На гребне волны

      Чимин звонит Чонгуку каждый вечер, когда выезжает домой с работы. Обычно это всегда ближе к десяти-одиннадцати часам, и Чонгук не спит, потому что ждёт этот звонок — это их единственная возможность пообщаться друг с другом. Всё остальное время Чимин занят работой. Но не только ей. Как он и говорил Чонгуку, на этой неделе у него много важных задач, которые необходимо выполнить в кратчайшие сроки. А именно: перевести на свой личный оффшорный счёт все средства с других счетов и банков, к которым отец так или иначе имеет доступ — в последнюю очередь, потому что уведомление об успешном выполнении данных операций станет открытым объявлением войны; найти подходящее жильё в районе университета Чонгука, внести залог наличкой, начать оформлять необходимые документы через риелтора и поставить Чонгука в известность, что собственность будет оформлена на него — по-другому не получится, чтобы избежать проблем с отцом и его юристами; задним числом найти покупателей на движимое и недвижимое имущество, принадлежащее лично Чимину, и потихоньку избавиться от всего, что так или иначе может связать его с отцом и компанией; подготовить все необходимые отчёты, бизнес план, стратегию развития и роста на ближайший месяц и прочие организационные документы, чтобы уволиться одним днём — Чимин не выдержит приходить на работу ещё две недели после подачи заявления на увольнение. Он планирует уложиться за пять дней, чтобы в субботу иметь возможность свалить из своего дома раз и навсегда. Вещи он начинает собирать с понедельника: использует спортивную сумку, которую каждое утро закидывает в гиперкар, и по дороге на работу отвозит всё временно в гараж, где стоит его старая машина. Он купил её на первую годовую премию, когда занял место директора. Долго выбирал, приехал в салон за одним авто, а уехал в итоге на другом. И если его спросят, что он предпочитает, спортивный автомобиль или внедорожник, ответ будет очевиден: второй вариант. Спорткары пафосные, затратные, бестолковые в плане функциональности и, в принципе, больше похожи на игрушки для взрослых дядь, которые в душе всё ещё мальчишки и хотят всем похвастаться и вызвать нездоровую зависть других ребят. Вот большое авто, с высоким клиренсом, просторным салоном, вместительным багажником, хорошим движком — то, что надо. Да и сидеть в высокой машине Чимину намного приятней, чем чувствовать, будто он почти задницей скребёт по асфальту. Чонгук, наверное, расстроится, когда узнает, что Чимин продаст свой гиперкар, на котором Чонгук успел покататься всего ничего. Но зато порадуется возможности, что в выходные можно загрузить в другую машину все нужные вещи и рвануть в любое место, хоть в другой Штат, на природу или просто попутешествовать по разным городам. И надежный, большой и комфортный для дальних дистанций внедорожник идеально подходит для этих целей. Тем более, что Чимин не смог устоять перед всеми дополнительными плюшками, которые входили в максимальную комплектацию. Он так чертовски соскучился по своей машине, что, когда ему нужно ехать на встречу с партнёрами, он не поленился сменить автомобили, потратив лишний час времени, но оно того стоило. По Чонгуку Чимин скучает постоянно. Ему очень хочется его увидеть, но он не рискует: во-первых, знает, что за ним следят после его внезапной отлучки, выключенного телефона и отсутствия дома две ночи подряд; а во-вторых, он вряд ли сможет тогда уехать. Он и в понедельник утром с трудом заставил себя вернуться к своему обычному режиму, когда хотелось тупо проваляться с Чонгуком весь день в кровати. Когда он слышит его голос, включая громкую связь в машине по дороге домой, ему почти хочется расплакаться: от того, как сильно ему Гука не хватает; как он устал, как собака, которую хочется пристрелить из жалости; как он хочет, чтобы всё побыстрее закончилось. Быть в стенах своего дома для него становится невыносимо. Он уговаривает себя по четверть часа выйти из авто и зайти в дом. Снова не может спать, ворочаясь в кровати до тех пор, пока батарейка не садится до нуля и его тупо не вырубает. Каждый день он выкладывается по максимуму, с ума сходя от осознания того, что суббота всё ближе. Он почти начинает ощущать вкус своей свободы, как солоновато-пресный привкус морской воды от лёгкого бриза. Закрывая глаза, Чимин представляет океан. И Чонгука. И сам не знает, как ему хватает выдержки не сорваться и не приехать к нему домой, зная, где он живёт; зная, что его ждут. — Дождись меня, — говорит он ему в вечер пятницы, а в субботу утром не выходит на связь. Чонгук звонит ему несколько раз, потому что они договорились встретиться в десять, а Чимина всё нет. И его телефон выключен. Чонгук начинает изрядно нервничать. Не сказать, что он любитель себя накручивать, но мысли сами собой роятся в голове. Самые разные, от нелепых до ужасающих, что проще ударить себя, чтобы выбить из мозгов эту убогую кашу. Ей-Богу, так и свихнуться недолго. Чонгук одержимо проверяет телефон каждые пятнадцать минут. Сообщений нет, звонков тоже, но это смешно, он бы не пропустил их, потому что телефон из рук не выпускает. А потому прозванивает Чимину сам, с периодичностью. Но легче не становится, потому что тот по-прежнему недоступен. Чонгук грешным делом задумывается, что могло пойти не так. Не мог же Чимин взять и передумать? А если передумал, что стало причиной? Чёрт возьми, у Чонгука уже начинается приступ истерики. Но он будет ждать, как его и просил Чимин. Возьмёт себя в руки, придушит поток идиотских мыслей и будет ждать. Столько, сколько надо. Даже если что-то пошло не так, Чимин передумал, перехотел, перегорел, он должен об этом сказать Чонгуку прямо… Обязан.

***

Чимин знал, что что-то может пойти не так, но никак не предполагал, что отец, последним узнав «радостную» новость об его увольнении, бросит всё и вернётся чартерным рейсом домой, успев поймать сына буквально за руку уже в дверях. Они сталкиваются на лестнице, ведущей на второй этаж. У Чимина с собой только кожаная сумка с личными документами: все остальные вещи ждут его во внедорожнике, припаркованном в конце улицы у круглосуточного гипермаркета. — Далеко собрался? — мрачно интересуется отец. Он всё знает. Чимин и не рассчитывал, что ему удастся скрыть все свои махинации, которые он провернул у отца за спиной. У того глаза и уши повсюду. И он прилетел из Японии обратно в Штаты только для того, чтобы выяснить, что происходит. — Здравствуй, отец. У меня встреча, — отвечает Чимин спокойно, но с места не двигается. Смотрит сверху вниз, с высоты ступеней, на стоящего внизу лестницы отца, и ощущает замогильный холод, расползающийся вдоль позвоночника. — Встреча? Уж не с твоим ли любовником? — сразу в лоб. — Даже если и с ним, тебя это не касается, — Чимин не собирается оправдываться или врать. Но в этот раз так просто поставить себя на колени и заставить преклонить голову он не даст. Потому что ему есть, что терять. Ему есть, за что бороться и ради чего жить. — Ещё как касается! — контроль отца стремительно тает, и гнев тут же вспыхивает с удвоенной силой, подавляемый всё это время. — Какой позор на мою седую голову! Мой сын, как последняя подзаборная шлюха, подставляет свой зад какому-то… сосунку! Какой стыд, что я вырастил жалкого педика… — Достаточно, — отрезает Чимин, чувствуя, как по спине сходит волна обжигающей холодом раскалённой лавы, и пальцы сами собой с силой стискивают поручень перил, до хруста в суставах. — Говоря эти омерзительные вещи, ты только унижаешь себя. Не хочу это выслушивать. — Не хочешь слышать правду?! Это ты унижаешь меня, пав ниже некуда — или ещё есть куда?! Ты сам себе не омерзителен?! Какого чёрта ты творишь, сын?! Вконец умом тронулся?! — Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, — чем громче кричит отец, тем холоднее и тише становится голос Чимина, как ответная реакция. Он не позволит вывести себя на эмоции. Потому что отчетливее, чем когда-либо раньше, осознаёт, что ему здесь не место. И давно пора было это исправить. Зачем он столько времени потратил впустую? Его расстраивает только это. Но никак не слова отца, который пытается задеть его, но безуспешно. Он не тот человек, кто может его ранить — между ними глухая, непробиваемая, непреодолимая стена. — Я запрещаю тебе выходить из этого дома, — грозит ему отец. — Если посмеешь уйти, для тебя всё будет кончено. — Всё уже кончено, — спокойно замечает Чимин и медленно спускается. Равняется с отцом, вставая от него в шаге, без страха глядя в его разъярённое лицо. — Если ты ещё не понял, — добавляет он тише, — это конец. — Ты! — отец замахивается на него, и Чимин инстинктивно выставляет в защитном жесте руку, но удара не следует. Вместо этого его хватают за грудки, вынуждая сделать ещё полшага. — Как ты смеешь со мной так говорить?! Как ты смеешь так вести себя?! Я дал тебе всё! Всё, что ты имеешь, — моё! Ты никто, без меня ты ничего из себя не представляешь, думаешь, сможешь чего-то добиться сам?! Ты сдохнешь рано или поздно в каком-нибудь притоне вместе со своим дружком-наркоманом, и на этом твоя история закончится. Чимин резко делает шаг назад, вырываясь. Внутри всё клокочет и горит от дикой ярости, взращенной годами на ненависти к своему отцу, и Чимину из последних сил удаётся сдерживать её, не позволяя вырваться наружу и уничтожить всё, что попадёт под её смертельное пламя. Ему, оказывается, проще стерпеть незаслуженные оскорбления в свой адрес, но когда отец клевещет на Чонгука, Чимину впервые в жизни хочется просто взять и врезать ему в лицо со всей дури. — Спасибо за поддержку и уверенность во мне, отец, — рычит он. — Даже если я сдохну рано или поздно в каком-нибудь притоне, тебя это всё равно не касается… — Ещё как касается! — отец продолжает кричать, но больше руки не распускает, только сжимает их в кулаки, будто еле сдерживается от того, чтобы задать Чимину хорошую трёпку. — Ты мой сын, чёрт возьми, ты хоть представляешь, что начнут говорить обо мне и о нашей семье, когда ты покатишься по наклонной?! Если тебе плевать на себя и свою жизнь, то подумай хотя бы о сестре и о твоей матери. Что она бы сказала, узнай, что ты так легко отрекаешься от своей семьи, чтобы быть с каким-то безродным, беспризорным сопляком?! — Она бы сказала, что любит меня и желает мне счастья, — отвечает Чимин, не задумываясь. — И если счастливым меня делают не твои деньги, отец, а безродный, беспризорный сопляк, то она это принимает. — Ты! — у отца кончаются слова. — Я откажусь от тебя. Только посмей сейчас уйти — и ты больше никогда не сможешь переступить порог этого дома. Ты никогда больше не увидишь ни меня, ни свою сестру. Я позабочусь об этом, можешь не сомневаться. Чимин знал, что будет непросто, но предполагал ли он, как на самом деле это будет тяжело? Он не может сказать, что любит своего отца и Чиа, но они всё равно его семья. Он прожил с ними всю свою жизнь. И, наверное, когда-нибудь он начнёт скучать по ним. Но будет ли он сожалеть о своём выборе? Нет. Даже если по какой-то причине у них с Чонгуком ничего не сложится, Чимин всё равно сюда не вернётся. Но будет плакать каждый раз, как увидит где-нибудь цветущую азалию — это дерево единственное, что связывает его с этим местом, не позволяя порвать все связи так легко и безболезненно. Если бы он мог, он бы выкопал это дерево у бассейна и пересадил на могилу матери; или купил землю, где рододендрон мог бы и дальше расти, а он — иногда его навещать. — Думаешь, какой-то неопытный юнец, который ничего из себя не представляет, сможет сделать тебя счастливым? — продолжает отец, пока его сын молчит. — Ты глупец. Твоя наивная влюблённость пройдёт через пару месяцев, и вот тогда ты осознаешь, что натворил, а вернуть всё назад не сможешь. Ты разрушишь свою жизнь и себя, ты всё потеряешь, всё. Уверен, что этот парень того стоит? Помяни моё слово, он бросит тебя, как только ты ему надоешь, и ты приползёшь обратно. И увидишь перед собой закрытую дверь. Я не пущу тебя за порог этого дома, я тебе клянусь. — Хватит, — тихо, почти устало выдыхает Чимин. — Просто дай мне уйти. И делай, что хочешь. — Я прокляну тебя, — шипит отец, наступая, и Чимин уходит в сторону, избегая этого сближения. Ему хочется сорваться на бег, лишь бы убраться отсюда как можно скорее, но когда он поворачивается, видит Чиа. Та стоит за колонной, зажав рот обеими руками, лишь бы не издать ни звука, и рыдает, захлёбываясь своими слезами, такая маленькая, хрупкая, ранимая, и Чимин замирает. Перед его глазами проносятся совсем другие картинки: кладбище, похоронная процессия, Чиа, которая стоит, прижавшись к ноге отца, и безутешно плачет, никак не отпуская зажатый в её руке цветок, который нужно бросить в могилу своей мамы. Тогда им всем было больно. А теперь Чимин осознанно причиняет своим близким ту же боль: когда он уйдёт, для них это будет всё равно, как если бы он умер. Но Чимин больше не может так жить. Не хочет. Не будет. Пускай он эгоист. Пускай он последняя мразь. Но ему нужно уйти. Если он этого не сделает, в одно прекрасное утро Чиа найдёт его болтающимся в петле под ветвями маминой азалии. — Прости, — шепчет он Чиа почти одними губами, резко отводя взгляд, чтобы скрыть свои слёзы, и делает шаг к дверям, но отец внезапно хватает его за локоть. Сжимает пальцы до синяков, и Чимин вынужденно останавливается — не может вырваться из этой хватки. — Ты об этом пожалеешь, — обещает ему отец. — Я никогда не прощу тебе предательства. Никогда. — Не прощай, — соглашается Чимин, прямо смотря ему в глаза. Пускай он запомнит это лицом таким: перекошенным от злости, с горящими глазами. — Ненавидь и презирай меня, это всё равно лучше того равнодушия, которое ты проявлял ко мне всю мою жизнь, никогда не считаясь ни с моими чувствами, ни с моими желаниями, ни с моим мнением. Я жил, как ты хотел, отец, я отдал тебе и твоей бизнес-империи всё, что у меня было, всего себя. А теперь я хочу забрать это обратно. Забрать то, что принадлежит только мне и никому больше, тем более тебе, — мою жизнь. Он вырывает руку, почувствовав момент, когда пальцы отца ослабевают, разворачивается и быстрым шагом идёт к выходу. Чиа с запозданием бросается за ним, зовёт его по имени, пытается догнать и остановить; умоляет не уходить и не бросать её, но Чимин уже захлопывает за собой дверь. Сбегает вниз по лестнице, считая метры до ворот. И только когда оказывается по ту сторону трёхметрового кованого забора, выдыхает. Его всего трясёт, как от лихорадки, мысли путаются. Боясь даже обернуться, чтобы увидеть, что за ним следуют отец, Чиа или охрана, чтобы силой вернуть его назад и заточить навеки в этом фамильном склепе, Чимин, не чувствуя ног, как во сне, спешит вниз по улице к концу квартала. Дрожащей рукой находит в кармане ключи от внедорожника, быстро садится за руль и срывается с места так, будто за ним в самом деле идёт погоня. Он проносится по платной дороге в направлении города несколько десятков километров, а потом в кармане притормаживает. Включает аварийку, ставит машину на режим паркинга и ложится на руль. Он больше не может это подавлять, контролировать, сдерживать, и вся боль, копившаяся в нём годами, находит выход через слёзы и надрывные рыдания. Он не может успокоиться больше получаса: его накрывает снова, и снова, будто волны во время прилива, каждый раз всё с большей силой. Этот нервный срыв выматывает его настолько, что он даже не может рулить — у него попросту нет сил. Откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза, он сидит в полной тишине, нарушаемой лишь шумом проносящихся мимо машин. Сидит час, два. Вспоминает, что забыл о чём-то важном… Чонгук. Чёрт. Он ведь ждёт его. Чимин находит телефон. Разряжен. Подключает его к зарядному шнуру, нетерпеливо ждёт, когда получится мобильный включить. Уже нервничает и волнуется, пока тот медленно загружается, и сразу же открывает контакты, увидев десяток пропущенных — и знает, от кого они. Он сменил симкарту ещё на прошлой неделе, дав Чонгуку свой новый номер, и сообщил его только своим друзьям, Хосоку и Хане. Больше никаких рабочих контактов и сообщений — он стёр их из памяти телефона, как и всю свою прошлую жизнь. Чонгук сразу берёт трубку, будто всё это время сидел и напряжённо всматривался в свой телефон, не выпуская его из рук, в надежде, что тот вот-вот зазвонит. — Привет, — голос Чимина звучит сипло, слабо, он не в состоянии сымитировать бодрость. Ему плохо, и он не хочет притворяться и от Чонгука это скрывать. — Можешь приехать и забрать меня, пожалуйста? — просит раньше, чем Чонгук успевает спросить его о чём-либо. — Я буду ждать тебя на перехватывающей парковке при съезде на платку. Если поедешь на такси, возьми с собой права, тебе придётся сесть за руль. Скину номер и фото машины… Чонгук даже не расспрашивает, что случилось; что с Чимином: он слышит, что всё не в порядке, и ему этого пока достаточно. Хватает усталого голоса Чимина и самого факта, что он наконец позвонил и ждёт его, чтобы тут же сорваться с места и вызвать такси, даже не задумываясь о том, во что одет. Не голый — уже хорошо. Чонгук хватает с тумбы в прихожей свой бумажник, в котором у него лежат его права, телефон он и так не выпускал из рук всё это время. Даже не проверяет наличие денег в кошельке: в случае чего расплатится картой, лишь бы быстрее добраться до Чимина и крепко его обнять. Он даже не ждёт лифта, не хочет терять ни минуты, сбегает по лестнице, перепрыгивая по две-три ступеньки сразу, насколько позволяет размах шага. Такси почти на месте: водитель в приложении отметил, что будет через минуту. Отлично. Чем быстрее, тем лучше. Чонгук буквально вылетает из подъезда, щёки слегка красные, и хоть он не поднимался наверх, а наоборот, спускался вниз, он торопится, а ещё жутко нервничает, а потому кровь пульсирует в ушах, сердце гулко бьётся, и губы уже все искусанные. Такси на месте. Чонгук впрыгивает в него, чем слегка пугает водителя, но тот не задаёт лишних вопросов, не уточняет адрес: Чонгук указал всё сразу при оформлении заказа. Таксист сразу трогается, а Чонгук вежливо просит поторопиться, насколько это будет возможно и в пределах правил дорожного движения: вляпаться в ДТП не хочется, потому что это только задержит его. Чимин ждёт Чонгука не в машине, а возле неё, прислонившись к радиаторной решетке, убрав руки в карманы джинсов и бездумно смотря себе под ноги. Его голова опущена, волосы против правил растрепаны, спадая на лицо, но когда он слышит быстрые шаги, поднимает голову. Видит Чонгука, спешащего к нему от притормозившего рядом такси, и… Он не собирался плакать. Он думал, что уже успокоился и выплакал всё, пока его выворачивало наизнанку в машине, до спазмов в груди и невозможности дышать. Но стоит ему посмотреть Чонгуку в глаза; осознать, что тот в самом деле приехал, не бросил его, как предрекал отец, не передумал за эту неделю; что всё, чем Чимин пожертвовал, чтобы быть с ним, оказалось не напрасно — он опять начинает реветь. Почти бросается Чонгуку на грудь, не дожидаясь, когда тот сам приблизится, и сжимает его так крепко в своих руках, что почти делает больно. — Эй-эй, тише, тише, — Чонгук совсем не ожидал такого. Он растерян, а ещё сердце сжимается от Чиминовых рыданий так сильно, что он едва не морщится. Обнимает крепко в ответ, словно бы пытается укрыть его от всего мира. — Я рядом, — ладонью в волосы, гладит мягко, пытаясь успокоить. — Что случилось? С тобой всё в порядке? — Чонгук срывается на тревожащие его вопросы. Чимин не отвечал на его звонки, а после телефон и вовсе был недоступен. У Чонгука уже вихрем закручивалось множество мыслей, от плохих до очень плохих, пока он ждал хоть какой-то вести от Чимина, который будто сквозь землю провалился. А когда тот наконец позвонил ему, у Чонгука оборвалось сердце от Чиминового голоса и просьбы. Но всё оказалось даже хуже, чем он думал. Чонгук силой отстраняет от себя Чимина и лихорадочно его оглядывает, чтобы удостовериться, что тот хотя бы физически цел. Беглый осмотр увенчивается облегчённым выдохом, а после Чонгук обратно притягивает зарёванного Чимина к себе, снова крепко его обнимая и упираясь губами в макушку. — Ну же, мой хороший. Всё хорошо. Молю тебя, не плачь, потому что я не знаю, в чём дело, а потому мне хочется кого-то ударить от безысходности. Что случилось? — голос Чонгука сипит от напряжения и тревоги, которыми он пропитан. Чимин только мотает головой. Не хочет ничего говорить. Может быть, позже, когда боль утихнет, он сможет поделиться своими переживаниями с Чонгуком, но точно не сейчас. Ему хочется забыть обо всём, а не прокручивать всё в своей голове вновь в малейших деталях, ранящих, как острые осколки. — Я скучал… — вместо этого слышит Чонгук, и Чимин цепляется за его рубашку на спине, сжимая в кулаках, не желая отпускать. — Я так сильно скучал по тебе… Конечно же, Чонгук понимает, что Чимин плачет не из-за этого. Это совсем не похоже на слёзы радости или облегчения. Но его тепло, объятия и поглаживания действуют на Чимина успокаивающе, и тот затихает в его руках, перестав содрогаться от удушливых рыданий. Только судорожно всхлипывает, пытаясь дышать заложенным носом. — Прости… — Чимину становится неловко за то, что он развёл тут такую сырость, и он отстраняется, быстро стирая влагу с щёк. Не решается поднять голову и посмотреть Чонгуку в глаза. Чувствует себя разбитым и виноватым, что стал причиной его беспокойства. — Спасибо, что приехал… — Я тоже очень скучал, — отвечает Чонгук и обратно тянет Чимина к себе. Не хочет выпускать его из рук, особенно в таком состоянии. Он не знает, в чём причина, но насиловать Чимина расспросами не собирается. Чимину нужно время, и Чонгук ему его даст. Но будет рядом, пока Чимин будет в этом нуждаться. Они стоят так в обнимку ещё какое-то время. Просто молча. Чонгук успокаивается вместе с Чимином, видя его рядом и держа в своих руках. Тревога немного отходит на второй план, а потому он может выпустить Чимина из своих цепких объятий и наконец сесть за руль, чтобы увезти их отсюда. По дороге до его квартиры он не задаёт никаких вопросов, которые продолжают копиться — просто держит руку Чимина в своей и сосредоточенно ведёт автомобиль. — Голубой или жёлтый? — спрашивает Чимин внезапно, и это тот вопрос, который Чонгук от него ждёт в последнюю очередь. А Чимин опять не может решить, куда им ехать: в новую квартиру, потому что уже договорился с риелтором, что подъедет сегодня для подписания документов и завершения сделки; или всё-таки заскочить сначала к Чонгуку домой, чтобы закинуть вещи. Но отчего-то ему кажется, что они тогда вообще никуда не выйдут. Чимин так уж точно не захочет выбираться из объятий Чонгука до следующего утра. Чонгук помнит, что выбрал в прошлый раз, но в этот колеблется, не зная, что Чимин задумал. Почему прямо не спросить? Зачем нужны все эти игры в угадайку? — Ладно, пускай будет жёлтый. Чимин достаёт телефон и вбивает в навигатор нужное местоположение, после чего крепит мобильный на держатель. — Езжай сюда, — говорит он, и Чонгук узнаёт знакомый адрес: это буквально через пару улиц от его университета. Навскидку он припоминает, что там дорогой новострой, но точно не уверен. — Что там? — Сюрприз, — хмыкает Чимин и, как и всегда, не даёт толком никакого однозначного ответа. — Я ушёл из дома, — следует спонтанное признание. Они как раз встают на светофоре, и Чонгук поражённо смотрит на него. Чимин спокойно встречает его взгляд. — И нашёл новый дом. Для нас с тобой. Нужно съездить посмотреть. Если тебе понравится, тогда я закрою сделку. Если нет, поищем другие варианты, но этот был самым оптимальным из сорока шести предложений, которые я рассмотрел. У Чонгука от этого парня реально голова кругом. Он вынужден вернуться к управлению автомобилем, когда включается зеленый сигнал. Но это не отменяет его искреннего шока от всего услышанного. — Почему ты раньше не сказал? — наконец спрашивает Чонгук, глядя на дорогу. Он ещё не отошёл от услышанного, но это первое, о чём он трезво думает. Чимин привык всё решать сам, не советуясь, а ставя сразу перед фактом. Чонгук же так совсем не привык. И им придётся съесть не одну ложку дёгтя, прежде чем они привыкнут друг к другу и найдут какую-то общую грань, золотую середину. Чонгук не злится на Чимина. Абсолютно нет. Особенно сейчас, когда тот в таком подавленном и почти убитом состоянии. Но Чонгук в растерянности, и, по правде, пока не знает, как на это всё реагировать. Нет, жить с Чимином вместе — это его мечта. Делить одну постель, просыпаться вместе каждое утро, проводить уютные вечера и засыпать рядом, вдыхая чужой аромат. Это лучше, чем сказка. Но Чимин купил жильё. Для них. В одиночку. — Потому что… — Чимин виновато прикусывает губу, ему неловко, но отвечает честно: — Боялся, что ты сбежишь от меня, как от огня, если я тебе скажу об этом по телефону. Как будто я уже нашу свадьбу планирую и хочу тебя окольцевать. Просто… — Он всё-таки решает сказать об этом сейчас, а не когда риелтор потребует с Чонгука паспорт и сунет ему документы для подписи. — Я не могу сейчас ничего покупать в собственность из-за отца, который не очень хорошо воспринял мой уход, что было ожидаемо… Я помню, ты говорил мне, что не хочешь быть никому должен, и я боялся, что ты воспримешь это именно так, поэтому ничего не сказал. Но я не могу жить в съёмном жилье, я бы всё равно искал варианты. А пока у меня есть эти деньги и отец ещё не придумал, как их забрать, лучше вложить их в имущество и новый бизнес… Ты сможешь принять этот подарок? — он наконец отваживается посмотреть на Чонгука, всё это время проговорив с лобовым стеклом. — И разрешить мне жить там с тобой? — почти робко, будто Чонгук может не согласиться. — Ты… Что? Подарок? — Кажется, у Чонгука совсем шестерёнки заклинило. Он не находит слов, потому что никак не может утрамбовать свои мысли и вычленить из них хоть одну внятную. Это всё слишком неожиданно. — Боже, — у Чонгука едва не трясутся руки, он крепче сжимает кожаную оплётку руля, почти до хруста. Навигатор оживает, оповещая о скором прибытии к пункту назначения, но Чонгуку он уже не нужен: он знает этот район и узнаёт огромный дорогущий новострой, который видно из окон университета. Страшно представить, сколько стоят там квартиры: дом с видом на океан, удобной развязкой, высшим учебным заведением в нескольких кварталах и всем необходимым для комфортной жизни в округе. Чонгуку почему-то становится дурно. Он сворачивает ко въезду на придомовую территорию, автоматические ворота открываются, едва они подъезжают: охрану предупредили, их ждут. Паркуется на пока ещё пустой парковке и стремительно выходит из машины, не проронив ни слова, но хлопнув дверью так, что Чимин на пассажирском невольно вздрагивает. Чонгук тяжело дышит и меряет нервными, широкими шагами соседнее парковочное место, пытаясь уложить своё негодование в мысли, а после и слова. Чимин наконец выходит из машины и не спеша приближается к Чонгуку. Пусть лучше они выяснят всё сейчас, до того, как сделка будет закрыта и деваться будет некуда. Чимин уже было открывает рот, чтобы начать осторожно диалог, но Чонгук его обрывает: — Во-первых, откуда ты знаешь, может, я тоже уже распланировал нашу свадьбу и коплю на кольца? — на повышенных тонах заявляет Чонгук, едва не размахивая руками. — Во-вторых, тем более, если ты знаешь, как я к этому отношусь, надо было сказать заранее, а не бросать меня перед фактом. Я, по-твоему, совсем упёртый баран или непроходимый тупица? Думаешь, я не понял бы, не выслушал бы твою ситуацию и не вошёл в твоё положение, зная причину? Конечно, если бы это было просто твоё «хочу», я бы взорвался и отказался: такое я не приемлю. Но… — рычит, стараясь не срываться совсем на крик, запыхавшись. Ну что, можно поздравить? Вот и первая ссора. Что там ещё осталось для полноценности отношений? — Гук-а… — Чимин только сейчас понимает, что действительно сглупил. Не смог пойти против собственных правил и полностью довериться Чонгуку, будучи уверенным в нём и его реакции. Ему тоже непривычно, у него никогда не было серьёзных отношений и никогда не приходилось решать подобные вопросы не в одиночку. Он хотел как лучше — так ему казалось. Но на то люди и совершают ошибки, чтобы на них учиться. — Я злюсь, — снова перебивает Чонгук, резко заявляя, но на лице нет гримасы злости. Только растерянность и огорчение. — Злюсь на то, что ты не сказал сразу, не рассказал ничего, — подходит к Чимину ближе сам, почти вплотную. — И сейчас у меня нет выбора, после того, что ты сказал. Как я могу отказаться, когда ты в таком положении? — притягивает Чимина к себе, резко дёрнув за плечи, и сжимает в объятиях. Крепко-крепко. Успокаивая и себя, и его, давая понять, что он не отказывается ни от чего, особенно от Чимина. Он не такой дурак, чтобы на эмоциях и от глупой гордости потерять любимого человека. Это не та ситуация. Они это переживут. Им лишь надо научиться понимать друг друга и отныне привыкнуть к «мы», а не «я». — Прости… — бормочет Чимин ему в грудь, замерев в объятиях и боясь даже лишний раз пошевелиться. — Я должен был сказать тебе, но… У меня была такая сумасшедшая неделя, и я подумал… решил, что будет проще сделать всё самому. Я никак не привыкну, что больше не один… что могу кому-то рассказать о своих проблемах… что могу попросить о помощи… Мне пока… сложно с этим. Прости, я правда не хотел тебя злить или расстраивать, — повторяет и поднимает голову. Видит, что что-то во взгляде Чонгука изменилось, но не ищет этому названия: привстаёт на носочки и нежно целует его, наплевав на то, что их могут увидеть. Ему вообще плевать на весь остальной мир, если Чонгук рядом. Чонгук отвечает на поцелуй, прикрывая глаза. Полностью успокаивается. Не страшно. Абсолютно всё не страшно. Главное, что Чимин рядом. Большего Чонгуку и не надо. С остальным они разберутся, свыкнутся, научатся. — Теперь уже не будет «проще самому», — отрываясь наконец от мягких губ, говорит Чонгук. — Теперь ты не один. У тебя есть я, и я всегда выслушаю и всегда буду рядом, — проговаривает хрипло, а после целует в висок, так и не выпуская из объятий. — Поэтому, пожалуйста, не закрывайся. Позволь мне разделить с тобой то, что у тебя внутри. Так будет гораздо легче, поверь мне, — говорит напоследок и всё же выпускает Чимина, уложив ладонь на его щёку. Мягко гладит, а после оставляет почти невесомый поцелуй на губах, как закрепление собственных слов. — Пошли. Посмотрим на твои хоромы, — уже шутливо язвит и подстёгивает Чимина двигаться с парковки. Чонгук не стесняется своих отношений и уж тем более Чимина, но устраивать ситком с элементами драмы для будущих соседей не хочется. Бог знает, сколько здесь богачей уже заселилось. Чону придётся привыкнуть и к этому… — Я подумал, когда выпустишься, мы можем потом перебраться ближе к побережью, а эту квартиру продадим, — говорит Чимин, пока они идут к раздвижным стеклянным дверям их подъезда. Чимин сам тут ни разу не был, посмотрев только видеосъёмки, планировку квартиры и вид из окон. — Я знаю, что тебе здесь не нравится, но это единственный рентабельный новострой в этом районе. Сможешь не тратить время на дорогу, а я смогу тебя встречать каждый день после пар. — Я ещё ничего не видел, чтобы сказать, что мне не нравится, — говорит Чонгук совершенно спокойно. — Но мне некомфортно, отрицать не буду, — берёт Чимина за руку и видит, как тот виновато покусывает губы изнутри. Чонгук к такому был не готов, его нельзя винить, но ему хочется, чтобы Чимин понимал всё правильно. — Мне некомфортно, но мне комфортно с тобой, потому, плевать. На всё плевать, если ты будешь рядом, — говорит тише, когда они оказываются у самых дверей. Тянет к себе руку Чимина ближе и быстро целует того в пальцы, которые переплетены с его. Чувствует, как ответно сильнее сжимается чужая рука, а в голубых глазах напротив вспыхивает тепло вместе с пока ещё неуверенной улыбкой. Они заходят в просторный холл, где с ними сразу же здоровается консьерж. Чимин объясняет ему, зачем они здесь, тот связывается по телефону с риелтором и просит их подождать немного, сразу предложив чай или кофе. Чимин отказывается: его до сих пор внутренне трясет от всего, что пришлось пережить за утро, поэтому он даже на напитки смотреть не может без содрогания. Да и воды не хочется. Риелтором оказывается приятный снаружи мужчина, с таким же мягким и проникновенным голосом — идеальный продавец, который и родную бабушку уговорит продать по телефону. Они заходят в скоростной лифт и поднимаются на последний этаж — видимо, ценник за эту квартиру кусался настолько, что никто другой её не смог себе позволить. Для Чимина это тоже было серьёзным вложением, но ему всё равно нужно срочно избавиться от всех денег, на которые отец может наложить руку. Он пахал столько лет, как проклятый, не для того, чтобы его оставили ни с чем. Видя, как Чонгук напряжен, Чимин осторожно берёт его за руку: риелтор стоит к ним спиной и не видит этого, а Чимину важно Чонгука поддержать. Он помнит их разговор на яхте, он прекрасно знает, что Чонгук себя тут чувствует не в своей тарелке. Но, в конце концов, если ему будет так плохо тут, никто не мешает ему эту квартиру продать и купить другую, которую они выберут вместе. Просто в данной ситуации время не на их стороне. Чимин уверен, что отец уже на него копает. И в понедельник ему стопудово прилетит повестка в суд. И если он не успеет сделать всё, что запланировал, за ближайшие два дня, ему придётся иметь дело с неприятными последствиями. — Прошу, — риелтор открывает электронным ключом одну из дверей на этаже, и всего их две, в противоположных концах коридора, и приглашает их внутрь. — Можете разуться, вот тапочки, пожалуйста. Или проходите в обуви, как Вам удобно, — предлагает он. — Я подожду Вас на кухне, предлагаю Вам для начала осмотреться. Сразу зовите, если появятся вопросы. Чимин тапочки игнорирует. Он идёт к панорамному окну во всю стену в гостиной, чтобы оценить вид. С такой высоты кажется, что до океана — рукой подать. Окна выходят на западную сторону, а значит, каждый вечер они смогут наслаждаться потрясающим закатом на воде. Чимину уже не терпится его увидеть. Но последнее слово всё равно за Чонгуком. Если тот не захочет тут оставаться, значит, Чимин будет судорожно искать другие варианты. Он оборачивается на Чонгука. Квартира уже обставлена мебелью, позаботились даже о технике. Они могут сюда перебраться хоть сегодня, а аренду за квартиру Чонгука выплатить за месяц вперёд перед расторжением договора. — Здесь хорошее освещение, можно было бы поставить чертёжный стол, — осторожно заходит Чимин издалека, не спрашивая Чонгука напрямую. Он внимательно смотрит на него, пытаясь по его лицу понять, насколько всё плохо. Конечно, это не суперяхта и не имение Паков, но такие хоромы Чонгук только в фильмах видел. И никогда не предполагал, что ему придётся тут жить и как-то обживать всё это пространство. Правда, что он будет тут жить со своим парнем, он тоже не думал, но так сложились обстоятельства. Чонгук осматривает огромное открытое пространство гостиной, понимая, что вся его нынешняя квартира, которую он снимает уже несколько лет, поместится в одну только эту комнату, и ещё место останется. Он не знает, как реагировать. Чувства противоречивые. Здесь, безусловно, красиво, вид из окна подкупает. Но всё же, Чонгук к такому не привык. Он определённо чувствует небольшой дискомфорт, но не больше, чем на той почти что золотой яхте Паков. А если вспомнить их особняк… Но он не может сказать, что ему совсем уж невыносимо. Обстоятельства, в которых они сейчас находятся, им обоим не оставляют выбора. Чонгук не хочет создавать для Чимина проблемы на ровном месте, крутить носом и предлагать убивать время, которого у них попросту нет, на поиски чего-то другого, более подходящего для них обоих. В отношениях очень важна договорённость, и они найдут её, обязательно, но чуточку позже, когда всё уляжется и они будут уверены оба, что могут дышать спокойно. Чимин использует последний козырь: ведёт Чонгука в спальню. Обводит взглядом уютно обставленное помещение и садится в изножье кровати. Откидывается назад, опираясь руками о приятно пружинящий ортопедический матрас позади, и с томной улыбкой смотрит на Чонгука, пока не перехватывает его взгляд. — Хочешь полежать? — предлагает он тихим голосом, будто инкуб, заманивающий жертву в свои пленительные объятия — и полежать предлагает не на кровати, а, конечно же, на себе. — Я знаю, что ты делаешь, — улыбается Чонгук, но к кровати ближе не подходит. Слишком велик риск того, что просто «полежать» они не обойдутся. Он очень скучал по Чимину. А сейчас тот, лежащий на огромной, мягкой кровати, зазывающий в свои объятия, выглядит слишком желанно и соблазнительно. — Можешь не утруждаться. Я не буду дуть губы, как малолетка, и капризничать. Ты уже объяснил вкратце, как обстоят теперь уже наши дела, и я не намерен вставлять палки в колеса. Мы попробуем. Я же уже сказал, главное, что ты рядом, — с остальным разберёмся. Как-нибудь переживу я золотые унитазы, — договаривает со смешком. Шутит, чтобы чуть-чуть разрядить напряжение и одаривает Чимина тёплым, но в то же время серьёзным взглядом. Он не будет скрывать истинных своих чувств и притворяться, что ему здесь невообразимо нравится, он так не умеет — у него всё буквально на лице написано. Но хочет, чтобы Чимин также понимал и то, что он не наступает себе на горло. Если Чимин будет рядом, ему на всё остальное плевать. Переживёт и золотой унитаз, и золотые ложки, если потребуется. Чимин тепло улыбается в ответ: — Ты ведь понимаешь, что это временно. Мне нужно где-то переждать бурю, которая скоро на меня обрушится. И я хочу, чтобы ты был со мной рядом. Он неохотно встаёт с роскошной кровати, на которую уже хочется запрыгнуть, но не одному, конечно же, и подходит к Чонгуку. Кладёт руки ему на бёдра, приобнимая, и мажет губами по подбородку, не целуя, потому что велик соблазн увлечься и всё-таки опробовать кровать на прочность. — Подпишем документы и можем поехать к тебе, — бормочет он, ведёт носом вдоль линии подбородка к шее, жадно вдыхая запах тёплой кожи, от которого его, как и всегда, ведёт. — Мне правда очень сильно тебя не хватало, — обнимает обеими руками, прижимаясь ближе. — Почему мне так тяжело с тобой расстаться даже на пару дней?.. Чонгук глубоко вдыхает, медленно выдыхает и целует Чимина в лоб. Ему тепло и хорошо в его объятиях, так что он даже не задумывается, где именно они сейчас находятся. Всё, кроме этого мужчины, отходит на второй план. — Больше не расстанемся, — шепчет он и хочет, чтобы этот момент продлился ещё немного. Но они вынуждены вернуться к риелтору и побыстрее разобраться со всеми формальностями, чтобы Чимин смог выдохнуть хотя бы на сегодняшний день. Они возвращаются в гостиную, проходят её насквозь и заходят на кухонный островок, где их ждут уже бумаги на столе. Риелтор по-прежнему одаривает их яркой, приветливой улыбкой. Спрашивает, всё ли их устраивает, всем ли довольны. Чимин ждёт, когда кивнёт Чонгук, хоть тот уже озвучил ему своё решение, после чего садится за стол. Оформление нужного пакета документов занимает не так много времени, со всем остальным, включая прописку, они уже будут разбираться позже. Чимин точно из своего дома выпишется: ноги его там больше не будет, пока жив отец. А когда всё унаследует Чиа, может быть, он и захочет заглянуть в гости, но это произойдёт совершенно точно не в обозримом будущем. — Можем уже завтра сюда въехать, — говорит Чимин, когда риелтор, оставив им ключи и поздравив ещё раз с покупкой, уходит первым. — Или сегодня. Нужно мои вещи из машины перетаскать, чтобы с ними не кататься. Я всё-таки прихватил с собой твою любимую рваную шмотку, — не отказывает себе в удовольствии чуть подразнить Чонгука, ехидно улыбаясь. У Чимина с этой провокационной тряпкой теперь связаны только самые приятные воспоминания. У Чонгука, судя по тому, как изменилось выражение его лица при упоминании чёрной полупрозрачной рубашки, тоже. — Но раз мы теперь живём вместе, полагаю, я могу ходить голым по дому? Ты ведь не против? Чонгук слегка давится, но не воздухом, а слюной, скопившейся вдруг так стремительно, когда его воображение красочно обрисовало такие перспективы. — Боюсь, тогда ты долго не проживёшь. Как и я… — сглатывает почти шумно. А после переводит взгляд на карточки электронных ключей, лежащие перед ним на мраморном светлом столе, чтобы сбить как-то эту развивающуюся порнографию в своей голове. — Как ты захочешь. Можем и сегодня, если не хочешь ехать ко мне ночевать, — говорит без задней мысли, просто мысленно прокручивая варианты дальнейших действий. — Но за какими-то моими вещами тоже надо смотаться, иначе голым буду ходить я… — и внезапно возвращает свой томный взгляд на Чимина, играя бровями. И решать им надо быстрее, потому что ещё чуть-чуть подобных словесных игр с пошлым посылом, и он опрокинет Чимина прямо тут, на эту блядски дорогую мраморную столешницу. — А я вот совершенно не против, чтобы ты ходил голым по дому, — тихо посмеивается Чимин и забирает ключи. — Ладно, в машине есть место, поедем к тебе, соберём твои вещи, потом вернёмся сюда. И давай заедем куда-нибудь поесть, если у тебя дома нет ничего готового. Я опять сутки ничего не ел, а как вижу тебя, сразу аппетит просыпается. — Я рад, что пробуждаю в тебе аппетит, — говорит Чонгук, вкладывая двусмысленный подтекст. — Хорошо. Поедим где-то. Я сам ничего не ел со вчера, поэтому ничего не готовил. Было не до этого, — смотрит укоризненно, но после улыбается. Чимин отдаёт Чонгуку его ключ и первым выходит за дверь. Ждёт Чонгука и закрывает за ними квартиру. Один из лифтов сразу открывается, и Чимин заходит первым. Прислоняется поясницей к поручню, а лопатками к холодному зеркалу, и говорит: — Я буду продавать Кали. У меня уже есть на неё покупатель, договорились во вторник провести осмотр. Так что если хочешь ещё на ней прокатиться, можем ночью выехать на трассу и погонять, — предлагает он. — Или снимем трек? Друг Хосока владеет гоночным автодромом. Я ни разу из неё не выжимал максимум, — признаётся, а у самого глаза загораются, стоит ему представить, как возьмёт разгон до ста за две секунды, а потом положит стрелку спидометра на нарисованную отметку в четыре сотни, пока трек не кончится. — Я бы предпочёл, чтобы этой ночью ты прокатился на мне, — Чонгук говорит так, словно бы о погоде на завтрашний день, — но мне и самому вдруг стало интересно узнать, на что она способна. Мне позвать Юнги? — спрашивает, намекая на то, будет ли там Хосок. Они всё же взяли на себя роль сводников, потому что, пока Чимин занимался своими делами, а Чонгук ждал его всю неделю, он устал слушать от Юнги возмущения на тему Хосока, мол, тот такой и сякой, и достал его, и век бы ещё его опостылевшую морду не видеть, а он тут как тут, куда бы Юнги ни пошёл; и вообще его это задрало. Вот только Чонгук хорошо знает своего друга и прекрасно понимает, насколько Хосок ему запал, что сам о нём никак забыть не может. — Позовём свечку подержать? — ехидничает Чимин, который никого, кроме Чонгука, на треке не хочет, даже своего лучшего друга. — Но я услышал о твоих предпочтениях и пожеланиях, — добавляет, и улыбка становится очень загадочной. Он и сам не против оседлать Чонгука и заездить его. Если, конечно, ему хватит сил. На самом деле, он хочет совсем другого. Поэтому не доводит против правил бедного Чонгука до состояния полной невменяемости: не пристаёт к нему в машине, не стреляет в него взглядами наповал в летнем ресторане, где они обедают; не лапает его в лифте, не зажимает сразу, как они заходят к Чонгуку домой. Но стоит тому пройти в спальню и открыть шкаф, чтобы сообразить, какие вещи взять с собой в первую очередь, Чимин тихо подходит сзади и обнимает за талию. Ведёт носом по шее и целует, сразу над воротом футболки. — Давай не будем торопиться, — жарко шепчет он ему на ухо, и речь идёт точно не о сборах, к которым они даже не приступали. Чимину хочется растянуть каждое мгновение и наслаждение от их близости максимально долго, чтобы прочувствовать все оттенки. Он забирается руками под футболку Чонгука и нежно гладит его живот, не поднимаясь выше к груди и не опускаясь к поясу штанов. Ему хочется ласкать и целовать Чонгука всюду, без всякой задней мысли, не думая о том, что за этим может последовать. — Я и не планировал, — тихо отвечает Чонгук и отрывается от рассматривания собственных вещей в шкафу. Кладёт обе руки поверх Чиминовых под футболкой, тормозит их и чуть сжимает его ладони. Ведёт ими наверх сам, к своей груди. — Может, ты хочешь что-то попробовать? — спрашивает уверенно, готовый, наверное, к любым экспериментам с Чимином. Чонгук явно опытнее и пробовал разное, а потому ему интересно знать, хочет ли чего-то нового для себя Чимин. Чимин замирает. Пытается переварить вопрос и придумать на него ответ. Или хотя бы сымитировать не столь очевидную реакцию полной дезориентации. — Тебе уже со мной наскучило? — спрашивает с улыбкой, скрывая напряжение в голосе. Он уговаривает себя не ревновать Чонгука ко всем, кто у него был до и кто научил его тому, что он сейчас умеет, но получается хреново. Чимин никогда и ничем ни с кем не делился, даже в детстве игрушками со своей сестрой. И когда он представляет чужие губы и руки на теле его Чонгука, ему хочется пойти проблеваться — настолько сильно стягивает морским узлом все внутренности, выталкивая содержимое грудной клетки наружу. — Наш секс недостаточно для тебя разнообразен? Он убирает руки и отходит на шаг. — Я помогу тебе собрать вещи, только схожу перед этим в душ. Ненавижу эту чёртову жару. Почему не потеют только покойники? Хоть в чём-то я им завидую. — Эй, погоди, — Чонгук резко оборачивается и успевает схватить Чимина за руку, притягивая к себе обратно. — Ты чего? С чего ты взял, что ты мне наскучил или что секс с тобой не разнообразен? — искренне удивляется подобной реакции Чонгук и мысленно себя ругает за то, что спросил. Идиот. Но он ведь не имел в виду ничего того, о чём подумал Чимин. — Я спросил не для себя. Ты великолепен, и будешь таким всегда. Меня всё более чем устраивает, — Чонгук укладывает ладонь на Чиминову шею, большим пальцем поглаживая линию челюсти. — Я подумал, возможно, тебе хочется чего-то, может, ты о чём-то когда-то мечтал и тебе хотелось бы это воплотить в жизнь, — Чонгук говорит мягко, вкладывая в свои слова свои истинные намерения. — Чёрт, я не хотел тебя обидеть, прости, — он тянет Чимина за шею к себе ближе, почти касаясь его губ своими, и произносит следующее: — Я не встречал никого прекраснее тебя, Чимин, — и всё же целует. Осторожно, боясь сделать всё ещё хуже. Чимин слушает и даже отвечает на поцелуй. Но как только рука Чонгука спускается ниже по плечу к груди, отстраняется: — Прости, я себя переоценил. Я правда устал. Давай в другой раз, — чтобы смягчить свой отказ, он нежно проводит рукой по щеке Чонгука и легко целует его в уголок губ. — Я в душ. Он всё равно уходит, хотя дверь в ванную не закрывает: как-то неудобно запираться в чужом доме, да и чего там у него Чонгук не видел и не трогал? Ничем новым он его не удивит. Новых татуировок у него точно не появилось, а вот от синяков под глазами придётся срочно избавляться. Собственное отражение в зеркале не нравится Чимину категорически, и он больше в него не смотрит, пока раздевается, и сразу становится под прохладный душ. Делает воду ещё холодней, чтобы хоть немного взбодриться. Надо выпить кофе. Чонгук остаётся стоять у раскрытого настежь шкафа и почти материт сам себя. Чимин обиделся, это очевидно. И Чонгуку только неясно одно, почему Чимин так резко отреагировал на подобное предложение? Он ведь действительно хотел сделать Чимину приятно, воплотив одну из его возможных фантазий. Чонгуку это не нравится, они должны об этом поговорить, чтобы Чимин окончательно понял, что, кроме него, Чонгуку никто не нужен, и не важно, что он умеет в постели, а что нет. Чонгук никогда не гонялся за подобными глупостями, потому что если тебе человек нравится душой, то секс с ним будет отличным по умолчанию. Так устроен человеческий мозг, ведь в первую очередь возбуждается именно он, а потом уже тело. Чонгук колеблется, раздумывая о том, оставить Чимина в покое, не нарушая его личных границ, и подождать его тут, в спальне, чтобы потом попытаться с ним поговорить, пока тема ещё свежая; или же плюнуть и пойти к нему. И нет, не для того, чтобы зажать и трахнуть прямо в душе, вдалбливая в него то, что, кроме него, Чонгук никого и не замечает вокруг себя. А просто чтобы принять душ вместе, не оставлять Чимина вариться в его надуманных мыслях. Но всё же даёт Чимину побыть одному, и пока ждёт его, идёт на кухню и заваривает кофе. Уверен, он Чимину сейчас необходим. А у Чимина в голове мыслей ровно ноль. Он стоит под напором воды, опершись предплечьем о стену и прислонившись к нему лбом, и, как сторонний наблюдатель, прокручивает в своей голове произошедшие события в обратном порядке: день, утро, ночь, предыдущий день, и ещё один, и ещё, возвращаясь в итоге в эту же квартиру, в эту же ванную, в утро понедельника. Когда он принял для себя окончательное решение разрушить всё до основания — безжалостно снести то, что было построено за эти годы, чтобы на освободившемся фундаменте построить что-то новое. Только вся проблема в том, что отношения — это не работа. И как их выстраивать, он не имеет ни малейшего понятия. Хочется трусливо сбежать раньше, чем ему станет по-настоящему больно. Просто из-за того, что отец по итогу окажется прав. И он просрёт свою жизнь из-за наивной и дурацкой потребности в чужой любви, которая может оказаться лишь миражом. Чимин выключает воду, промокает волосы полотенцем, вытирается и берёт первую попавшуюся под руку майку Чонгука, которая сушится в ванной. Надевает штаны, чтобы боксёрами своими не светить, и выходит. Видит Чонгука, сидящего на кровати и держащего в руках чашку с кофе: не пьёт, просто смотрит на кофейную пенку, поглаживая ободок чашки большим пальцем. И в первые секунды у Чимина тянется улыбка по губам, но, когда Чонгук поднимает на него глаза, наконец услышав, что Чимин вошёл в спальню, она быстро пропадает. Лицо Чонгука напряжено и совсем не светится теми лучиками, которые Чимин привык видеть в уголках его больших и выразительных глаз, когда тот ему улыбается. — Присядь, пожалуйста, — просит Чонгук. — Давай поговорим, — смотрит и ждёт реакции Чимина. — Я сварил тебе кофе, — протягивает ему чашку. Чимин застывает на пороге, опустив руки по швам, держа в одной влажное полотенце. Смотрит на Чонгука так долго, колеблется, но в конце концов медленно подходит. Забирает чашку из его руки, коснувшись его пальцев, чтобы перехватить ручку. — Спасибо, — чтобы не стоять, как идиот, он присаживается рядом на кровать. Заглядывает в чашку, но пить не спешит. Что-то ему подсказывает, что Чонгук не просто так ему кофе сварил и теперь сидит и внимательно на него смотрит. Чимину остаётся только ждать, когда тот начнёт первым. — Давай сразу обсудим всё, чтобы в будущем не возникало неловких ситуаций или вот таких, как сейчас, — грустно вздыхает Чонгук, а после смотрит прямо Чимину в глаза, когда тот поднимает на него голову. — Ты обиделся или расстроился, для меня почти нет разницы. Я не хотел ни того, ни другого. В моих намерениях не было ничего, о чём ты там подумал. Для меня было крышесносно то, что я оказался у тебя первым. Ты даже не представляешь, что творится со мной от одной этой мысли. Поэтому мне эгоистично хотелось стать у тебя первым во всём. Стать инструментом для осуществления любых твоих желаний. Но я даже ни на йоту не задумывался о том, что секс с тобой какой-то не такой. Это лучший секс в моей жизни. И, пожалуйста, не думай, что я какой-то половой гигант, и у меня была тьма-тьмущая мужиков. Нет. На самом деле, всего два. Мне двадцать три, первый мой опыт был в двадцать лет. Просто так вышло, что он был старше и опытнее. И весь мой опыт, который я перенял у него, доставляет мне сумасшедшее удовольствие только с тобой, — Чонгук говорит всё на одном дыхании, а после делает глубокий вдох, чтобы насытить лёгкие вновь кислородом, который почти закончился, пока он говорил. Он будто торопился успеть рассказать всё что хотел, пока Чимин не захочет его перебить или вообще не захочет слушать. Чимин снова опускает голову и взгляд в кружку и какое-то время молчит. Не знает, с чего начать. И о чём хочет сказать. В голове кружатся множество мыслей, но ни одну не получается ухватить. Он ставит чашку на пол и сцепляет пальцы в замок, едва ли их чувствуя — они будто онемели, как и он весь. — Я никогда ни с кем не встречался, — наконец произносит он, но на Чонгука поднять глаза не решается. — Мне тяжело доверять людям, особенно незнакомым, будто у каждого может оказаться пушка, из которой меня застрелят, стоит мне повернуться спиной. У моей сестры до сих пор случаются панические атаки, когда она слышит выстрелы или громкие хлопки. А я… не знаю, как будто жил всё это время в каком-то трансе. Мама умерла, когда мне было шесть. Не прошло и года, как отец взялся за моё обучение и воспитание. У меня не было детства. У меня не было друзей. Я никогда ни в кого не влюблялся. Хана стала моим первым другом, и я подумал, что могу с ней попытаться почувствовать хоть что-то, но… У меня ничего не получилось. И я целиком ушёл в работу. Иногда мне хотелось облить весь дом бензином и устроить поджог. Иногда взять пистолет и пристрелить отца, пока тот спит. Но всё чаще утопиться в этом проклятом бассейне… — он медленно выдыхает и закрывает глаза, прежде чем посмотреть на Чонгука. — А потом я встретил тебя. И мне всё ещё сложно осознать, что ты реален. Что то, что со мной, между нами происходит, реально. И это пугает меня. Я всю неделю думал… а что, если я ошибаюсь? А что, если это не взаправду? А что, если я себе всё это выдумал? И это мне нужно просить у тебя прощения, что я сомневался в тебе. Что даже тебе… мне всё ещё так сложно доверять. Доверять себе и… своим чувствам. Но мне кажется… — он набирает воздуха побольше, прежде чем произнести это, пока не струсил и не передумал опять. — Я люблю тебя. Чонгук внимательно слушает и почти было внутренне успокаивается, целиком видя наконец причину Чиминовых сомнений, но на последних словах его будто парализует. Сердце заходится с новой силой, а к глазам неконтролируемо подкатывают слёзы. Он кусает губы, сдерживая порыв, втягивает щёки и закусывает их до боли зубами. Ладони вмиг становятся влажными, а Чонгук хрустит суставами пальцев, нервничая. Он готовил себя к тому, что их разговор может закончиться ещё хуже, чем начался, но этого он не ожидал. И всё, что он делает в итоге, — это тянется к Чимину и хватает его лицо обеими руками. Смотрит прямо в глаза своими большими, наполненными влагой. Дышит так быстро, словно он собирается прыгнуть с обрыва, а не Чимина поцеловать. — Знаешь, чего я боялся очень сильно? — взгляд бегает по чужому бледному лицу. — Что я никогда не услышу этого от тебя; что я в итоге окажусь для тебя недостаточно… — запинается, — тем самым, — заканчивает и целует Чимина несдержанно, порывисто, но не напирая дальше. Не переводит этот поцелуй в намёк на горизонталь. Просто целует так, словно это первый и последний их поцелуй. — Я люблю тебя, Пак Чимин. Люблю так, как никого и никогда, — хрипло говорит, наконец оторвавшись от сладких губ. — Было бы куда эпичнее, если бы я сейчас вытащил кольцо и предложил выйти за меня, — шутит со слезами на глазах, смеётся приглушенно, глядя в растерянные от сказанного глаза напротив, — но я обязательно куплю его, — а вот теперь он уже не шутит. Ему не кажется это поспешным решением или чем-то, к чему он ещё не готов. Кажется, он ещё никогда не был так уверен в том, что он говорит и что чувствует. Ему всего двадцать три, и не каждому может посчастливиться встретить в таком возрасте своего человека. Правильного человека. Которому готов отдать всего себя и даже больше, ни капли об этом не жалея. Чимин порывисто Чонгука обнимает, обвив руками его шею. Сжимает его сильнее в своих пылких объятиях, но потом сам через секунду ослабляет хватку. Безумная улыбка сама собой лезет на лицо, и подавить её не получается. Приходится прятать свои покрасневшие щеки от Чонгука, спрятав лицо в изгибе шеи, но тот всё равно чувствует своей щекой, как пылает его ухо, когда он прижимается ближе. — Мне ничего, кроме тебя, не нужно, — шепчет. — Даже если это будет пластмассовый перстень с леденцом… Я согласен. Вот сейчас он правда не шутит, даже если это звучит, как шутка. Чимин приподнимает голову, тянется губами к уху Чонгука и выдыхает почти неслышно: — Я твой. Чонгук прекрасно понял, что Чимин пытался донести за этой шуткой о леденце, но всё же ему бы хотелось сделать всё правильно и красиво. А потому они отложат этот вопрос на какое-то время. — А я твой, — отвечает, поглаживая большим пальцем бедро Чимина, на котором уютно умостилась его ладонь. Сидеть в такой позе Чимину неудобно, и он перебирается к Чонгуку на колени. Придвигается, прижимаясь плотнее, и целует его в щёку, шумно дыша, хотя никак иначе его волнение не проявляется. Разве только глаза лихорадочно блестят, когда он поднимает на Чонгука взгляд и смотрит из-под опущенных ресниц. — Ты невероятно красивый, — шепчет Чонгук, заправляя Чимину за ухо прядь тёмных волос. Гладит щёку, а после нежно проходится по губам. — Тебе безумно шёл тот пирсинг-обманка. Я бы хотел ощутить его на твоих губах своими, — говорит это, не отрывая глаз, а после целует. Так сладко, мягко. Чонгуку хочется Чимином наслаждаться, растягивая удовольствие. Трогать, гладить, изучать. Ладонь мягко спускается вниз, на грудь, цепляя пальцами сосок сквозь ткань футболки, а вторая рука крепче сжимает бедро, обтянутое джинсами. Совершенно ненужная вещь, особенно сейчас. И прежде, чем Чонгук уже добирается до пуговицы на поясе, внезапно звонит телефон. Не Чонгука. Звук доносится из ванны: Чимин оставил там свой, когда принимал душ. Чимин застывает. Вариантов, кто теперь может ему позвонить, только два: Хосок или Хана, другие его новый номер не знают. И раз ему звонят, вероятно, что-то случилось. Ему очень не хочется этого делать: отлипать от Чонгука, — но приходится. Он извиняющееся целует его в уголок губ и, вздыхая, выбирается из его объятий, будто себя лишает чего-то витального. Встаёт на ноги, по привычке зачесывая волосы назад, которые теперь свободно спадают и постоянно лезут в лицо, и идёт в ванную. Звонит Хосок. Чимин принимает вызов: — Где ты?! — слышит он взволнованный вопль. Чимин ничего ответить не успевает, как друг уже тараторит дальше: — Звонил твой отец, сказал, ты ушёл из дома, все свои вещи забрал, обе машины и с работы уволился. Что происходит, Мин-а?! — Я у Чонгука, — сразу сообщает Чимин, чтобы долго не объясняться и успокоить Хосока. Через пару секунд тишины он слышит неопределенное: — О-о… — Бедный Хосок впервые не знает, что сказать. — Так у вас... всё серьезно? — Возможно… — Чимин ведёт рукой по лицу: усталость, которую он не ощущал благодаря Чонгуку, наваливается с новой силой, стоит ему остаться снова наедине с собой. — Как только обустроюсь на новом месте, сразу тебе наберу и встретимся, всё обсудим. Сейчас не могу. Сейчас ему не хочется видеть никого, кроме Чонгука. — Хорошо, — тихо соглашается Хосок. — Скажи только, ты как... в порядке? — Да, — отвечает Чимин и почти не врёт: благодаря Чонгуку боль притупилась и постепенно стихает. Они коротко обговаривают их стратегию с отцом Чимина, чтобы друг друга не подставить, и Чимин возвращается в спальню. Чонгук сидит на кровати там же, где он его оставил. — Хосок звонил. Давай помогу тебе собрать вещи. Чонгук соглашается: у Чимина такой измотанный вид, что мучить его лишними расспросами не хочется. Хочется поскорее уложить его в кровать, обнять и убаюкать. Но в тот момент, когда они вечером добираются до их новой кровати, приходится приложить силу воли, чтобы избежать соблазна. И это совсем непросто: словно проверяя его на выдержку и самообладание, Чимин приходит из ванной в одном полотенце, повязанном на бёдрах, с капельками воды, стекающими с мокрых волос вниз по шее, к груди и темным, затвердевшим соскам, провокационно выделяющимся на фоне светлой кожи. Чимин видит, куда Чонгук пялится, и только лукаво улыбается. Он-то, в отличии от Чонгука, и не собирался проявлять разумность и блюсти целомудрие. Так что развязывает полотенце, чтобы его повесить на спинку кресла, и никакого нижнего белья на нём нет: он как раз пришёл в спальню за ним, но уже передумал его искать в неразобранном чемодане. Чонгук не устанет любоваться Чимином, наверное, никогда. Но больше всего будоражит кровь совсем не вид обнажённого тела, а осознание, что оно абсолютно целиком и полностью принадлежит ему. Возбуждение не заставляет себя ждать, и Чонгук придавливает ладонью вставший бугорок одеяла. Нет, он, естественно, не стесняется этого, но видит, какой Чимин уставший, и знает, что тот пережил за сегодняшний день, а потому требовать или настаивать на близости он не будет: Чимин нужен ему с крепким здоровьем, чтобы в будущем наверстать все упущенные моменты. Чонгук почти готов зажмуриться и начать считать вслух от одного до ста, чтобы попытаться отвлечься, переключиться, когда Чимин медленно подходит к кровати ближе, даже не подумав одеться. — Я же сказал, что можешь меня не ждать и ложиться спать, — тихим, низким голосом говорит Чимин, рассматривая притихшего Чонгука, который сходил в душ первым — в этот раз они вместе не пошли, почему-то думая, что смогут продержаться так до утра, не начав друг к другу приставать. И чёрт знает, кто первым принял самоотверженное решение воздержаться: Чимин, который не захотел до этого в съёмной квартире Чонгука, или Чонгук, немного потерявшийся в необъятных просторах их нового жилища. Чимин откидывает край одеяла, чтобы лечь за своё законное место в постели, и даже им накрывается, делая вид, что тоже собирается спать. Но бра над кроватью тушить не спешит. Ему нравится, когда есть освещение, пускай и приглушенное, ведь тогда он может рассматривать Чонгука во всех деталях, а не только его щупать. Чимину уже становится интересно, кто первым нарушит правила этой негласной игры, послав всё к чертям, а возбуждение тем временем растёт, и Чимин даже не пытается не думать о Чонгуке и что с ним сделает, желательно в самое ближайшее время. Делает вид, что случайно задевает его ногой, устраиваясь удобнее под одеялом, повернувшись к Чонгуку спиной, и прикусывает губу, лишь бы не захихикать и всё не испортить. А Чонгуку хватает и этого, чтобы понять, что даже на расстоянии друг от друга спать в одной кровати они не смогут: он этого определённо не хочет. Прижаться к Чимину или притянуть его к себе — значит, точно спалить свой стояк, и то, что последует за этим, окажется неизбежным. Чонгук думает с пару секунд, жуёт нижнюю губу, задевая пирсинг, и мысленно взвешивает ситуацию. В принципе, завтра никаких дел нет, Чимин теперь свободен, а потому они могут себе позволить провести весь день в постели, отдыхая, и Чонгук готов полностью позаботиться о Чимине в качестве компенсации за то, что вымотает его сегодня окончательно. Чонгук всё же придвигается сам, не рискуя сразу упираться своим стояком в голые ягодицы Чимина. Он сперва нежно целует его в плечо, проверяя реакцию: если Чимин даст понять, что у него совсем нет сил или не то настроение, Чонгук, естественно, не будет настаивать. Не мальчишка, потерпит. Но особо резкой или отрицательной реакции не следует, а потому он ведёт под одеялом ладонью по Чиминовому бедру, вверх, добираясь до тазовой косточки. Сжимает её немного, всё ещё пытаясь считать какие-либо протестующие сигналы по чужому телу. Он слишком аккуратен и терпелив снаружи, хотя внутри уже лава бушует и член ноет. Ладонь скользит ниже по животу, добирается до матраса, и Чонгук заводит её под Чимина, чтобы обнять, но на полпути встречает самый откровенный сигнал: он чувствует вязкую липкость в районе лобка и следом ловит пальцами уже вставший чужой член. Чонгук лишь шумно хмыкает притворщику Чимину на ухо, а после резко прижимается к нему полностью, сразу давая почувствовать собственное возбуждение. Считывает ответную крупную дрожь, проходящую по чужому телу, а потом и шумный вздох, когда Чимин сдвигается ближе, плотнее прижимаясь к стояку Чонгука, бесстыже притираясь, давая однозначно понять, что только петтинга ему будет мало. Он хочет Чонгука всего. — Поцелуй меня, — шепчет Чимин, повернув голову, ловя чужие губы, сразу открывая свои навстречу, накрывая горячие пальцы Чонгука на члене своими, прося сжать сильнее. И Чонгука дважды просить не надо: он жадно впивается в Чимина поцелуем, понимая, что сейчас уже совсем нет никаких причин сдерживаться. Массирует чужой член активнее, проникая в Чиминов рот языком. Целовать в такой позе неудобно, да и уверен, что у Чимина вот-вот судорогой сведёт шею. Он закидывает свою ногу поверх Чиминовых, встревает между ними и тянет на себя, разводя их в стороны и намекая, чтобы Чимин повернулся на спину. Не отрывается от поедания чужих губ, покусывая и посасывая их. Ладонью скользит по члену вниз, к яичкам, мягко сжимая их и поглаживая прохладную кожу. Разрывает поцелуй, от которого слюна вязкая и тянется тонкой блестящей полоской, пока не разрывается и не остается каплей на пухлых губах напротив. — Смазка и резинки, — голос хрипит, Чонгук тяжело дышит. Взгляд затуманен, затянут дымкой возбуждения. — Я думал, ты их уже достал из чемодана, — сипит Чимин в ответ, утягивая Чонгука на себя, вынуждая его лечь сверху, и сладко и протяжно стонет, плавясь под чужим весом. Жадно и слепо скользит руками по чужому телу, не в силах насытиться. — Неужели планировал воздержаться? — тихо, приглушенно смеётся, дразняще целуя, не позволяя отвлечься. Смазка им точно понадобится, увы, поэтому придётся Чонгука выпустить из своих объятий, хочется Чимину или нет. Конечно же, не хочется, поэтому Чимин тянет время, увлекая Чонгука в новый поцелуй, обвивая его и руками, и ногами. — Пытался уберечь твоё здоровье, — отрываясь от губ, говорит Чонгук. Терпеть уже сил нет, они не виделись целую неделю, а перед этим расставанием не успели вдоволь насытится друг другом. Хотя, кажется, никогда не смогут. — А сейчас что? — пьяная улыбка не сходит с лица. Чимин до сих пор не понимает, как в этом парне умещается эта невообразимая милота и сжигающая сексуальность? — Беру на себя всю ответственность, — короткий поцелуй в подбородок, и Чонгук пользуется секундной слабостью Чимина, который прикрыл в этот момент глаза. Выскальзывает из-под одеяла и быстро, в два шага, оказывается у своего чемодана. Открывает его несдержанно, с грохотом, сразу же хватая смазку и упаковку презервативов, которые закинул напоследок, предусмотрительно сверху. Бросает их на кровать и следом залезает сам, рывком распахнув одеяло. Чимин прекрасен. Вздрогнул слегка от неожиданности и порыва холода, но совсем не удивился чужой порывистости, напротив, принял ещё более расслабленную и соблазнительную позу. Чонгук впитывает образ Чимина в память, чтобы отпечатался навечно. Белые простыни, светло-медовая кожа, на которой контрастом играют чернила тату на рёбрах. Искусанные губы, истерзанная Чонгуком шея. Чимин дышит тяжело, возбуждённо. И с Чонгуком говорит уже не Чимин, а его тело, которое покрывается мурашками, подрагивает под его пальцами, просит, льнёт всё ближе. Чимин не ждёт: сгибает ноги в коленях и разводит в стороны, точно зная, где Чонгук хочет оказаться — сразу между ними. Но только лежать и смотреть Чимину мало: он резко поднимает корпус, садясь, кладёт руки на талию вставшего на колени Чонгука и целует его в живот. Закрывает глаза от наслаждения и широко и влажно мажет языком по горячей коже, пуская по ней мурашки. Крепче сжимает пальцами упругую, твёрдую плоть и бросает быстрый взгляд снизу вверх, который Чонгук успевает перехватить. Медленно обхватывает губами головку его члена, нежно целуя, но дальше не заходит: Чонгуку рано кончать. И можно только в него. Он ложится обратно на подушки, в нетерпении облизывая губы, жадно следя за каждым движением Чонгука. Уже думает, может рискнуть и пропустить подготовку, но всё-таки мозги ещё не настолько припекло от возбуждения, чтобы не задуматься и о последствиях. Придётся потерпеть. Ещё парой часов ранее Чимин никуда не хотел торопиться, а сейчас шепчет на выдохе: — Быстрее. Если Чонгук будет долго возиться, Чимина разорвёт к чертям: он и так готов вот-вот взорваться. Чонгук на эту просьбу лишь хмыкает с улыбкой, но медлить не намерен и сам. Он быстро открывает флакон со смазкой и обильно выдавливает гель на пальцы, растирая. Склоняется над Чимином и мажет большим по упругому кольцу, оставляя там добрую порцию лубриканта. Смотрит Чимину в лицо, не может отказать себе в этом зрелище, ведь когда он понемногу начинает вводить в него указательный палец, Чимин так соблазнительно кусает нижнюю губу и трепетно заламывает брови. И Чонгук знает, что это не от боли. Это лучше любой порнографии, особенно если учесть, что большая часть контента для взрослых лишена всяческих чувств и зачастую выглядит слишком дёшево. Здесь же можно кончить лишь от одного спектра эмоций на чужом лице, который он же и вызывает. Чонгук вводит уже второй палец, чувствуя, как Чимин легко поддаётся, расслабляется и почти сам насаживается на его пальцы, постанывая сквозь прикушенные губы. Чонгук задевает намеренно простату, но не слишком часто: хочет, чтобы Чимина хватило до конца. Кусает и после зализывает места укусов на внутренней стороне бедра, не опускаясь ниже, чтобы не поддаться соблазну взять в рот. Чимин уже готов рыкнуть несдержанно, но Чонгук опережает: убирает руку и быстро нащупывает квадратную картонную упаковку контрацептивов. Тянет один, но не надрывает. — Как ты хочешь? — спрашивает. Он не фанат резины, она немного, но глушит ощущения, а Чимина хочется ощущать каждой клеточкой. Но настаивать на собственном желании он не собирается. Как Чимину комфортнее, так и будет. Чонгук наверняка сразу догадался, что Чимин не просто так ни с того ни с сего решил душ второй раз за день принять: ему требовались уединение и время, чтобы подготовиться. Потому что ещё до того, как Чонгук решил позаботиться о его здоровье, Чимин твёрдо решил, что у них будет полноценный секс. Осталось только понять, хочет ли он потом опять в душ идти… если сможет дойти. — Хочу без, — выдыхает, вытягивая из татуированных пальцев резинку и отбрасывая её в сторону. И если себе он готов признаться в том, что пропащий извращенец, то почему бы и Чонгуку об этом не услышать, если он ещё не догадался: — Хочу, чтобы ты кончил в меня. И почему Чимина от этого так уносит? Он даже не пытается себя тормозить. Не сводит тёмного, пожирающего взгляда с лица Чонгука. Чимин снял линзы в ванной, и теперь его глаза кажутся непривычно чёрными, но лишь из-за того, что в полумраке расширились зрачки, поглотив радужку. Они ещё даже не начали, а Чимин уже выглядит так, будто под кайфом. И чувствует себя так же, когда видит ответное горячее желание. Этот Пак Чимин и его привычка говорить прямо и откровенно то, о чём многие бы постеснялись — личный сорт безумной наркоты Чон Чонгука. И как бы много он ни получил, ему всегда мало. И всё время хочется ещё, и ещё. Он даже и не думает пытаться соскочить — зачем, когда ему так охренительно хорошо? Чонгук в ответ улыбается так блядски, понимая, что у них одно извращение на двоих. И это так идеально, что сводит с ума. Кто бы что ни говорил об этой дурацкой совместимости — она есть, определённо. На каком-то другом уровне, внутреннем, неподконтрольном. Её не вычислить подсчётами, гаданиями — это всё чушь собачья. Но внутри что-то щёлкает, вставая на своё место, когда находишь правильного человека, своего человека. — Перевернись на живот, — говорит почти утробно. Голос низкий, хрипит и доводит до спазмов внизу живота. У Чимина глаза горят: так они ещё не трахались, и это определённо будоражит воображение, которое в скором времени обернётся явью. Он ловко перекидывает ноги и переворачивается, хочет встать на четвереньки, но Чонгук не позволяет, укладывая ему ладонь между лопаток и придавливая сильнее к матрасу. Другую руку заводит под Чимина, в районе таза, и тянет на себя, приподнимая его задницу. — Вот так, — тихо, почти в самую кожу на пояснице, отчего по ней сразу бежит горячая волна мурашек. Чимин послушно прогибается, на что угодно согласный, о чем бы Чонгук его ни попросил. И тот не сдерживается, кусает за мягкое полушарие ягодиц, оставляя алеющий след. Слышит обрывистый стон, но вместо того, чтобы сбежать, Чимин только откровеннее подставляется, приподнимая бёдра, отзываясь на любое касание сладостной дрожью. И согласен признать, что не только извращенец, но и мазохист: от всех этих укусов, жёсткой фиксации и чужой несдержанности он заводится ещё больше. Но озвучить вслух свои желания не может: только стонет, поощряя Чонгука продолжать и, главное, не останавливаться. Тот снова подхватывает флакон смазки, выпрямляясь. Выдавливает уже себе на член, шумно тянет воздух сквозь зубы: лубрикант прохладный, контрастирует с горячей плотью. Чонгук не даёт Чимину и мгновения, сразу же нависая сверху и проникая в него. Сперва только головкой, давая немного времени привыкнуть и себе, и Чимину, жадно вслушиваясь в его учащённое дыхание и негромкие постанывания. Чимин до одури узкий, как ни растягивай, и это каждый раз чертовски охренительно. У Чонгука чуть горло стягивает и уши закладывает. Он толкается на пробу глубже, удивительно легко проскальзывая, и это действует, как спусковой механизм. У него будто планка едет: это с ним теперь почти регулярно рядом с Чимином. Чонгук с рыком срывается, толкаясь грубо и глубоко. Оттягивает и снова толчок. И так пока не набирает темп, от которого Чимин закусывает зубами подушку и сминает её в пальцах до побелевших костяшек. Он стонет беспрерывно, на каждом выдохе, истекая смазкой, с трудом удерживая своё тело в таком положении, податливо принимая каждый толчок и содрогаясь от простреливающих вверх по позвоночнику безумно приятных ощущений. Он плывёт и плавится, подставляясь, отдаваясь Чонгуку целиком и полностью. Чонгука проблески сознания всё же озаряют, и в промежутках он не забывает нежно гладить напряженные Чиминовы бёдра и талию, оставлять влажные поцелуи на коже между лопаток. Сумасшедший контраст нежности, трепета и жёсткости, с которой он вколачивается в Чимина, всё упорнее вдавливая его в постель. И Чимин сдаётся под его напором. Стонет громче, когда болезненно эрегированный член соприкасается с прохладной простыней, оказавшись прижатым к животу. И инстинктивно Чимину хочется потереться бёдрами, но властные и сильные руки Чонгука рывком возвращают его в исходную позу. Он целует и прикусывает Чимина за плечо, уже не контролируя свои неосознанные порывы, и скользит рукой под его живот, на ощупь находя пульсирующий и горячий член. Не дрочит, а передавливает его у основания: чувствует, что Чимин уже на грани, а ему хочется, чтобы они кончили одновременно. Чимин протестующе стонет, хнычет, почти скулит, и выпускает обмусоленный край подушки, выкрикивая его имя: больше возмущенно, чем в преддверие оргазма. А потом уже ничего связного сказать не может, потому что Чонгук ускоряется, безжалостно его трахая — и это именно то, чего Чимин хочет. И стоит Чонгуку ослабить хватку на его члене, как он сразу же срывается, кончая без рук, задыхаясь и содрогаясь всем телом. И Чонгук следует за ним: не может сдержаться, когда его так сильно сдавливают, затягивая внутрь, от жара и узости картинка меркнет перед глазами. Чимин дрожит сильнее, слыша над ухом его низкие, утробные стоны, принимая последние рваные, но мощные толчки, будто в него хотят войти глубже, чем это возможно. И, конечно же, Чонгук спускает внутрь, как Чимин того и хотел. Они только начали жить вместе, ещё даже не поженились, а он уже виртуозно вьёт из него веревки. Кто бы мог подумать, что Чонгук с такой радостью согласится стать подкаблучником. Чимин в самом деле любит высокие каблуки. Но с ними придётся расстаться, потому что иначе не будет повода лишний раз обнимать Чонгука за шею и привставать на носочки, чтобы его поцеловать. Он единственный человек, на кого Чимину так нравится смотреть снизу вверх. И лежать под ним, остывая после бешеного секса. — Лучше побереги своё здоровье, — бормочет Чимин, не отказывая себе в удовольствии Чонгука пожурить, пока тот лежит на нём, тщетно пробуя прийти в себя. — Иначе нас может не хватить на ближайшие пару недель. Вспоминать о том, что Чонгуку скоро на учёбу, не хочется, но Чимин привык быть реалистом. Он тоже долго прохлаждаться не сможет: игра на бирже и покупка и продажа акций как временный вариант пойдет, но в долгосрочной перспективе нужно найти себе подходящую работу, а не жить на пассивный заработок. Снова становиться чьим-то рабом Чимин не собирается, он откроет своё дело, но нужно решить, в каком направлении двигаться и развиваться. — Ты всё ещё хочешь после выпуска открыть свою школу? — спрашивает, повернув голову, чтобы попытаться увидеть лицо Чонгука, заодно проверить, живой он или нет. Чимин вот чувствует себя так, будто умер и попал в Рай. Чонгук дышит загнанно, хмурит брови и пытается собрать сознание по крупицам. Облизывает пересохшие губы, а после наконец отвечает, но всё ещё не понимает, к чему сейчас этот вопрос. Чимин даже после секса не может не думать о работе? Хорошо хоть во время него не думает. — Да, хочу, — хрипит. — Почему спрашиваешь? — стирает ладонью со лба капельки выступившего пота. — Интересуюсь твоими планами на жизнь, — улыбается Чимин и, заведя руку за голову, нежно гладит Чонгука по всё ещё влажным после душа волосам. Вплетает пальцы в прохладные пряди и, чуть сжав, тянет вниз, вынуждая Чонгука приблизить лицо. Чимин улыбается устало, но довольно, и благодарно целует Чонгука в губы: надо отдать этому парню должное, он каждый раз выкладывается по полной. — Хочу скоординировать наше направление дальнейшего движения, — признаётся, но не в том, зачем уточняет информацию. Он ещё не всё проанализировал и обдумал, давать Чонгуку ложную надежду не хочет, а потому ему нужно для начала оценить все риски, а потом уже вкладывать не только деньги, но и свои время и силы в осуществление его планов. Их планов. — Мы испачкали новые простыни, — резко меняет тему, возвращаясь к насущным проблемам. У них в шкафу лежит ещё один комплект, который купил предусмотрительный Чимин, но для того, чтобы кровать перестелить, надо же с неё встать, а он даже из-под тяжёлого и разгоряченного Чонгука вылезать категорически не хочет. Только целовать его, долго и нежно, не давая возможности ответить. — Ну раз так и деваться уже некуда… Давай испачкаем ещё раз, — шутливо предлагает Чонгук, зарываясь лицом в шею Чимина, щекоча его своим дыханием, и Чимин заливисто смеётся, сам уже начиная пытаться Чонгука с себя столкнуть — от греха подальше. Ещё один заезд в ближайшее время он может не выдержать. Вот посидит, подумает, передохнёт, соберётся с духом и силами — и сам Чонгуку спать не даст, что тот от него спастись захочет. Но, конечно же, не захочет: потому что в объятиях Чимина ему и умереть не жалко.