чонгук, и надевает её через голову. Ясное дело, она ему велика, но отчего-то смотрится на нём очаровательно, делая его визуально будто меньше и более хрупким. Когда без смущения и сомнений Чимин сразу снимает полотенце, Чонгук успевает отвернуться, чтобы совсем уж откровенно на него не пялиться. Он продолжает напоминать себе, что им надо выйти из дома, и трахать Чимина на подоконнике — плохая идея. Самовнушение с трудом, но работает.
Чимин переодевается — спасибо Чонгуку, который нашёл его боксёры, потому что он без понятия, куда они зашвырнули их вчера ночью, когда вломились к нему в дом, уже с ума сходя от желания поскорее оказаться без одежды. Сейчас же Чонгук старается вести себя адекватно, поэтому пьёт кофе, глядя на чертежи, чтобы Чимина не смущать своим взглядом. Если этого демона вообще можно чем-то смутить. По факту тем, как охренительно Чимин выглядит в его одежде, больше оказывается смущён сам Чонгук.
— Нам нужно поговорить, — спокойно произносит Чимин, и его лицо абсолютно ничего не выражает. Чонгук который раз за утро готовится к худшему: сейчас тот скажет, что отлично провёл с ним ночь, и утром всё было великолепно, ему всё понравилось, но уже пора возвращаться домой, на работу, к своей привычной жизни, и Чонгуку в ней места нет.
— Хорошо, — голос ему изменяет, звуча слишком сипло. Ему правда становится страшно и даже хочется Чимина остановить, не дать ему продолжить, заткнуть его поцелуем, крепко обнять и не позволить уйти, даже если тот захочет, будет вырываться, ругаться, кричать на него, кусаться и бить. Чонгук не хочет его отпускать без борьбы. И если он проиграет, хотя бы сможет утешить себя тем, что сделал всё, что было в его силах.
— Во-первых, — деловым тоном, будто они на переговорах, начинает Чимин, — я ненавижу, когда мне лгут, потому что рано или поздно я всё равно узнаю или докапываюсь до правды, поэтому тебе лучше быть со мной честным. Как и я не стану врать тебе, даже если во благо, — в ответ только кивок. Чимин продолжает: — У меня есть вопросы, на которые я хочу получить ответы. Уверен, у тебя тоже есть ко мне вопросы, поэтому я согласен на них ответить в свою очередь.
Чонгука немного отпускает. Так, Чимин не собирается с ним рвать — уже хорошо. И то, что ему важна честность в отношениях, даже приятно радует. Чонгуку бы не хотелось встречаться с отшлифованной до автоматизма ролью Пак Чимина, которую тот сам себе придумал и доводил до совершенства годами, так что не подкопаешься в попытках увидеть его настоящего. Но этой ночью Чонгук его увидел: Чимин осознанно доверился ему и полностью раскрылся перед ним, позволив ему смотреть не только на своё обнажённое тело, но и видеть все эмоции, которые он никогда не позволяет себе проявлять. Было много улыбок, смеха и даже слёз: Чимин так трогательно расплакался от переизбытка ощущений и, он уже не помнил, какого по счёту оргазма.
— Хорошо, спрашивай, — соглашается Чонгук, настраиваясь на то, что придётся сказать правду, даже если она будет неудобной.
— О какой девушке ты вчера говорил? — Чимин решает начать с этого. — Кого я хотел буквально сожрать? Знаешь, ты в принципе единственный, кого мне реально хочется сожрать, но я сдерживаю себя из последних сил, чтобы случайно из тебя кусок плоти зубами не вырвать. Если ты про нас с Ханой, то мы друзья детства, между нами ничего нет, а когда что-то и было, то ничего не вышло. Но это было больше десяти лет назад. Сейчас-то что?
Чонгук теряется, потому что совсем не ожидает именно этого вопроса. Он на мгновение подвисает, а после на лице ярко красуется соответствующая реакция, когда Чонгук вспоминает те фото и видео и девушку на них. Он едва не покрывается пятнами от ревности. Да, сейчас Чимин с ним, но Чонгук не может быть уверен, что Чимину рано или поздно не надоест развлекаться с молоденьким студентом и он не свалит в закат с какой-нибудь богатенькой девицей под руку.
— Да откуда мне знать, кто эта ш… — прикусывает язык и вытягивает губы трубочкой, — девушка, — продолжает. — Я видел её на фотографиях рядом с тобой. Это было на чьей-то странице в одной из соцсетей, которые листала Хана. Чёрт знает, чья она была, меня это волновало меньше всего, а вот Хана тогда зависла на съёмках оттуда и что-то бормотала про внешний вид той брюнетки. Плевать я хотел на «безвкусное платье», — цитирует подругу Чонгук. — Она жалась к тебе, как к единственному мужику на этой планете. Что мне было думать? А ты и не против был, судя по тому, как бесстыдно раздевал её глазами, — Чонгука, кажется, заносит, но он резко замолкает и вдыхает поглубже. И внезапно кажется каким-то… грустным? — Ты обнимал её, — добавляет уже тише. — Слишком тесно. И смотрел ей в глаза, — а внутри всё по новой обливается кислотой. Чонгук ещё никогда так не ревновал, чтобы это буквально отравляло его изнутри.
Чимин не может сдержать смешка: потому что знает, что причин для ревности нет, но Чонгук выглядит очаровательно, когда его ревнует даже на фотке. Он сразу понимает, о какой ситуации и о какой девушке идёт речь, поэтому с лёгким весельем рассказывает обо всём, что осталось за кадром:
— Её зовут Келли, она моя боевая подруга ещё с первого курса института. А ещё Келли уже как три года состоит в законном браке с прекрасной девушкой Джесси. Мы были у них на свадьбе, и Хана поймала букет невесты, так что при встрече можешь у неё уточнить, чего она так в девках задержалась, — он не может удержаться от того, чтобы подразнить свою лучшую подругу. И, смотря правде в глаза, она это заслужила. — Что касается Келли и Джесси, то у них всё прекрасно, чему я несказанно рад. Между нами никогда ничего не было и быть не может, ни с моей стороны, ни с её.
Чимин старается откровенно не веселиться, ведь бедный Чонгук и в самом деле переживал, что между ним и лесбиянкой, которая никогда этого и не скрывала, может быть сексуальное влечение. Да, Чимин всегда смотрит на Келли с восхищением, ведь она реально крутая, ещё и красотка, из-за чего Хана вечно бесится и обсирает её чувство стиля. Но он ни разу Келли не хотел, даже напившись в слюни. А если та с ним что и хотела сделать в ответ, то только утопить в питьевом фонтане.
Чимин не удерживается: берёт Чонгука за горячие запястья и тянет к себе, вынуждая встать практически вплотную. Прислоняется к подоконнику для удобства, кладёт руки Чонгука себе на талию, а свои — ему на плечи.
— Я никого, кроме тебя, не хочу, — говорит он, смотря ему прямо в глаза. И они договорились друг другу не врать, поэтому Чонгуку, даже если вдруг его гложут сомнения и неуверенность в собственной неотразимости, стоит ему поверить. — И, наверное, никогда не хотел, — добавляет он тише, вспоминая неудачный опыт с Ханой. — А вот ты, засранец, заставил меня вчера понервничать, когда обтирался об этого стероидного быка. Если бы он тебя при мне зажал, мне пришлось бы выбить ему зубы, ты в курсе? — на полном серьёзе спрашивает.
Чонгук этого не знает, а Чимин не афиширует, но отец, всегда будучи крайне озабоченный тем, чтобы его сын не походил на его дочь, с детства отдал его на боевые искусства. И бить морду и ломать руки Чимин умеет, и если когда-нибудь дойдёт до драки, он за Чонгука реально любого отхерачит в фарш — и даже колебаться не станет.
— Лучше меня не провоцируй больше, — добавляет он, выглядя обманчиво расслабленным в руках Чонгука. — Если вдруг ты захочешь кого-то другого, лучше скажи мне об этом сразу. Если поймаю на измене, прикончу обоих.
— Я ни на кого смотреть не могу с того момента, как увидел тебя тогда… Как я могу изменить, тем более тебе? — он улыбается и склоняется к лицу Чимина чуть ближе. — Я слишком долго о тебе мечтал, чтобы так глупо всё просрать. Не смотри на мой возраст. Я, может, и студент, но не переебал пол-универа, как это бывает, — давит смешок Чонгук, понемногу расслабляясь от того, что Чимин в нём заинтересован так же, как и он в Чимине. — К тебе у меня будет та же просьба, хорошо? Я слишком хорошо знаю, что такое предательство, и от тебя я его не переживу, — Чонгук становится вмиг серьёзным не по годам.
Чимин тоже больше не улыбается. Он кивает, соглашаясь с этим, но не может не пожурить Чонгука в итоге:
— У тебя такие навыки… Если ты не переебал пол-универа, то боюсь спросить, чем ты был занят в школе, — он тихо смеётся, Чонгук подхватывает, и эта шутка сразу разряжает возникшее лёгкое напряжение. Чимин нежно и ненавязчиво поглаживает Чонгука по плечам и шее, словно уговаривая наконец полностью расслабиться и выбросить ненужные мысли из головы.
— Ладно, тогда следующий вопрос, который меня действительно волнует, — переводит тему Чимин. — Это такое невероятное совпадение, что ты сначала стал инструктором Ханы, а потом и моим садовником? Не пойми меня неправильно, я не мнительный и мании преследования у меня нет, но что-то мне подсказывает, наверное, богатый жизненный опыт, что вы с Ханой сговорились за моей спиной?
А вот тут Чонгук поджимает губы, потому что ему становится за это стыдно. Он никогда не сталкерил ни за кем и, честное слово, не пытался. Просто так вышло.
— Не сговорились, — неуверенно начинает Чонгук. Врать он не хочет, но страшно, что это может стать их последним разговором: Чимин может понять всё совсем не так, и это точно поставит крест на их отношениях. Если между ними, конечно же, отношения, а не только секс. — Это была одна из пляжных вечеринок, и ты танцевал с Ханой. Мы случайно столкнулись с тобой на танцполе, когда я пробирался сквозь толпу к барной стойке. Это стало моим концом. Ты был тогда таким красивым, сексуальным... Кажется, у тебя был тогда пирсинг в губе, — хмурит брови, припоминая. — И почему ты его больше не носишь? — искренне недоумевает Чонгук.
Вот как. Чимин помнит ту вечеринку, конечно же — в его жизни случалось не так много ярких и приятных моментов. Когда Чимин увидел как будто знакомый рукав у своего садовника, у него закрались подозрения, что где-то он уже эти жилистые руки видел, но Чимину хотелось всё отрицать. А теперь он вынужден признать, что не только он сам тогда Чонгука зацепил, но и Чонгук смог зацепить его — лишь через одно случайное касание. Или на молодёжном сленге правильно говорить «подцепил»?
— Это была обманка. Но мне очень нравится твой, — широко улыбается Чимин, рассматривая серьгу, которая ему всю ночь покоя не давала. — Я бы тоже хотел пробить губу, но, если сделаю это, меня на хрен уволят. Дресскод, лицо компании и прочее…
Он этого не показывает, но Чонгук улавливает изменение в его интонации. Чётко понимает, что для Чимина это больная тема, поэтому хочет сказать ему:
— Я не мог оторвать от тебя глаз, до сих пор не могу. Когда ты тогда танцевал… Я будто потерялся во времени и пространстве, — уши слегка наливаются краской — такое с Чонгуком тоже впервые. Он редко смущается своих чувств. Со времен школы, наверное, никогда. — Но смелости подойти к тебе мне так и не хватило. Ты слишком прекрасен. А я… — пауза, нервный смешок, — просто я.
Чонгук рассказывает, сгорая со стыда под пристальным взглядом Чимина. Тот молчит, а у Чонгука холод бегает по позвоночнику. Он почти считает минуты до того, как Чимин ему либо врежет, либо точно уйдёт, молча хлопнув дверью. Но деваться некуда.
— Единственное, на что мне хватило смелости, — это спросить у Ханы, не встречаетесь ли вы, когда она пришла на очередную тренировку по сёрфингу. Она ответила, что нет, а потом ещё много чего сказала, — Чонгук опускает глаза, вспоминая, что Хана не забыла упомянуть, что Чимин тот ещё говнюк, словно в попытках… предостеречь? Чимин хмыкает, догадываясь, что Чонгук мог услышал от его подруги. Странно, как после этого он ещё не передумал с ним связываться. — И случайно упомянула, что вам нужен садовник. Я тогда искал подработку, ну и вот так всё и вышло. Она предложила мне попробовать, сказала, что предложит мою кандидатуру, окинув меня оценивающим взглядом и заявив, что я точно подойду. Я тогда ещё не совсем понял, что она под этим подразумевала, но не смог отказаться. Это был мой второй шанс, ведь первый я просрал тогда на вечеринке… — поток откровений Чонгука подходит к концу, и ему страшно поднимать на Чимина глаза. Он боится его реакции. — Дальше ты всё знаешь.
Ну вот, он всё рассказал. Вроде бы и легче, но совсем нет.
Чимин всё еще молчит. Переваривает. Делает себе отметку поработать над самооценкой Чонгука, который не «просто я» — для Чимина точно. Чонгук особенный. Уникальный. Единственный. Но сказать ему об этом прямо Чимин не решается. Он пытается вспомнить их первую встречу. Ту сумасшедшую пляжную вечеринку, на которой реально перебрал, но алкоголь не смог затуманить его воспоминания о тех сильных, жилистых руках, которые легли на его открытые плечи, когда он столкнулся с, как выяснилось, Чонгуком на танцполе. Он смотрит на его руки, всё ещё лежащие на талии Чимина, сжимающие чуть крепче, словно Чонгук боится, что Чимин сейчас попробует их скинуть с себя и вырваться. Неужели он правда нашёл того парня, который в тот вечер поймал его, не дав упасть? Вернее, это Чонгук нашёл его. И Чимин ему за это бесконечно благодарен.
Он тянет Чонгука к себе за шею ближе, вплетает пальцы в его растрепанные волосы и нежно ему улыбается:
— Я рад, что ты решился воспользоваться этой возможностью, хоть и не рад, что из-за этого кое-кто воспользовался тобой, — он чуть хмурится, вспоминая о своей сестре. Когда ей станет известно о нём и Чонгуке — жди беды. Нужно заранее просчитать все ходы, чтобы не проиграть. — Ты тоже мне нравишься, Гук-а, — он говорит это ему при свете дня, впервые, глаза в глаза, и действительно не лжёт, потому что и так слишком очевидно, насколько он в Чонгука влюблён: вряд ли он в состоянии настолько хорошо контролировать свои взгляды и улыбки, когда они вдвоём. — Хочешь со мной встречаться?
Это последний вопрос, который он собирался Чонгуку задать. Чимин любит, когда всё чётко и ясно, чтобы не строить никаких иллюзий и не очаровываться, что неизбежно приводит к разочарованию. Если Чонгуку от него нужен только секс, окей, Чимин согласится и на эти условия — в конце концов, это не самый плохой вариант, чтобы начать, постепенно узнавая друг друга, делясь приятными воспоминаниями и впечатлениями и становясь ближе, чем больше времени они проводят вместе. В отличие от Келли, он не настолько отчаянный, чтобы так сразу встать на одно колено и предложить Чонгуку обручиться, как сделала предложение своей избраннице его смелая подруга. Чимину не хочется никуда торопиться — хочется каждый момент растянуть подольше, насладиться им, а потом… Кто знает, что будет потом?
Чонгук и представить себе не мог, что когда-нибудь сможет заполучить такого мужчину, как Пак Чимин. А получить от него подобное предложение и подавно, а потому он пытается удержать свои эмоции, которые ворохом мурашек разносятся по коже, и максимально сдержанно, насколько может, произносит:
— Да, конечно, хочу! — выходит всё равно слишком восторженно, но ему всё равно. Чимин его, по-настоящему. Это не сон и не его разбушевавшееся воображение, которое выдаёт желаемое за действительное. И пусть он смеётся с него и думает, что Чонгук всего лишь глупый мальчишка. Пусть так. Зато у этого глупого мальчишки исполнилось заветное желание, и он по праву может назвать себя счастливчиком, везунчиком и так далее по списку. Чонгук очень постарается, чтобы Чимин воспринимал его и его чувства серьёзно и ни разу не усомнился в его искренности.
Чонгук обнимает Чимина так крепко, забывшись на мгновение, что тот сдавленно шипит и хлопает его по плечу. Чонгук быстро приходит в себя, послабляет объятия и после, в качестве извинения, нежно целует Чимина, прижимаясь к пухлым губам. Укладывает одну ладонь ему на щёку, оставляя другую всё так же лежать на приятном изгибе Чиминовой талии. Мягко гладит большим пальцем бархатную кожу на лице, вкладывая весь трепет и ласку, на которую только способен, в этот поцелуй. Словно бы он у них первый. Но он и есть первый. Их первый поцелуй как пары. От этого приятно стягивает все внутренности и покалывает кончики пальцев.
Чимин взволнованно дышит, судорожно цепляясь за плечи Чонгука, как когда тот первый раз вошёл в него. Только в этот раз, похоже, Чимин впустил его не в своё тело, а в своё сердце, которое заходится с каждой секундой, каждым ударом всё сильнее. И чем нежнее прикосновения и поцелуи Чонгука, тем сильнее сжимаются пальцы Чимина. Потому что, оказывается, для него испытывать теплые и приятные чувства намного страшнее, чем просто бездумно и безудержно трахаться. Чимину кажется, он вот-вот задохнётся, хотя Чонгук не делает ничего плохо. Но то, как он это делает… всё переворачивает у Чимина внутри.
И в какой-то момент Чонгук слышит всхлип — ещё до того, как чувствует соленую влагу на своих губах. Хочет отстраниться, увидеть, убедиться, спросить, но Чимин тут же хватает его обеими руками за голову, не позволяя этого сделать, и целует сам — порывисто, будто отчаянно, но без грубости, словно торопится. Чонгук ему отвечает, мягко, пытаясь успокоить, и через минуту Чимин действительно замедляется. Выдыхает — и его наконец отпускает. Он не знает, что это было. Не знает, что он почувствовал, но… Знает, что это из-за Чонгука. Из-за того, что, видимо, он нравится ему больше, чем Чимин хочет думать.
— Всё в порядке? — осторожно спрашивает Чонгук. Он не понимает, с чем связана подобная реакция Чимина. Тот едва не трясётся в его руках. Может, Чонгук сделал что-то не то?..
— Да, просто… — Чимин медленно выдыхает, окончательно беря себя в руки. — Никто раньше не целовал меня так, как ты… — он быстро и легко касается его губ, чтобы убедить окончательно в том, что он в порядке. На самом деле, он никогда не был так счастлив, как сейчас. И это пугает.
Чонгук мягко гладит Чимина по щеке, смотрит прямо в глаза, словно не может налюбоваться им. Он прекрасен, даже когда плачет. Но Чонгуку не хочется видеть его слёзы, только если не от крышесносного оргазма, который он ему доставляет.
— Если мы продолжим, нам придётся есть друг друга. Давай всё-таки сходим в магазин. А потом, если у тебя нет никаких дел, я могу приготовить нам ужин. Как насчёт мяса? Я умею делать отменные стейки, — говорит и гордо выпячивает вперёд грудь. Ему бы хотелось этим впечатлить Чимина. Если ему понравится, Чонгук готов жарить ему мясо днём и ночью. А потом и его жарить, разумеется.
— Я уже оценил твой навык качественной прожарки, — хмыкает Чимин, сразу уловив намёк, потому что, говорят, у дураков мысли сходятся.
До ближайшего супермаркета идти не так уж и долго, Чонгук предлагает прогуляться пешком, но Чимин настаивает поехать на машине. Они измотаны после ночи, а тащить потом ещё и сумки из магазина… Нет, раз уж есть авто, то надо использовать его возможности по максимуму. Тем более, можно врубить климат-контроль. И как люди вообще выживают без кондиционера?
Чимин вспоминает про свой телефон, только когда видит его на полке под бортовым компьютером. Он догадывается, сколько у него пропущенных входящих и сообщений, не только от потерявших его вчера вечером друзей, но и по работе, поэтому даже не собирается включать экран. Он уже решил, что проведёт этот день с Чонгуком — забыв на эти часы о том, кто он и что ждёт его по возвращении.
Ехать правда близко. Но всё-таки лучше на машине, чем своими ногами по жарище. Когда Чимин паркуется, его авто ожидаемо вызывает фурор у морально неподготовленных местных. Чимин через окна супермаркета видит, как вокруг машины уже собирается очередь из желающих сфоткаться, и только хмыкает. Старается от Чонгука не отставать, чувствуя себя точно не в своей родной стихии.
Чонгук же уверенно лавирует между продуктовыми рядами, задумчиво рассматривая содержимое полок, а после забрасывает подходящее в тележку. Для него это абсолютно привычное, обыденное занятие. Бытовой процесс, который доведён почти до автоматизма. Отличие сейчас лишь в том, что он не каждый день пытается кого-то впечатлить своими кулинарными навыками, а потому продукты подбирает тщательнее и дольше продумывает рецепт и нужные ему ингредиенты. Мясо он выбирает дорогое и качественное, которое сам ест не часто.
На самом деле, Чонгук страшно переживает. Он вызвался сделать ужин, похвастаться своими умениями, в которых до недавнего времени был уверен, но сейчас начинает сомневаться. Чимин привык к пище ресторанного уровня, его, вероятно, мало, чем удивишь. Конечно, о чём Чонгук только думал?! Но давать заднюю он не будет, да и не хочет: сейчас это будет максимально глупо. Поэтому если позориться, то до конца. Что уж…
— Так смотришь на него, словно хочешь сожрать сырым, — раздается рядом приглушенный голос Чимина, который приобнимает Чонгука со спины одной рукой, пользуясь тем, что все очень заняты его машиной. Неплохой отвлекающий маневр: можно остаться с Чонгуком наедине, не переживая о том, что на них начнут пялиться и тыкать пальцами. Хотя учитывая, в какой стране они живут, тут вряд ли кого удивишь двумя обнимающимися в мясном отделе парнями, пускай и азиатской наружности. — Так проголодался? Кажется, я тебя всё-таки вымотал. Давай заедем в какое-нибудь кафе и позавтракаем… или уже пообедаем?
Он кладет подбородок ему на плечо, совершенно не беспокоясь о том, что сотрудник за прилавком не знает, куда деть глаза, лишь бы откровенно на них не глазеть. Чимин предлагает поесть не дома ещё и потому, что велика вероятность, что он сам может Чонгука сожрать, как только тот встанет к плите. От одной мысли, что тот собирается ему готовить, у Чимина уже почти стоит.
— Не хочу прогадать с выбором мяса. От этого многое зависит, — бормочет Чонгук в ответ. — Но поесть можно. Вдруг я облажаюсь, — нервно смеётся. — Не хочу тебя отравить или оставлять голодным. Перестраховаться всё же стоит, — старается улыбнуться непринужденно, но, кажется, даже сам чувствует, что улыбка на лице кривая.
Он наконец определяется с мясом и забрасывает его в тележку. Ему нужна ещё парочка продуктов, и можно заканчивать. Чонгук чувствует и видит по Чимину, что тому не совсем комфортно в таком месте. Если будет необходимость, в дальнейшем Чонгук может ходить по магазинам сам, ему несложно.
На кассе Чонгук не успевает даже бумажник найти, как Чимин уже достаёт свою чёрную карту из кармана шорт, задрав майку — он забрал карту из машины, когда Чонгук уже вышел. Секунда промедления на повторное осознание того, что Чимин сейчас в его одежде, даже в его шлёпках, решает всё.
— Хочешь сесть за руль? — внезапно предлагает Чимин, не дав ничего Чонгуку сказать: Чимин и так знает, что тот начнёт протестовать и говорить, что сам может за продукты заплатить, мужик он, в конце концов, или не мужик? Но дело не в оспаривании его мужского достоинства и не в деньгах тоже: Чимину нужно отметиться в системе, чтобы у него дома охрана панику не закатила, что он ночевать не вернулся, и отцу не доложила. Конечно, его наверняка заложит Чиа, но пусть их успокоит тот факт, что Чимин жив, даже купил себе пожрать и в ближайшее время помирать не собирается. Хотя ему сложно спрогнозировать, как сложатся события. Вроде они с Чонгуком из постели выбрались только час назад, а ему уже хочется его где-нибудь зажать и повторить.
— Что? За руль? — Чонгук тупит: у Чимина вышло сбить его с толку, но не надолго. — Ты мне зубы заговариваешь, — хмурится и почти по-детски дует губы. Ага, мужик. Ну-ну… Детёныш, ей-Богу. — Больше так не делай. Я же не альфонс! — хочет казаться серьёзным, но, увы, не выходит. Чимин лишь кусает губу, чтобы откровенно не рассмеяться. Конечно, он понимает, что хочет сказать Чонгук и согласен с ним, но в данный момент не может воспринимать его серьёзно: уж больно тот мило надулся. Такой хорошенький.
— Хорошо-хорошо, не альфонс. Ты большой мальчик, — всё же не может сдержаться от беззлобных подтруниваний Чимин. — Так что, порулить хочешь? — повторяет вопрос. — Я не шучу, — протягивает Чонгуку электронный ключ, который скорее похож на замысловатую игрушку-головоломку, чем на привычный для Чонгука ключ от машины.
— Я тоже, — не может успокоиться, но руку протягивает. — В другой раз я бы отказался, но любопытства ради, — хочет было взяться за ключ, но Чимин вдруг резко уводит руку в сторону, словно опять дразнится.
— Права есть? — вдруг понимает, что совсем забыл уточнить эту деталь.
— Есть, — в руке по-прежнему бумажник, и Чонгук достаёт оттуда своё водительское удостоверение и демонстративно протягивает его Чимину, держа перед его лицом. А Чимин на мгновение подвисает, потому что на фотографии Чонгук с тёмными волосами, такими же вьющимися и спадающими на лицо. Интересно, как давно он покрасился в блонд? Чимин хочет спросить зачем, но не решается, потому что не может до конца понять, как ему нравится больше. Наверное, оба варианта. Да и вообще, кажется, Чимину плевать, будь Чонгук даже лысым, но его роскошная шевелюра добавляет десяток баллов к его очарованию и харизме.
— Тогда дерзай, — Чимин с чистой совестью и лёгким сердцем отдаёт Чонгуку ключи и следом за ним выходит из магазина. Собравшиеся у автомобиля зеваки тут же разлетаются в разные стороны, как стая вспугнутых голубей. Спасибо и на том, что не нагадили. Чимин, пользуясь возможностью, накрывает татуированные пальцы Чонгука своими, чтобы нажать нужную кнопку на ключе.
Двигатель заводится, загораются ходовые огни. Чимин забирает пакеты, закидывая их в автоматически открывшийся багажник, пока Чонгук, сев в салон, осваивает новое средство управления, настраивая под себя сиденье, руль и зеркала. Чимин занимает пассажирское место и с веселой улыбкой на Чонгука смотрит. Любуется и даже не скрывает. Так прикольно и непривычно махнуться с Чонгуком местами… в машине, а вот в постели Чимина пока всё более чем устраивает.
— Теперь ты похож на моего папика, — не удерживается он от очередной провокации и кладёт руку на оголенное шортами бедро Чонгука, с удовольствием и с силой сжимая крепкие мышцы. Эти бёдра ему и буквально, и фигурально всю ночь спать не давали.
У Чонгука бегут мурашки от столь откровенного касания, но он стискивает зубы, не давая фантазии разыграться. На водительском месте вдруг становится тесно, несмотря на то что места в машине предостаточно. Чонгуку не хочется примерять на себя роль чьего-то папика, он никогда не пытался казаться тем, кем не является. И за руль этой машины он сел исключительно из мальчишеского интереса и любопытства: какова же эта лошадка в управлении? Но точно не для того, чтобы примерить на себя чужие деньги.
Чонгук молча проглатывает этот комментарий, понимая, что Чимин не имел в виду ничего плохого. Всего лишь шутка. Он улыбается, чтобы не создавать неловкой ситуации, а после, понизив голос, произносит:
— Мы так никуда не уедем, — взглядом намекая на Чиминову ладонь, которая по-прежнему лежит уже на своём законном месте.
— Ладно, — соглашается Чимин и неохотно убирает руку, запуская её в свои волосы. Смотрит, как ловко Чонгук выруливает с парковки, будто не первый раз сидит за рулем такой машины. Чимин совершенно не переживает из-за того, что с авто может что-то случиться: во-первых, она застрахована с возмещением полной стоимости; во-вторых, он в принципе не придаёт большого значения материальным вещам, не считая пары, которые дороги ему как память. Например, мамино дерево у бассейна. Но подаренная отцом навороченная тачка в их число не входит. Чимин может спокойно пересесть обратно за руль своей — и бензина жрёт меньше, и салон просторней, и в глаза так навязчиво не бросается, и проще её припарковать, и в ней нет GPS-системы слежения, и… если так подумать, одни только плюсы.
Чимин ездит на подаренной отцом машине из нужды, потому что обычно он курсирует из дома на работу и обратно, а на работе все должны видеть, на чём он приехал, чтобы у отца не возникло к нему вопросов и претензий. А ещё это статус, престиж, репутация и имя, о которых отец всегда печётся в первую очередь. Нравится ли Чимину этот автомобиль? Конечно да, ещё бы он не нравился. Но сможет ли Чимин с ним расстаться и жить так же легко и припеваючи? Без сомнений. А вот с Чонгуком, кажется, он расстаться уже не сможет. И это немного пугает.
Дорога до кафешки, которую Чимин вбил в навигатор, оказывается недолгой, но Чонгуку и этого хватает, чтобы по-детски переполниться восторгом от автомобиля. Тот едет по дороге, словно по маслу, мягко проглатывая любую неровность асфальта. Чимин беззаботно разрешает превысить скорость в местах, не контролируемых дорожными камерами и где нет пешеходных переходов, чтобы Чонгук мог хоть в какой-то мере прочувствовать всю мощь гиперкара с более чем полутора тысячами лошадиных сил под капотом.
У Чонгука глаза горят, и он не может сдержать слов восхищения, комментируя собственные эмоции. Но, по правде, Чимин и сам наслаждается, словно бы также впервые сидит в автомобиле такого уровня. Эмоции Чонгука заразительные и искренние, отчего Чимин ловит себя на мысли, что раньше воспринимал всё как должное, будто иначе и не бывает. Он и забыл, какой кайф можно ловить просто от управления таким железным зверем.
Чонгук паркуется у кафе сам, отключив парктроник. Облегчённо выдыхает только тогда, когда, выйдя из машины, возвращает Чимину ключи. Эйфория проходит, и он счастлив, что справился и не испортил дорогущую тачку. На самом деле он не так плох в вождении, но когда автомобиль чужой и стоит дороже, чем всё твоё имущество и внутренние органы в придачу… И всё же, Чонгуку ближе доска и волны.
— Ты хорош, — с искренним восхищением хвалит его Чимин, едва они равняются на пути к дверям кафе. — Похоже, во всём, — вспоминает и другие качества Чонгука. — У тебя есть недостатки? Или по закону жанра, чтобы противоположности притянулись, всё плохое досталось мне? — тихо смеётся, и хотя это шутка, отчасти всё же нет.
Чимин в который раз невольно задумывается о том, в какой момент их с Чонгуком сближения вылезут острые пики, о которые они поранятся оба. Все кругом на протяжении жизни твердили Чимину, что он невыносим. Но притворяться «хорошим» или каким-то другим он тоже не станет: всё равно это будет временное, неудачное решение — та самая глупая, но фатальная ошибка, которая разрушит по итогу всё. Если Чонгук не сможет принять его таким, какой он есть, лучше узнать об этом в самом начале. Но забегать так наперёд тоже неправильно, и Чимин даёт себе установку быть в настоящем моменте и наслаждаться тем, что происходит. Какая разница, что будет дальше? Завтра их обоих может и не стать.
— Ты лучше, чем думаешь о себе, — говорит Чонгук, глядя перед собой, когда распахивает перед Чимином двери. — Характер у тебя не сахар, но я успел отметить для себя немало вещей, которые говорят о том, что действительно спрятано у тебя внутри, — проговаривает уже в спину, совсем близко, следуя за Чимином вглубь заведения. — И это не всё связано с постелью, — короткий поцелуй в шею сзади, в самую родинку, которую окольцовывает тату полумесяца. Он будто дразнит в ответ.
Чимин тут же весь покрывается мурашками и вздрагивает, не ожидав нападения со спины, но ответить достойно не может: их уже встречает улыбчивая и миловидная официантка, предлагая выбрать столик. При ней хватать Чонгука за волосы и засасывать он не решается, даже если после его слов очень хочется.
В кафе мало людей — Чимин проверил загруженность через приложение, когда искал место с хорошими отзывами и красивым видом. Садятся они, правда, не на улице под навесом, а в помещении, потому что там есть кондиционер, можно дышать и не приходится усиленно обливаться потом. Ценник в заведении, возможно, дороже, чем Чонгук привык, но зато качество блюд говорит само за себя.
Чимин берёт себе немного. Не потому что чужие деньги экономит, а потому что долго не жрал ничего, и набивать живот едой, чтобы сблевать или сдохнуть, затея так себе. Они сели напротив друг друга за столик на двоих у окна, и, пока ждут заказ, Чимин с улыбкой Чонгуком любуется, больше не прячась за солнцезащитными очками. Нежно скользит взглядом по его волосам, лицу, шее, открытым воротом майки ключицам и рукам. Скинув шлепанец, Чимин не отказывает себе в удовольствии подразнить Чонгука и под столом начинает гладить его ногу, не меняя при этом выражение лица, будто ничего и не происходит. Смотрит всё с той же красивой улыбкой и смакует сливочную пенку на кофе. Медленно облизывает губы после, видя, как глаза Чонгука тут же прослеживают этот жест, зависая на уровне его рта, и улыбается шире.
— Возьмешь потом десерт или меня? — спрашивает он беззастенчиво. Если они сегодня дойдут до приготовления ужина, это будет чудом.
— Ты ведь издеваешься, да?! — Чонгук поджимает губы и понятия не имеет, как они будут в ближайшее время существовать друг с другом, не принимая горизонтальное положение. — С тобой мне ни один десерт не нужен, — добавляет и давится своим холодным кофе, чтобы унять разгорающуюся фантазию.
— Расскажи мне о своей семье, — внезапно просит Чимин. Ему необходимо узнать Чонгука лучше — ему правда хочется не только узнать о его жизни, но и стать её частью. Он тоже готов отвечать откровенностью на откровенность, о чем бы Чонгук его ни спросил. С Чимином такое происходит впервые: чтобы другой человек настолько сильно нравился ему и был важен в любых своих проявлениях. — У тебя есть братья, сёстры?
Чонгук застывает на мгновение, впадая в ступор. Он не знает, что рассказывать. По правде, ему и нечего. Буквально…
— Эм… — заминается, теряется и не может скрыть этих эмоций на лице. — Нет, братьев и сестёр у меня нет, — отвечает, покручивая чашку в руке. — На самом деле, мне нечего рассказать, — пожимает плечами. Он не будет придумывать что-то, потому что какой в этом смысл? Ему не стыдно, что семья буквально отреклась от него, но детская обида всё равно покусывает изнутри, когда разговор заходит на эту тему. Особенно, когда у него есть живые примеры друзей, кого семья приняла такими, какие есть, и кого родители любят и всячески поддерживают.
Чимин понимает, что Чонгук говорить о семье не хочет, и не настаивает. Он берёт небольшую паузу, поскольку не хочет продолжать разговор о личном при посторонних, а им как раз приносят их заказ. Он благодарит официантку кивком головы, берётся за вилку с ножом и снова поднимает глаза на Чонгука.
— Как ты начал заниматься сёрфингом? — спрашивает он вместо этого. — Сёрфер-архитектор… Ты что-то с чем-то, Чон Чонгук, — ласково говорит он, не уставая Чонгуку поражаться и восхищаться им. И, конечно, игриво его подкалывать.
— Ну, — улыбается, а после почти смеётся. Он понял, что Чимин тактично сменил вектор их разговора, но выходит так, что им всё равно придётся вернуться к предыдущему вопросу. Но Чонгук и не против. Ему хочется, чтобы Чимин знал о нём всё и ничего себе потом не додумывал. — Когда я заканчивал школу, я открылся своим родителям, рассказав о своей ориентации… — начинает с самого начала, а Чимин недоумевающе хмурит брови. Не может уловить связи. — Они меня не приняли. М-м-м, меня не осуждали, от меня просто… отказались. Без слов, скандалов и тому подобного. Прикольно, да? — с усмешкой задаёт риторический вопрос Чонгук. — Я съехал от них, как только поступил на первый курс. Моя стипендия покрывает моё обучение, за квартиру я плачу тем, что зарабатываю сам на разных подработках, — Чонгук улыбается, он решил рассказать всё сразу, чтобы больше не оставалось между ними никаких вопросов. — В сёрфинг меня притащил Юнги. Мы с ним познакомились на первом курсе, я разбудил его на паре. Первый день, первая пара, а он уже дрых, представляешь? — смеётся, вспоминая ту неловкую, но комичную ситуацию. — У него отвратительный характер, чем-то на тебя похож, — изгибает бровь и склоняет голову чуть на бок, разглядывая задумчиво Чимина, будто убеждаясь в собственном выводе. — Иногда мне хочется его утопить, но… он заменил мне семью, — тепло произносит Чонгук.
— Меня ты тоже иногда хочешь утопить? — интимно понизив голос, спрашивает Чимин, а сам опять беспардонно гладит босой ступней ноги Чонгука под столиком. Но всё в рамках приличий — а то мало ли, подавится ещё кто, если увидит. — Я тоже хочу стать твоей семьей. И чтобы ты стал моей. Как ты понимаешь, мои отношения с родственниками за гранью понимания нормальных людей. Моя сестра невинный ангел по сравнению с моим отцом.
— А твоя мама? — спрашивает Чонгук машинально, когда Чимин её не упоминает. Но он помнит, что в её честь названа яхта, название которой почти сломало ему мозг.
Чимин отворачивается и смотрит в окно. Все, кто знают его семью, в курсе о случившемся и не задают вопросов. Он ни разу об этом никому не рассказывал. И нет, ему не тяжело, он просто не знает, как правильно преподнести эту информацию.
— Извини, — быстро произносит Чимин, по-своему интерпретировав его молчание и выражение лица. Он будто нарушил невидимую границу, которую переступать не следовало, чтобы всё не испортить.
Чимин смотрит на него и снова улыбается: так же, как и минутой ранее. В его взгляде на Чонгука ничего не изменилось, а потому его слова звучат ошемломляюще:
— Её убили, — он ушёл от формулировки «она умерла», потому что всё равно собирается озвучить причину этой смерти. — Мои родители купили эту землю и построили дом, как только отец узнал, что мама беременна. Хотели сделать его нашим семейным гнездом, родовым поместьем, не знаю. Но нас не любили соседи. Потому что мы азиаты. И конкурентов, тем более успешных, вообще никто не любит. Полиция так и не докопалась до правды. Мы до сих пор думаем, что это было подстроено, но так или иначе, ночью к нам в дом вломились злоумышленники с пушками, якобы с целью ограбления. Особой охраны тогда не было. Я думаю, они хотели схватить маму и меня с сестрой, чтобы шантажировать отца, но… — Чимин умолкает. — Никто не знает, что случилось, камер в доме тогда тоже не было. Мы с сестрой были совсем мелкие, я помню только громкие выстрелы и как потом полиция выводила нас из дома, и в гостиной что-то лежало на полу, накрытое белой тканью. Грабители или кто они были застрелили маму, и с тех пор у отца капитально начала протекать голова. А этот дом превратился не только в крепость, но и в наш фамильный склеп, а я там постоянный обитатель. До встречи с тобой я и не думал, что когда-нибудь захочу оттуда выбраться. У меня нет… не было ничего, кроме моей работы.
— Прости. Мне жаль, — Чонгук сочувственно сжимает ладонь Чимина, лежащую на столе. — Я дурак, что спросил, — ругает сам себя. — Давай пойдём уже?! — Чонгук быстро встаёт со своего места, почти не давая Чимину возможности на раздумья или возражения.
Чонгук торопится, обходит их столик и в несколько широких шагов оказывается у барной стойки. Расплачивается, улыбаясь и благодаря официантку. Он чувствует страшную неловкость, словно влез туда, куда не стоило; туда, где ему не место. Разворошил чужую рану, заставив вспомнить такие неприятные воспоминания. Чёртов дурак. Даже если Чимин не признается или будет говорить, что всё в порядке, Чонгук прекрасно понимает, что это будет ложью. У него самого от этого рассказа всё сжалось внутри, едва не сорвав на слёзы. Поэтому ни за что не поверит, что всё нормально. Но Чонгук обязательно всё исправит, и начнёт он прямо сейчас.
Чимин немного удивлён тем, как быстро Чонгук подорвался, и задерживается, пока надевает обратно шлепки. Он присоединяется к нему на пути к дверям и улыбается его виноватому виду:
— Куда пойдем? — спрашивает он, не собираясь продолжать семейную тему, потому что очевидно, что ничего хорошего о своих родственниках они рассказать друг другу не могут, но и пусть. В конце концов, их отношения касаются только их двоих и никого больше. И Чимин точно не позволит никому влезать в них. И раз уж семья Чонгука так «легко» его отпустила, Чимину тоже предстоит вырваться из своего «гнезда» — уже сейчас очевидно, что оставаться там он не сможет. Порвать отношения с отцом будет непросто, и не только с моральной точки зрения. К этому придётся очень серьёзно и тщательно подготовиться. Но начать Чимин планирует завтра. А пока ему никто не мешает поймать момент и приобнять Чонгука за талию в дверях, пропуская его вперёд.
— На набережную, — легко отвечает Чонгук, у которого глаза загораются, превращаясь в бездонные тёмные блюдца, будто у ребёнка.
— Что? На набережную? Зачем? Там сейчас уйма народу, — тараторит Чимин недовольно и торопится успеть за Чонгуком, которой буквально тащит его за руку к машине.
— Вернём тебе потерянное детство, — игриво улыбается.
— Что это значит? — недоверчиво щурится Чимин и не спешит снимать машину с блокировки.
— То и значит. Поехали и увидишь, — стоит у авто, облокотившись о кузов гиперкара поясницей. Притягивает Чимина за футболку к себе ближе, чтобы тот встал аккурат между его широко расставленных ног. — Или дай мне ключи, и я сам отвезу нас, — сжимает сквозь футболку талию Чимина, поглаживая её большими пальцами. — Ты когда-нибудь был в парке развлечений?
— Парк развлечений? — ещё больше напрягается Чимин, потому что у него по сути полноценных выходных никогда не было, а единственное его «развлечение» — это спортзал дома и запрещённые танцы. — Ты там планируешь мне потерянное детство возвращать? А когда вернёшь мне потерянную девственность? — он шутит, хотя это не шутка: девственности его лишили ночью и не единожды. Но пока Чонгук осмысливает этот факт, Чимин переключает его внимание, подняв его руку и положив ключи от машины на ладонь. — Ладно, умирать так с песней. Раз ты меня в тот раз не утопил, буду думать, что и в этот выживу.
— А ты хочешь её вернуть? — спрашивает Чонгук после недолгой паузы. Это единственное, за что он зацепился из всего сказанного. Что это может значить? Чимин о чём-то жалеет? Чонгук задумывается на мгновение, не осознавая, что все его мысли ярко отображаются на его лице: он закусывает щёку изнутри и чуть хмурит брови, царапая слегка ногтем большого пальца эмблему марки машины на ключе. Движение рефлекторное, он всегда так делает, когда начинает нервничать или загоняться чём-то.
— Нет, — Чимин сам обнимает Чонгука за талию и нежно улыбается ему, глазами тоже, — я счастлив, что ты стал моим первым, — он быстро целует его в губы, наплевав на то, что они тут посреди улицы и кто-то может это увидеть. Вряд ли в этом районе тусуются его коллеги. Да даже если кто узнает его по машине в этом прикиде с чужого плеча, с не уложенными, как обычно, волосами, у них кишка тонка доложить об этом отцу. А об остальном можно сейчас вообще не переживать. — Поехали, пока я не передумал, — говорит он, отстраняясь и делая шаг назад. — Иначе вместо американских горок опять затащу тебя в кровать на другой аттракцион.
Чонгук расслабляется, но сказать, что его полностью отпустил этот вопрос, не может. Может, в силу возраста или, опять же, того, что они с Чимином абсолютно разные и их союз слабо укладывается в голове. Хочется сравнить эту ситуацию со сказкой о Золушке — у Чонгука даже цвет волос подходит, — но нет, это уж слишком. Даже несмотря на то что конец у сказки счастливый. Вот только Чонгук не метит в ряды «принцев», его всё устраивает в его обычной, спокойной и по-своему счастливой жизни. Единственное, чего ему не хватало для полноценного счастья, — Чимина. Который прямо сейчас в его руках. Обнимает и целует так нежно и трепетно, что у Чонгука не может не ёкнуть. Не потерять бы теперь.
Он нехотя отлипает от кузова машины, и внезапно ему хочется побыть джентльменом. Чонгук обходит автомобиль и открывает для Чимина пассажирскую дверь, красивым жестом приглашая того сесть. Всё же, видимо, он таки вошёл в роль сказочного принца, хоть и ненадолго.
Чимин быстро сбивает ему причудливый настрой, не сумев сдержать смешка:
— Папочка, — шепчет он одними губами, прежде чем занять свое сиденье, которое больше не водительское.
Чонгук взрывается мурашками с головы до пят. Снова. Что за чёрт? Ему ведь это никогда не нравилось… За руль садится молча и буквально ждёт какого-то комментария от Чимина, который не заставляет себя долго ждать.
— Что это было? Подкат? — задаёт вопрос, словно невзначай, закидывая ногу на ногу. И часто теперь Чонгук перед ним будет галантно двери открывать?
— Не спрашивай, мне уже стыдно, — и правда густо краснеет Чонгук и нажимает на кнопку стартера, заводя двигатель. — Может, музыку? — спрашивает, не глядя на Чимина. Уверен, что сгорит окончательно со стыда от его насмешливого взгляда, даже если тот не собирается намеренно над ним глумиться. Чонгук надеется, что музыка немного отвлечёт и, возможно, собьёт эту неловкость и жуткое чувство стыда.
— Тебе бывает стыдно? — удивляется Чимин, продолжая над Чонгуком беззлобно подшучивать. Не может удержаться: тот такой милый, когда смущается, что хочется засмущать его до смерти. Но Чимин берёт себя в руки и призывает к спокойствию.
— Нет, что ты. Это у меня такая суперспособность — краснеть ушами, едва не сжигать на себе же волосы и внезапно заикаться, — пытается пошутить Чонгук с максимально серьёзным лицом, но выходит слишком нервно.
Чимин делает вид, что тянется рукой к бедру Чонгука, но вместо этого активирует бортовой компьютер и включает ассистента.
— Кали, поставь какую-нибудь романтичную музыку, — просит он насмешливо.
— У Вас нет такой музыки в избранном, господин Пак, — отвечает ему вежливо женский обезличенный голос.
— Тогда выбери на свой вкус, — Чимин отдаёт бразды правления искусственному интеллекту и целиком и полностью вверяет себя в руки Чонгука, который во второй раз сидит уже за рулем его машины так, будто Чимин действительно в ней пассажир. Это заставляет его улыбнуться, а потом он начинает смеяться, когда слышит, какую музыку включает автомобиль. Боже, что это за серенада из девяностых? — Выбери что-нибудь сам, — просит он у Чонгука, утирая слёзы из глаз.
Что за дурацкое состояние и полуистеричное настроение? У него будто случился глобальный гормональный сбой: он с трудом себя контролирует, так и хочется натворить каких-нибудь глупостей и наговорить ерунды. Он даже пьяным настолько не терял голову. А Чонгуку и стараться не пришлось: всего-то для него дверцу открыть, чтобы у Чимина совсем тормоза сорвало. Он до сих пор успокоиться не может. Потому что, оказывается, ему такие вещи нравятся. И он узнает это о себе только на двадцать восьмом году жизни. Приплыли.
— Нужно просто попросить? — уточняет Чонгук, чтобы не выглядеть совсем идиотом, начав кричать на приборную панель.
— Да. Просто назови её по имени и скажи название трека, — подтверждает Чимин и продолжает широко улыбаться. — Или можешь напеть что-нибудь, если не помнишь название.
Чонгук бросает короткий взгляд на Чимина, а после, выдохнув, всё же решается:
— Кали, включи Isak Danielson «Power», — просит Чонгук и, кажется, смущается ещё больше. Ощущает себя обезьяной с гранатой. — Пожалуйста, — добавляет зачем-то, словно просит у живого человека.
— Простите, не могли бы Вы повторить запрос? — деликатно отвечает искусственный интеллект.
— Попробуй напеть, — не унимается Чимин и кусает губы, чтобы не трещать по швам в лице так открыто.
— Вы с машиной сговорились? — бурчит Чонгук в ответ. — Может, я плохо или нечётко произнёс? — задаёт вопрос, но Чимин лишь молча пожимает плечами, говоря, что он тоже не в курсе, но помогать ему почему-то не спешит, хотя мог бы повторить запрос: машина явно адаптирована к его голосу.
Чонгук тяжело вздыхает и пробует по-другому. Если не выйдет, то и чёрт с ней, с музыкой. Хватит с него на сегодня позора.
— It's my desire that you feed. You know just what I need. You got power, you got power. You got power over me, — пропевает припев песни на английском, с интонацией и полагающимися паузами, а после замолкает и замирает сразу же. Единственный, перед кем он пел, — это Юнги. Перед ним не стыдно, хоть тот и говорит, что у Чонгука отличный голос и идеальный слух. Чонгук уверен: безбожно льстит.
— Благодарю, — перестаёт прикидываться дурочкой Кали. — Включаю Isak Danielson «Power», — и по салону машины сразу же разливается приятная мелодия.
— Точно издевалась, — шипит Чонгук себе под нос и крепче сжимает оплётку руля. По-детски боится смотреть на Чимина.
А тот не может отвести от Чонгука глаз — впрочем, как и всегда, с того самого момента, как впервые его увидел, и, кажется, это была та самая любовь с первого взгляда, в которую он не верит. В существование Чонгука тоже поверить сложно. И хочется его потрогать, чтобы убедиться. Но тот за рулём, и Чимин не хочет его отвлекать. Хотя…
— Кали, автопилот, — даёт он команду перенять управление, и педаль газа, которую Чонгук нажимал, внезапно уходит в пол. А Чимин тут же перехватывает удивленный взгляд Чонгука и, смотря ему в глаза, просит: — Спой ещё.
Машина сама притормаживает у ближайшей платной парковки, крутя руль за Чонгука, который тот вынужденно отпускает, и занимает свободное место. Ждёт указаний о пункте прибытия: ей нужен адрес для построения маршрута. А Чимин ждёт, когда Чонгук повторит то, что он только что сделал. И смотрит на него таким странным взглядом, что это пугает даже больше, чем автомобиль, живущий своей жизнью.
— Чего? Спеть? — Чонгук не верит своим ушам. Глаза едва не лопаются. — Издеваешься? — Ну нет. Хватит с него.
— Нет. Мне правда понравилось. Хочу ещё послушать, — абсолютно серьёзно отвечает Чимин и садится на своём сидении удобнее, повернувшись к Чонгуку полубоком. И добавляет, чтобы уговорить наверняка: — Пожалуйста.
— Да ну нет, — отнекивается Чонгук и нервно улыбается. — Я не умею петь. Просто люблю эту песню, но…
— Вот и спой её, — перебивает Чимин, продолжая настаивать на своём.
— Хочешь навсегда лишится слуха? — сарказничает, а после давит смешок.
— Слышал бы ты моими ушами, — Чимин смотрит на Чонгука, и тот чувствует, что он действительно серьёзен. Правда просит его спеть ему. И, кажется, Чонгук таки сгорит сегодня со стыда. — Это не издёвка, не способ над тобой посмеяться и тому подобное. У тебя красивый голос, я хочу ещё, — добавляет Чимин, пытаясь убедить Чонгука. Говорить, что у него едва сердце не замерло от голоса Чонгука, он не будет, потому что тот точно подумает, что Чимин тронулся головой, но он должен услышать его пение снова. — Пожалуйста, — просит опять, почти что шёпотом, и у Чонгука не остаётся сомнений в его искренности.
Чонгук трёт пальцами переносицу и мысленно матерится, что его так угораздило. Но деваться некуда — он не может отказать Чимину, когда тот так просит и смотрит так, что внутри всё ураганом вздымается. Он проклинёт себя потом сотню раз, но а сейчас, глубоко вдохнув и прочистив горло, подхватывает слова песни и повышает голос так, чтобы тот едва не полностью перекрывал громкость аудиосистемы:
— I was lost until I found me in you. I saw the side of me that I was scared to. But now I hear my name and I'm running your way, — делает паузу. — All I feel as I get closer to you. Is the desire to move like you do. So now I hear my name and I'm running your way, — протягивает последнее слово, играя с тональностью, словно знает что делает и петь — его истинное призвание, которое он тщательно скрывал. — If you ready now, if you ready now, if you ready now, — повторяет строчку ещё несколько раз, в точности как исполнитель, понижая голос едва не до шёпота, а после снова срывается на повышенную громкость на припеве, поворачивая голову к Чимину и глядя прямо в глаза, словно бы он поёт это ему… о нём. — It's my desire that you feed. You know just what I need. You got power, you got power. You got power over me… — умолкает, не решаясь продолжать дальше, потому что, кажется, это уже давно перешло за грань «просто спеть по фану», превратившись во что-то интимное, становясь похожим на исповедь или признание.
Чимин не колеблется. Берётся за спинку сиденья Чонгука, чтобы подтянуться, и пересаживается со своего места на подлокотник между ними. Ловит второй рукой лицо Чонгука, не ожидавшего, что Чимин переместится так быстро и проворно, оказавшись вмиг так близко, и целует его.
Он услышал всё, что хотел. И понял то, что Чонгук хотел сказать ему между строк. На краю сознания бешено бьётся в такт пульсу ответное признание, но Чимин не озвучивает его вслух — он вкладывает переполняющие его чувства в поцелуй. Целует Чонгука так, будто это их последний раз перед долгим расставанием. Никак не может оторваться от него и насытиться своими ощущениями. И в тот момент, когда он уже почти готов или выдохнуть ему в губы «я люблю тебя», или решительно пересесть к нему на колени, у него звонит телефон.
Чимин замирает весь: тело в оцепенении, а внутри всё стынет от мелодии, которая стоит у него на один-единственный номер. Секунда, две, и он вынужден прерваться. Смотрит на полку под бортовым компьютером, хмурится и достает оттуда телефон. Чонгук успевает увидеть на экране написанное по-корейски имя контакта «отец» и садится обратно на своё сиденье. Даёт команду Кали выключить песню.
Принимает вызов, напряженно смотря прямо перед собой в никуда, и тихим голосом отвечает:
— Да, отец?
Они говорят на корейском, и Чонгук, хочет он или нет быть свидетелем этого разговора, понимает всё, что Чимин говорит, слыша на другом конце невнятный, низкий мужской голос.
— Здравствуй, сын. Ты на работе? — интонация сухая, отец всегда звонит только по делу.
— У меня выходной, — почти по буквам проговаривает Чимин, сжимая свободной рукой кожаный подлокотник до скрипа обшивки. — Что-то случилось?
— Езжай в офис, мне нужно, чтобы ты переслал файлы с моего компьютера.
— Нет.
Наверное, отец слышит это слово от него впервые в жизни, поэтому даже теряется и не сразу находится, что ответить и как отреагировать. Чимин продолжает:
— У меня сегодня выходной, — повторяет, потому что его не хотят слышать, как и всегда. — И я не в городе, я не смогу сейчас приехать в офис. Оставь сообщение секретарю, что тебе нужно, и я сделаю это завтра утром.
— Эти документы нужны мне сейчас, — чеканит отец, пока ещё держа себя в руках, но Чимин легко считывает его состояние даже на другом конце мира. Вместо того, чтобы сжаться и испугаться, он расправляет плечи и тем же спокойным тоном отвечает:
— Ничем не могу помочь. Я занят. Созвонимся позже, — и вешает трубку, а после решительно выключает телефон. Надо было сделать это сразу, но он боялся пропустить что-то важное по работе. То, что отцу хрен знает в каком часу ночи присралось срочно проверить архивы, это его блажь. И Чимин впервые ослушивается его приказа.
Он не знает что чувствует больше. Наверное, всё же досаду, чем раздражение. А ещё ему неудобно, что Чонгук стал невольным свидетелем его бунта — не первого, но в этот раз Чимин или победит, или умрёт. Отец ещё не понимает всех масштабов катастрофы, и тем лучше: Чимину нужно время, чтобы подготовиться к битве. А она обязательно будет: затяжная и кровопролитная, в которой пострадают не только они с отцом, но и окружающие их люди.
Чимин делает глубокий вдох и выдох. Откидывает голову на подголовник и закрывает глаза. После чего говорит притихшему Чонгуку:
— Поехали. Кали, отмена, — даёт он команду на отключение автопилота, чтобы Чонгук мог вернуться к управлению и отвезти их, куда он хотел.
А Чимину нужно собраться и переключиться от своих проблем, вернувшись обратно к Чонгуку. Пока у него не получается, хочется сжать кулаки, начать кричать и что-нибудь к херам разбить, сломать и растоптать — повторить всё то, что отец делал с ним годами. А Чимин это терпел и принимал. Потому что других вариантов, другой жизни у него не было. А теперь есть. И он будет защищать её до последней капли крови, защищать Чонгука, возможность быть с ним рядом и свои чувства к нему, которые больше не может игнорировать, подавлять и отрицать.
Чонгук ничего не говорит, молча принимает управление машиной обратно. Он понимает, что слова тут лишние, вопросы тем более, да и сказать ему в этой ситуации нечего: он не так хорошо знаком с жизнью Чимина, а его отца и вовсе в глаза не видел, чтобы пробовать давать какие-либо советы. Чонгук не знает, как отреагирует Чимин, но по-другому он не умеет. Не может остаться полностью в стороне, а потому опускает одну ладонь на Чиминово бедро, поверх своих шорт. Гладит не глядя, слетая на оголённую часть кожи. Нежно и слегка сжимая ладонь после. Он за рулём и не может полноценно обнять Чимина, сжать в своих объятиях, показывая, что он рядом. Чонгук слышит тяжелый вздох сбоку и чувствует, как рука Чимина двигается где-то рядом. Чонгук не знает, хочет ли Чимин убрать его ладонь со своего бедра или же наоборот. Но ждать и гадать не собирается: быстро перехватывает Чиминову руку и сплетает свои пальцы с его в крепкий замок, поглаживая большим пальцем тыльную сторону его ладони, считая подушечкой костяшки. И всё так же не смотрит на него, сосредоточившись на дороге. До пирса Санта-Моники ехать ещё минут пятнадцать, и Чонгук не собирается нарушать тишину, в которой Чимин, судя по всему, нуждается.
И Чимин благодарен Чонгуку за эти тихие минуты и молчаливую поддержку: ему оказывается этого достаточно, чтобы почувствовать, как уже привычные тиски, в которых он проживает свою жизнь, ослабевают, и его потихоньку отпускает. Он бездумно играется с чужими пальцами, но сам смотрит в окно на незнакомые пейзажи: он никогда не был в этой части побережья. Он в принципе мало где успел побывать, за исключением рабочих командировок, и то обычно в Корею, чтобы совместить визит к родственникам и работу и, по мнению отца, не терять зря время. Чимин ловит себя на мысли, что Чонгук первый в его жизни человек, с кем ему комфортно сидеть в тишине. У него всё чаще возникает ощущение, будто они знают друг друга всю жизнь — и могут понять без лишних и ненужных слов.
Дорога полупустая, что позволяет удерживать примерно одинаковую скорость и не сильно напрягаться. Чонгук ведёт машину плавно, аккуратно рассекая по серпантинам объездной трассы, по которой они поехали, чтобы сократить путь. Через минут десять они уже въезжают на более людные и загруженные улицы города, приближаясь к точке назначения. К тому моменту, как они подъезжают и ищут свободное место на парковке, Чимин полностью приходит в себя и забывает о неприятном звонке.
— Ого! — ещё из салона оценивает он масштабы организации досуга. Руку Чонгука ему приходится отпустить, чтобы тот смог припарковаться, не отвлекаясь, хотя можно было заставить это сделать и машину. Но Чонгуку, как и Чимину, похоже, нравится полностью контролировать движение и ситуацию, а не наоборот. — Глаза разбегаются. Тут есть колесо обозрения? — это первое, о чём он спрашивает, и второе: — Ты боишься высоты?
Он глядит на Чонгука с детским восторженным очарованием, со своими пухлыми губами, носом-кнопкой и порозовевшими щеками становясь похожим на хорошенького малыша, и Чонгуку впору думать, что он правда тут за «папочку», правда, не совсем того, о ком обычно в первую очередь думают.
— Не боюсь, — отвечает Чонгук и почти смеётся. Он впервые видит Чимина таким. Чонгук тешится мыслью, что эти эмоции в нём вызвал он, ещё практически ничего не сделав. — Но на колесо надо идти вечером, а лучше ночью. Сейчас мы там зажаримся, а движется оно очень медленно. Я бы не советовал, — говорит и видит, как Чимин почти что расстраивается от его слов, но старается не подавать виду, когда они выходят из машины. — Я обещаю, что мы прокатимся на нём, ночью. Там будет ещё красивее, — тянет Чимина за руку к себе, приобнимая за талию, а после горячо шепчет в шею, где-то под ухом: — Я никогда не занимался любовью на колесе обозрения, — и закрепляет свои слова еле ощутимым поцелуем. Отстраняется и смотрит вперёд, будто бы это не он только что откровенно соблазнял Чимина, идя по людному месту.
Из-за выходки Чонгука Чимин лишается не только дара речи, но и способности связно мыслить и перемещаться в пространстве. Чонгуку приходится взять его за руку, чтобы сдвинуть с места, и от того, какие у Чимина пунцово-красные уши, оба уха, хотя шептал он только в одно, хочется счастливо рассмеяться. Но если сделает это, Чимин обидится, решив, что он над ним потешается. А Чонгук вот вообще не шутил, когда предлагал ему не только насладиться видами с высоты птичьего полета, но и друг другом.
— Сколько по времени кабина совершает полный круг? — по-деловому интересуется Чимин, довольно быстро пережив первое потрясение. Как человек, который привык всё продумывать и планировать, он должен знать точное время, чтобы понять, уложатся они или нет. Пять минут? Десять? Так быстро он кончал только лет в тринадцать.
— М-м, — тянет, раздумывая, Чонгук. — Минут пятнадцать примерно, — также мысленно прикидывает варианты, как им лучше будет провести эти минуты, чтобы управиться вовремя.
В паху уже тянет от одной только мысли. У него действительно не было такого опыта, и если это случится именно с Чимином… У Чонгука начинается слабая тахикардия, но ему следует взять себя в руки. Он не врал, когда говорил, что там сейчас будто жаровня, и они точно не выживут, даже если плюнут и рискнут опробовать этот экстремальный вариант.
Они идут по огромному пирсу, вдоль которого расположены различные будки с развлечениями, сувенирами, сладостями и прочим. Чонгук глазами подыскивает что-то, что подошло бы им для начала. И находит.
— Стрелять умеешь? — с улыбкой спрашивает Чонгук и сразу же оплачивает для них несколько попыток. — На самом деле, тут несложно, — берёт в руки ружьё и показывает Чимину на установленные в глубине будки движущиеся мишени. — Надо сбивать всё, что движется. За самые дальние и сложные — самый большой приз, — Чонгук поднимает глаза на висящие сверху мягкие игрушки. — Вот этот самый крутой. Как правило, его получить сложнее всего, — показывает на огромного плюшевого Пикачу. — Попробуешь?
— Я никогда из ружья не стрелял, — честно признается Чимин, сняв своё с подставки, осматривая его и пытаясь понять, как оно ощущается в руках. Как детская бутафория, ну да и ладно. — Только из пистолета и дробовика. И один раз из штурмовой винтовки, но снайпер из меня тот ещё. Может, в следующий раз съездим на настоящий полигон? Я давно там не был. На день рождения Хосока пару лет назад… Когда у тебя день рождения? — внезапно спрашивает он, забирая у Чонгука купленные им пули. Он повторяет за ним, чтобы зарядить ружье правильно.
А Чонгук столбенеет от всего ранее сказанного. Что? Полигон? Штурмовые винтовки и дробовики? Какого? Нет, он, конечно, не рассчитывал, что Чимин совсем уж профан в этом деле и Чонгук станет тут перед ним выделываться, как павлин перед самкой, но он точно не ожидал услышать то, что услышал. Ему кажется, его челюсть уже где-то у его ног.
— И как часто ты там бывал? — не может успокоить свой интерес Чонгук, забыв или вовсе не услышав последнего вопроса от Чимина.
— Когда отец ещё жил здесь, мы частенько туда выбирались, обычно с друзьями нашей семьи, — отвечает он, словно не замечая, какой эффект на Чонгука произвело его обыденное признание. У богатых свои причуды. — Я никогда не любил тяжелое оружие, запястья устают и отдача сильная. Вот пистолет — это вещь. Как-нибудь тебе покажу свою коллекцию. Так когда, говоришь, ты родился? — он не забыл, что ответа на свой вопрос не получил. Чимину невозможно заговорить зубы и навешать лапши на уши — это его профессиональные установки, выработанные годами в бизнесе, где каждый второй, если не первый, хочет тебя нагнуть и поиметь, стоит потерять бдительность и расслабиться. До встречи с Чонгуком Чимин и не помнил, что он это умеет — расслабляться.
— Осенью. У меня день рождения осенью. Первого сентября… — отвечает на заданный ранее вопрос Чонгук. Он всё такой же растерянный, удобнее перехватывает своё ружьё и не перестаёт кидать на Чимина откровенно охреневающие взгляды. Будто пытается убедиться, не послышалось ли ему. Это действительно правда? И на какое-то мгновение у Чонгука почти опускаются руки, фигурально. И чем удивить этого мужчину? Полёт на Луну Чонгук не потянет, даже если продаст всего себя на органы.
— М-м-м, уже скоро, — как-то пугающе томно улыбается Чимин, тоже вставая за стойку и ставя ружьё в упор, чтобы было удобнее целиться. — Ну что, на счёт раз, два, три — кто быстрей? — весело спрашивает он у Чонгука, бросив на него игривый взгляд. Чимин любит соревноваться, и Чонгук тоже. Но впервые Чимин не испытывает никаких неприятных чувств, бросая другому вызов: обычно это всегда сопряжено с напряжением, агрессией, желанием доказать всем свое превосходство и по максимуму унизить соперника. С Чонгуком все эти гипертрофированные мужские качества перестают влиять на его поведение: с Чонгуком ему хочется подурачиться, подразнить его, поиграть с ним. А если Чонгук захочет выиграть, Чимин с радостью ему сдастся. Но попотеть в процессе всё-таки заставит.
— Ты бросаешь мне вызов? — хитро прищуривает глаза Чонгук, а после переводит взгляд на мишени, примеряясь к прицелу щекой. — Давай. Ты считаешь, — хмыкает и готовится, сосредотачиваясь. Наслушавшись об опыте Чимина, Чонгуку не хочется выглядеть в его глазах совсем уж лузером, но что-то ему подсказывает, что выиграть у него не получится. Он Чимину проиграл давно. Ещё с первой их встречи…
Чимин завершает отсчёт, и уже через мгновение пространство заходится звуком попадающих силиконовых пуль в металлические мишени, словно в жестяные банки. Чимин и Чонгук не уступают друг другу, идя практически наравне. Чонгук шипит и бубнит себе что-то под нос, когда промахивается. А ещё морщит забавно нос. С первого раза ни у кого не выходит выиграть главный приз, но Чонгук упёрт, и он с самого начала задался целью выиграть для Чимина эту чёртову игрушку, чтобы тот смотрел на неё и помнил этот день. Свидание. Чонгук хочет запомнить этот день как их первое свидание. Пусть и такое нелепое. Но в итоге финальный и решающий выстрел делает Чимин, попадая в самую дальнюю мишень. Победа. Долгожданная игрушка в их руках, Чонгук по-детски кусает губы, расстроившись, что этот трофей оказался не от него. А Чимин обнимает огромного плюшевого желтого зверя и едва не смеётся. Его умиляет выражение лица Чонгука, и он бы всё отдал, чтобы исправить положение, но так вышло. Он не планировал, не считал мишени, а потому, когда вошёл во вкус, пристрелявшись, даже не обратил внимание, что она была последней.
— Когда ты так дуешь губы, мне сразу хочется… — говорит он Чонгуку и не заканчивает, но тот и по изменившемуся и потемневшему взгляду Чимина прекрасно понимает, что тот хочет. И хорошо, что у него в руках игрушка, потому что иначе он бы уже потащил Чонгука куда-нибудь подальше от глаз детей, которым ещё рано такое видеть. — Любишь вату или попкорн? Может быть, хочешь молочный коктейль? Я угощаю, — он словно хочет загладить свою вину, а потом не удерживается и спрашивает, приподняв своего нового плюшевого друга: — Возьмём его третьим к нам в кровать? Или ревновать будешь?
— Ха-ха, очень смешно… — гримасничает Чонгук. — Но ему с нами в кровати делать нечего, — демонстративно задирает нос и отходит от будки с тиром. Перебирает глазами варианты, куда они пойдут дальше, а Чимин, в обнимку с Пикачу, который едва не с его рост, догоняет его, смеясь.
— Я не люблю попкорн — противно застревает в зубах, — продолжает отвечать на вопросы Чонгук. — Люблю вату… и мороженое, — уточняет. — И это свидание, — резко оборачивается лицом к Чимину, — поэтому плачу я, — с убийственной серьёзностью говорит Чонгук и хватает Чимина за руку, волоком утаскивая в самую гущу людей и развлечений.
Они веселятся, дурачатся у различных прилавков, примеряя смешные шляпы и маски. Едят сахарную вату, в которой Чимин пачкается с непривычки, а Чонгук слишком откровенно помогает ему избавиться от налипшей сладости на лице, облизывая кожу вокруг губ, а после и сами губы, не забывая поцеловать их в конце. Они явно играют в очень опасную, с хрупкой гранью игру «кто кого быстрее изведёт». Правила которой пишут сами, по ходу дела. И пока что Чонгук вырывается по очкам вперёд, но, кажется, для него это только хуже. Потому что выдержка Чимина, который наконец вкусил все прелести удовольствия от сексуальной жизни, начинает расходиться трещинами, грозясь лопнуть окончательно, как стеклянный шарик под давлением.
Но Чонгука спасает в последний момент попавшаяся по дороге на глаза фотобудка, мимо которой он не может пройти. Хочет отпечатать этот день не только в сознании, но и на бумаге, чтобы смотреть и понимать, что ему не приснилось; что он не сошёл с ума. А ещё ему просто хочется иметь фото Чимина, вместе с ним. И не в электронном виде, как все привыкли в двадцать первом веке, а по старинке, на клочке бумаги, который впитывает в себя идущие года, напоминая о том, что время быстротечно и очень зыбкое — его очень легко потерять и невозможно вернуть…
Чонгук не даёт Чимину опомниться и буквально впрыгивает вместе с ним в будку, падая на сиденья внутри и усаживая рядом Чимина. Со стороны выглядит максимально странно и смешно, потому что фотобудка тесная, рассчитанная на двоих, а у них наружу торчит половина плюшевого Пикачу, его нижняя круглая, выдающаяся часть.
— Оставь его снаружи, — говорит Чонгук и клацает по кнопкам на мониторе, выбирая нужный ему размер снимков и количество экземпляров.
— Нет, — твёрдо отвечает Чимин и крепче сжимает этот огромный мешок синтепона рукой.
— Он слишком большой, — настаивает Чонгук.
— Я его выиграл. А вдруг его украдут? — В этот момент Чимин реально становится похож на ребёнка, который яростно защищает свою игрушку, о которой он так давно мечтал, а её пытаются нагло отнять.
— Ты серьёзно? — Чонгук смотрит и правда не верит.
— Вполне, — гордо заявляет Чимин, утрамбовывая своего нового друга в ногах, аккурат между ними двумя так, что уши-молнии лезут в кадр.
Чонгук было хочет что-то сказать, но таймер, который начал свой отсчёт до первого кадра, начинает пищать, и Чонгук поворачивается лицом в камеру, притягивая к себе ближе Чимина одной рукой, в другой толкая плюшевую игрушку вниз, чтобы та не мешалась. Первый снимок выходит неудачным, но очень смешным, потому что Чонгук с таким усердием старался выпихнуть из кадра желтое недоразумение, что не успел среагировать и сменить выражение лица. Но это заставило и Чимина, и Чонгука искренне рассмеяться, коим и получился в итоге второй снимок. Оставшиеся два оказались самыми удачными — Чонгук и Чимин ловко и одновременно раздвинули уши-молнии игрушки в стороны и сдвинулись ещё ближе друг к другу, разместившись между ними. А последний снимок оказался для Чимина неожиданным, потому что Чонгук поцеловал его, без предупреждения.
Чонгуку захотелось запечатлеть всё, а самое главное — свои чувства. Он распечатал два экземпляра, чтобы один остался у него, а второй, если тот захочет, у Чимина. Тот сразу же забирает свой и рассматривает всю дорогу, что они движутся в обратном направлении к парковке. Чонгуку приходится обнять его за плечи, чтобы тот не свернул никуда и не споткнулся, совершенно не смотря по сторонам и себе под ноги.
— Никогда не видел, как смеюсь, — внезапно говорит он, и Чонгук невольно припоминает все фото в соцсетях. Там Чимин максимум усмехался, а в большинстве своём у него было такое лицо, словно он убьёт первого, кто к нему осмелится приблизиться. — Ты красивый, — повторяет то, что Чонгук от него слышал уже не раз, и поднимает на него глаза. — Мне всё ещё не верится, что ты мой.
Они останавливаются у машины, за которой вышел лично следить один из охранников — представил, что с ним будет, случись что в его смену с этим авто. При их приближении он тактично уходит, оценив, правда, внешний вид, возраст и национальность владельцев с озадаченностью во взгляде, и Чимин и Чонгук остаются вдвоём.
Чимин нежно улыбается Чонгуку, наконец расставшись с игрушкой, которую кинул на заднее сиденье, когда после нажатия на кнопку дверца автоматически открылась. Теперь его руки свободны, и он кладёт их Чонгуку на талию, не поверх майки, а сразу забравшись под неё, и тянет его ближе к себе.
— Я останусь у тебя на ночь? — тихо спрашивает, поглаживая пальцами горячую кожу, пока ещё контролируя желание сжать руки сильнее. Чонгук профессионально и всячески доводил его весь день, но Чимин чудом ещё держится. Но что-то ему подсказывает, что, когда они вернутся, сначала отжарят его, а потом стейки, иначе они не смогут нормально поужинать и пообщаться.
— Оставайся на всю жизнь, — не отрывая взгляда от лица Чимина, говорит Чонгук. Шутливо улыбается, но на самом деле вовсе не шутит. Он бы хотел этого, по-настоящему. Чимин хочет стать его семьёй. Чонгук тоже этого хочет, и несмотря на возраст в двадцать три года, он к этому готов. Готов отдать буквально всё, что у него есть, Чимину. Готов сделать для него что угодно и даже больше.
И Чонгук не выдерживает, всё же накрывая пухлые губы напротив своими. Снова целует так нежно, словно боится Чимина ранить. И у Чимина опять всё обрывается внутри, он сжимает руки судорожно, будто хватается за своё спасение, но уже не плачет, позволяя всем эмоциям и чувствам, которые Чонгук в нём вызывает, проходить сквозь тело, скапливаться теплом за грудиной и разливаться по каждой изголодавшейся по любви клеточке.
— Хочу домой, — выдыхает он и имеет в виду, конечно же, не свой дом. У Чонгука невольно мурашки бегут из-за того, что Чимин уже называет его дом своим. У него и вправду ощущение, будто они знакомы давно и только по роковому стечению были вынуждены проживать свои жизни отдельно друг от друга. А когда встретились вновь, словно никогда и не расставались.
За руль садится Чонгук. И, конечно же, они держатся за руки. Это был прекрасный и насыщенный день, но к его завершению Чимин чувствует небольшую усталость, возможно, ещё и потому, что жил в аду эти две недели, а этой ночью снова не спал, но уже не из-за больных мыслей в голове и хронической бессонницы от стресса и переутомления. Он тихий и чуть заторможенный, Чонгук это видит, но каждый раз, когда бросает на Чимина встревоженный взгляд, тот отвечает ему нежной, тёплой улыбкой и продолжает гладить его руку, словно говоря, что всё хорошо и волноваться не о чем.
В лифте Чимин сам его обнимает, устраивая голову на плече, пока они поднимаются на пятнадцатый этаж. Чонгук даже обнять его в ответ не может, потому что в одной руке у него пакеты с продуктами, а во второй их новый друг Пикачу. Глаза Чимина закрыты, в теле приятная расслабленность, а голова лёгкая и пустая. Он улыбается своим счастливым воспоминаниям и льнёт к Чонгуку ближе, согреваясь от его тепла и не желая разжимать руки, даже когда кабина останавливается на нужном этаже и двери открываются, приглашая их выйти.
Чонгук просит Чимина достать ключи от квартиры из кармана его шорт, пока его руки по-прежнему заняты. Чимин открывает дверь, пропуская того вперёд, и ловит себя на мысли, что это слишком… по-семейному? Он смотрит, как Чонгук скидывает шлёпки в прихожей, одной рукой зашвыривает плюшевую игрушку в спальню, на кровать, а после идёт на кухню и раскладывает продукты в холодильнике. Всё так, словно так и должно быть… Так было всегда. Вот оно, то самое «правильное». И оказывается, человеку так мало надо для счастья.
Чонгук копошится на кухне, ловко орудуя ножом. Разделывает мясо и нарезает овощи для салата, пока сковорода разогревается. Выглядит со стороны очень уверенно, но на деле он немного переживает. Он знает, что хорошо готовит, а мясо — его конёк, но всё же нервозность внутри не даёт покоя. Он впервые готовит не для компании друзей на пикнике или ночное барбекю на пляже, а для кого-то особенного. Для своей половины. Чонгук ведь может считать Чимина своей второй половиной?
Чимин не может сидеть в стороне, бездействуя и только наблюдая. Под руку к Чонгуку, занятого готовкой, он не лезет, но в итоге идёт на поводу у своих желаний и потребностей и обнимает его за живот со спины. Пристраивает подбородок на плечо, привстав на носочки, чтобы увидеть, что Чонгук делает. Ожидаемо зависает на его руках, жалея, что не может пройтись пальцами, а лучше сразу губами по узору татуировок и этим восхитительным выступающим венам.
— От тебя так вкусно пахнет, — бормочет Чимин, повернув голову и потершись носом о его шею. Но не целует, вообще ничего такого не делает: не хочет прерывать процесс приготовления ужина. А Чонгука он всё равно получит на десерт. Главное суметь дотерпеть и не сорваться.
— Это всё запах жареного мяса, — почти смеётся Чонгук, но притормаживает с ножом, которым шинкует листья салата, чтобы не пораниться и без последствий насладиться чужими объятиями. Такими нежными и… родными.
— Могу я попросить тебя помочь накрыть на стол? — просит Чонгук, поглаживая свободной ладонью руки Чимина, сомкнутые вокруг его живота. — Какую прожарку ты любишь? — уточняет, чтобы не упустить момент, пока мясо на сковородке.
— С кровью не люблю, остальное без разницы, — Чимин неохотно Чонгука выпускает, получив от него задание. Оно кажется несложным, но проблема в том, что он не ориентируется на чужой кухне. Постоянно дергать Чонгука он не хочет, поэтому начинает свое исследование недр шкафчиков, открывая их по очереди. Что ж, раз ему тут часто бывать, надо начинать осваиваться.
Чимин находит тарелки, ножи, достаёт и палочки, и вилки, не зная, чем Чонгук предпочитает дома есть. После чего садится на стул, развернув его так, чтобы видеть своего прекрасного парня, и улыбается его спине — прекратить делать это без остановки не получается.
Чонгук выкладывает на деревянную доску два куска сочного, прожаренного мяса с корочкой. Сверху кладёт по дольке ароматного сливочного масла с травами. Перемешивает в глубокой миске салат и относит это всё за небольшой столик, который Чимин уже засервировал посудой. Они купили в магазине и бутылку хорошего красного вина, которую Чимин также откупорил, пока Чонгук заканчивал с едой.
Ужин выглядит и пахнет превосходно. Чонгук явно себя недооценивает, потому что это с лёгкостью может потянуть на ресторанный уровень. Но так даже лучше. Дома. В уюте. В крошечной однушке на пятнадцатом этаже, сидя на кухне за бокалом вина, наблюдая, как за широким окном солнце прячется за полосой горизонта.
Чимин тут же наклоняется ближе к мясу, чтобы вдохнуть его запах полной грудью. Облизывается невольно, вспоминая, что практически две недели питался через фотосинтез, и широко улыбается, подняв блестящие от счастья глаза на Чонгука:
— Пахнет обалденно, но ты всё равно вкуснее. Я порежу для тебя? — не ждёт ответа. Ему внезапно хочется за Чонгуком поухаживать. Ему вообще много чего хочется для него сделать, и скоро у него появятся для этого и время, и возможности. — Твой университет далеко отсюда? — внезапно задаёт он вопрос, перекладывая с разделочной доски ровные кусочки стейка на тарелку Чонгука.
— Нет, в десяти минутах езды на автобусе, — на автомате отвечает Чонгук, а после стопорится и удивлённо смотрит на Чимина. — А тебе зачем это? — непонимающе сводит брови и садится за стол.
— Просто интересно, — невинно улыбается Чимин, выстраивая в голове план дальнейших действий.
Про то, что он хочет купить квартиру в районе университета Чонгука, он пока умалчивает: не хочет его напугать своими далеко идущими планами относительно их совместной жизни или вызвать протест. Возможно, ставить вот так Чонгука перед фактом, не посоветовавшись с ним заранее, неправильно, но Чимину нужно где-то жить. И не в съёмном жилье, хотя он ничего не имеет против квартиры Чонгука. Но ведь она не его. А Чимин ненавидит находиться в любых денежных обязательствах перед кем-либо, даже арендодателем.
— Звучит неубедительно, — щурит Чонгук глаза, но после улыбается. — Будь сейчас учебный семестр, я бы подумал, что ты хочешь подкатить к моему универу на своей крутой тачке, чтобы девчонки сознание потеряли, — наиграно дует губы, якобы уже ревнуя.
— Хм, ну, единственное, зачем бы я это сделал… — Чимин будто задумывается о таком варианте. Он и не думал так делать, но услышав… звучит очень заманчиво. — Это только для того, чтобы все знали, что ты мой, — смотрит на Чонгука слишком откровенно, облизывает губы. А после вдруг добавляет: — Даже знать не хочу, сколько и кто там на тебя вешается в университете. Если скажешь «никто» — не поверю, так что даже не пытайся.
Чимин проговаривает всё это с деловитым видом. Он уже разлил вино по бокалам, а потому берёт в руки оба и протягивает один Чонгуку. Тот же сидит и не может сдержать идиотской улыбки. Чимин, оказывается, может быть и милым, когда ревнует. Его другую сторону Чонгук уже увидел вчера на пляже. И хоть она и сумасшедше сексуальная, горячая и чертовски опасная, он больше не хочет до этого доводить. Здоровье дороже.
— Мы можем считать это нашим первым днём? — спрашивает Чонгук, держа в руках бокал вина и глядя на Чимина так тепло и пронзительно. Он буквально готов пометить этот день в календаре красными флажками.
— Первым днём? — не понимает Чимин. — В смысле, как пара? — начинает улыбаться. — У нас уже был первый поцелуй, первый секс и первое свидание. Так что, думаю, можно. Будем праздновать в следующем году годовщину в этот день?
Он вроде шутит, но на самом деле ему важно увидеть реакцию Чонгука; понять, насколько серьёзно он настроен; хочет ли он видеть Чимина рядом через год, и ещё через год, и ещё через много лет. Чимин этого правда хочет, но так далеко заглядывать страшно: ведь если не сбудется, опять будет больно. Поэтому он обличает всё в легкую, шуточную форму, словно не придаёт этому большого значения.
— Да. Будем, — твёрдо отвечает Чонгук, а внутри ураган разносится. Всё серьёзно и взаправду. Это не просто разовый секс или хорошо проведённые выходные. Чимин теперь его по праву, и от этого пальцы покалывает и сердце заходится. — Ешь, мне интересно, понравится тебе или нет. Если не вкусно, говори сразу! Ненавижу, когда сначала врут, а потом вежливо и тактично отказываются каждый раз, — ворчит Чонгук, а после на мгновение замирает и смотрит себе в тарелку, покручивая в руке вилку. — Это касается не только еды, — продолжает, делая паузу. — Не люблю, когда лгут. Поэтому давай сразу договоримся, что лучше уж горькая правда, чем сладкая ложь, — поднимает глаза на Чимина, и Чимин в который раз теряется и понимает, что Чонгук далеко не глупый мальчишка, а глаза, в которых утонуть не страшно, отражают всю его серьёзность и мудрость не по годам.
— Мы ведь уже договаривались, что не будем друг другу врать, — чуть улыбается Чимин, напоминая об их утреннем разговоре. — Если будет отвратительно, я тебе так и скажу. Не обижайся потом.
Он накалывает мясо на вилку и без сомнений отправляет в рот, уверенный, что совершенно точно никогда не ел ничего настолько вкусного — приготовленного с любовью, которая лучше любой приправы на свете. Мясо сочное, тает во рту, и Чимин, пережевывая его, невольно прикрывает глаза и мычит от удовольствия. А Чонгук тут же вспоминает совсем не о еде. А о том, чем они тут на кухне ночью занимались, прежде чем дошли до кровати и продолжили.
— Очень вкусно, — Чимин облизывает губы от мясного сока и тут же начинает лукаво улыбаться, по лицу Чонгука сразу понимая, о чем тот думал во время дегустации. — Если ты будешь меня так всегда кормить, я на тебе сразу женюсь.
— Завтра же пойду за смокингом, — шутит Чонгук и расплывается довольным котом, что Чимин оценил его умения. Чонгук умеет готовить и парочку корейских блюд, но это он оставит для Чимина на потом.
Остаток ужина они болтают обо всём и ни о чём, медленно опустошая бутылку вина. Чонгук рассказывает больше о своей дружбе с Юнги и его строптивом характере, а Чимин не забывает упомянуть, что Хосоку этот характер зашёл, видимо, по самые гланды. Они даже продумывают разные варианты сводничества, после чего долго смеются, представляя себе этих двоих вместе. Гремучая смесь, однако.
Чимин помогает Чонгуку с посудой, убирая всё со стола, и даже вызывается её помыть — откровенно, он этого делать не умеет, но ему хочется, чтобы Чонгук не думал, что Чимин совсем уж как кисейная барышня и не способен выполнять банальные бытовые дела. Но всё же благодарит мысленно умных людей, изобретших посудомоечную машину. А Чонгуку вот плевать на посуду и то, кто её будет мыть по итогу. Он мягко обнимает Чимина со спины, целуя в шейные позвонки дорожкой, до самых волос.
— Оставь, — шепчет в загривок и вдыхает Чиминов запах. Натуральный, без примесей парфюма и каких-либо других отдушек. Чимин пахнет сладко и терпко одновременно, а лёгкие будто нуждаются в этом аромате, как в кислороде. Голову приятно ведёт, а тело расслаблено от небольшого количества алкоголя в крови. Но это лишь позволяет насладиться всем, что будет дальше, не торопясь, растягивая удовольствие и собственные ощущения. Без спешки и несдержанности, словно в последний раз. Они уже выяснили, что это далеко не их последний; что это только будоражащее кровь начало.
А потому Чонгук мягко разворачивает застывшего в его руках Чимина. Смотрит слишком липко. Играет с пухлыми губами напротив, не касаясь полноценно. Дразнит. И когда слышит недовольный сдавленный рык себе в губы, подхватывает Чимина под ягодицы и сажает себе на талию, крепко удерживая на весу.
— Наконец переходим к десерту? Нагулял аппетит? — урчит Чимин в губы Чонгука, чувствуя себя удобно и кайфово на его руках. Но лежать под ним на кровати и бессвязно стонать от удовольствия ещё приятней, и он сам целует Чонгука, неспешно, но глубоко, сразу проникая языком в открывшийся навстречу рот.
Ему тоже не хочется никуда торопиться — хочется распробовать и прочувствовать всего Чонгука, все оттенки ощущений и эмоций, которые они дарят друг другу. Их ждёт прекрасное завершение не менее чудесного дня и утро, которое они встретят вместе. А впереди — вся жизнь.
