На гребне волны

      Пунктуальный Чимин, чтобы не опоздать, приезжает на десяток минут раньше договорённости: не хочет заставлять Чонгука себя ждать. Паркуется напротив центрального входа и выходит из машины. Студенты начинают притормаживать, останавливаться, пялятся во все глаза на него и на навороченную тачку, мерно урчащую мощным двигателем; перешептываются, тычут в его сторону пальцами, уже тянутся за телефонами и включают камеры, и Чимин невозмутимо принимает повышенное внимание к своей скромной персоне. Смотрит на наручные часы, сверяясь: Чонгук ему позвонил четверть часа назад, сказав, что скоро освободится, и Чимину от их дома сюда ехать было несколько минут. Но понятие «скоро» растяжимо, так что к тому моменту, как Чонгук выходит из университета, вокруг Чимина и Кали успевает собраться целая толпа. Близко никто подходить не решается, все снимают машину и Чимина издалека. Девчонки особенно заинтересованы в том, чтобы как-нибудь привлечь его внимание, но взгляд Чимина, скрытый за золотистыми солнцезащитными очками, направлен исключительно на открытые ворота входа на территорию: он ждёт появления знакомой шапки белых волос и сверкающего на солнце пирсинга. И лучше их обладателю появиться «поскорее», пока Чимина не разобрали на сувениры. Он оделся максимально просто, в белые брюки и поло, но дорогущие эксклюзивные аксессуары и уложенные в парикмахерской волосы, куда он заскочил утром после завтрака, не позволяют ему затеряться в толпе, даже если бы он не стоял рядом со своим гиперкаром-хамелеоном, переливающимся на солнце всеми оттенками от чёрного до неоново-синего. Цепкий взгляд Чимина тут же выхватывает Чонгука в толпе студентов, стекающихся к выходу. Улыбка сама собой появляется на его лице, и он убирает руки в карманы брюк, борясь с желанием начать глупо махать Чонгуку. Слишком много нежелательных свидетелей, которые ещё и запечатлеют его дурную радость на камеры. Пробившись через толпу, Чонгук сразу видит причину образования затора у выхода. Замирает, не веря, что Чимин прикатил за ним на Кали — они же её официально продали. Договор купли-продажи заключён, но новый владелец планировал её забрать в выходные, чтобы зарегистрировать на себя. С сохранением старых пафосных номеров, конечно же, так что придётся всем вместе тащиться в департамент ТС, зато тридцать с лишним лямов, считай, будут к концу недели на их счету и сразу пойдут в дело. По какой-то необъяснимой причине появление Чимина производит на Чонгука такое же впечатление, как и на остальных, будто он видит впервые и самого Чимина, и его магнетическую машину. Чимин выглядит настолько элегантно, утончённо и блистательно в своих белых одеждах, что Чонгук опять сомневается в реальности его существования. Но он точно знает, что Чимин реален, материален, а ещё принадлежит ему одному, целиком и полностью. И Чонгуку в ближайшую пару секунд предстоит доказать это всем, кто так отчаянно пытается вызвать у Чимина интерес, когда он подойдёт к нему. А Чимин смотрит неотрывно только на Чонгука, пристально следя за тем, как тот шаг за шагом медленно приближается, спускаясь по лестнице. Улыбка Чимина против его воли становится шире, но в какой-то момент замирает на его лице. Чонгука внезапно окликают, мягко касаясь его плеча на ступеньках. Он оборачивается, и видит миловидную девушку, которая улыбается так открыто, а в глазах блестит совсем не детский интерес. Она едва не падает со ступенек, Чонгук готов поклясться, что это далеко не случайность: он проходил это сотню раз. И насмешливая улыбка сама собой рисуется на лице, он почти готов засмеяться в голос, но вежливо сдерживается, по-джентльменски придерживает девушку за локоть и не даёт ей потерять равновесие, отступая на одну ступеньку ниже. Она думает, что у неё есть все шансы, ведь она, действительно, красива, вот только она стопроцентно просчиталась. Но кто же будет её винить, она, судя по всему, первокурсница… просто ещё не в курсе. Издалека мало что понятно, но Чимин чётко видит, как неуклюжая девица крутит в пальцах свой телефон, а после протягивает его Чонгуку, который лучезарно улыбается и приближается к её уху слишком близко. Непозволительно близко. Фатальная ошибка. Чимин снимает очки, надевая их ободком, чтобы лучше видеть творящееся у него прямо на глазах безобразие. Начинает нервно стучать мыском ноги по асфальту, но на лице сохраняя выражение полного безразличия к происходящему. Ждёт, когда Чонгук перестанет шептаться и миловаться со студенткой и наконец соизволит подойти к нему. Но тот двигается так медленно, что Чимин не выдерживает, плюёт на правила приличия, смотрит по обеим сторонам дороги, убеждаясь, что нет машин, и переходит на другую сторону. Толпа любопытных студентов быстро расходится, будто он Моисей, рассекающий воды Красного моря, и Чонгук до последнего не догадывается, что его ждёт и что Чимин задумал. Не замечая в упор никого на своём пути, он решительно сближается с Чонгуком и хватает его за ворот футболки — по уже сложившейся между ними славной традиции. И дальше следует то же, что и всегда: Чимин дёргает его к себе и целует раньше, чем Чонгук успевает сообразить и предпринять хоть что-то, чтобы этого не допустить. Одного короткого, но резкого, как укус, поцелуя в губы достаточно, чтобы закрыть любые вопросы на тему «а свободен ли Чонгук?», «а можно ли попытать удачу с владельцем этой тачки?», «а есть ли у меня шанс?». Нет, нет и ещё раз нет. — Ты засранец, — выдыхает Чимин в губы Чонгука, еле сдерживаясь от того, чтобы схватить его за руку, отволочь в машину, затолкать в салон и увезти отсюда на хер, запретив вообще в универ приходить и договорившись с ректором о том, чтобы Чонгук заочно сдал последний курс и выпустился от греха подальше. После этой сцены, которая, чёрт возьми, случилась в самый первый учебный день, как Чимин переживёт ещё целый год? Каждое утро отпуская Чонгук из дома в этот чёртов рассадник озабоченных фертильных самок и ещё хуже — молодых и горячих самцов, которые в принципе не против замутить с любой особью. — Да я-то в чём виноват? — сбитый с толку, спрашивает Чонгук. Облизывает губы и не может не заулыбаться следом. О существовании той неуклюжей бедняжки уже никто и не помнит. — Я как раз говорил ей, что вот тот горячий мужчина у дорогущей тачки — это мой… — делает паузу, смотрит с прищуром, как-то хитро, и Чимин только изгибает вопросительно бровь. — ... папочка, — договаривает Чонук уже шёпотом, в самые губы, и едва не давится воздухом, удерживая приступ смеха, глядя на резко изменившееся выражение лица Чимина. Шалость удалась. Чонгук и не думал шутить подобным образом, но Чимин его буквально спровоцировал. Чонгуку ни капли не стыдно за то, что только что произошло: свою ориентацию он никогда не скрывал и не стыдился её. На самом деле, ему теперь куда меньше забот в плане отказов каждой второй новенькой, которая ещё не в курсе, что Чонгук играет за голубую лигу. — Ты у меня дошутишься, — предупреждает его Чимин, опасно понизив голос. — Будешь так вести себя, папочке придётся взяться за ремень и как следует тебя отодрать. Пошли. Он берёт его за руку и ведёт за собой к машине, дальше от всех этих любопытных глаз, жадно следящих за разворачивающимися событиями. Зато теперь будет, что обсудить в ближайшие пару недель, пока не надоест мусолить тему чужих завидных отношений. Чимин открывает для Чонгука переднюю дверцу, как и полагается «папочке», который должен красиво ухаживать за своим «малышом», но его тон крайне далёк даже от грубого флирта: — Садись живо, — и звучит больше как приказ. Чимин зол и этого не скрывает. И лучше Чонгуку побыть хорошим мальчиком и послушаться его, если он не хочет радовать собравшихся зрителей ещё одной сценой ревности. Чтобы остыть, Чимину точно нужно время — а ещё полная убеждённость в том, что Чонгук надёжно заперт в его машине, где никто не видит его за тонировкой и даже без разрешения Чимина не может на него таращиться, не то что сметь строить глазки. Чонгуку повезло, что у него сегодня день рождения. В любой другой день Чимин бы реально снял с себя ремень, швырнул этого бесстыжего засранца, которому, видите ли, весело, на капот, сдёрнул с него штаны и реально ремнём отодрал. И куча народа вокруг его бы не остановила и не смутила. — Слушаюсь, папочка, — Чонгук никак не может успокоиться. Его это всё и вправду забавляет. Реакция и злость Чимина говорит лишь о том, что он ревнует, а Чонгук хорошо помнит, чем закончился приступ ревности Чимина в прошлый раз. Это, чёрт возьми, заводит. Чонгук совсем не боится Чимина, во всяком случае, в данной ситуации, потому что его вины тут действительно нет и он на полном серьёзе говорил той наивной девчушке, что он занят. Но Чимин сам же оборвал его на самом интересном. Нет, Чонгук, конечно же, не собирался ей говорить, что Чимин его папочка, ведь это не так, а знать посторонним, кто кого нагибает, нет надобности. Чонгук слушается, садится в машину и продолжает улыбаться, глядя на Чимина, когда тот занимает водительское сиденье и силой заставляет дверь опуститься быстрее. — Иди сюда, — тянет Чонгук Чимина за шею к себе. Готов принять любое сопротивление, но ему жизненно необходимо поцеловать эти напряжённо сжатые пухлые губы. Конечно же, Чимин не поддаётся. Сверлит Чонгука недовольным, почти осуждающим взглядом, пропустив мимо ушей очередной подкол по поводу их ролей, и ждёт, что у Чонгука проснётся совесть. Но вместо этого у самого Чимина просыпается желание его поцеловать — не так нежно и чувственно, как Чонгуку того бы хотелось, и это в самом деле походит на их первый поцелуй, когда Чимин своими действиями словно больше хотел сделать ему больно, нежели приятно. Его пальцы жёстко сжимаются на светлых волосах, не позволяя отстраниться, и из-за того, что Чонгук смеет продолжать улыбаться, явно получая удовольствие от всей этой ситуации, в итоге получает предупреждающий тык под рёбра. Не сильный, но ощутимый — становится не до смеха. — Ещё раз назовёшь меня так… — Чимин не озвучивает до конца свою угрозу. Он дёргает рычаг вариатора и с проворотом колёс сдаёт задний ход, вылетая на проезжую часть. Ещё секунда, переключение, и вжатая в пол педаль газа. Тысяча пятьсот лошадей бодро берут с места в карьер, и рёв двигателя не могут сдержать даже четыре глушителя. Чимин всё ещё бесится, но старается свои эмоции переварить. Не так он себе представлял эту поездку, но остаётся надежда, что к тому моменту, как они прибудут в пункт назначения, его наконец отпустит. Если бессмертный Чонгук не продолжит над ним подшучивать. Чимину всё ещё хочется его отодрать, только он уже не уверен, что конкретно ремнём. В голове каша, и он ведёт рукой по волосам, задевает очки, забыв про них, снимает их и швыряет на приборную панель. Бесят даже они. Чонгук ничего не отвечает. И хоть ему и забавно всё это, продолжать он не будет: видит, что Чимин злится серьёзно. Но прощения просить Чонгуку не за что и оправдываться тоже. Он чист и невинен, как младенец, перед Чимином. У него и в мыслях не было намеренно провоцировать Чимина. Для Чонгука это привычное дело: отшивать отчаянно смелых девиц, и Чимину придётся это перетерпеть. Не может же Чонгук ходить с мигающим транспарантом, что он гей и занят?! И ладно бы Чимин так остервенел от того, что к Чонгуку подкатил яйца парень… Но Чонгук не собирается сейчас выяснять на эту тему отношения и поднимать тему недоверия: Чимину для этого требуется время, и Чонгук его ему даст. Но вот не подшучивать на тему папочки не обещает. Уж больно красноречиво Чимин на это реагирует. Они выезжают за город и съезжают на длинный серпантин, ведущий к побережью. Этот путь Чонгуку хорошо знаком: он много раз приезжал сюда ловить большие волны, и об этом месте, кроме него, знает только один-единственный человек, Юнги, с которым они частенько вместе выбирались в океан. Юнги Чонгуку этот дикий пляж и показал. И увидев всю его красоту, Чонгук уже тогда загорелся идеей сделать это место общедоступным и удобным для занятия водными видами спорта. С течением времени его намерения изменились, но желание эту землю выкупить в аренду — нет. Чонгук до последнего думает, что это чистой воды совпадение. И Чимин везёт его в какое-то другое место. Но они паркуются на обочине, съезжая в мягкий, вязкий песок, и Чимин поворачивается к притихшему Чонгуку. — Выходим, — командует он и первым покидает машину. Утопает светлыми ботинками в песке, стараясь не зачерпнуть, и идёт к воде, виднеющейся за узким проходом между покрытых зеленью скал: это будто портал, ведущий в совсем другой мир, и до приезда сюда Чимин и не знал, что рядом с их городом существуют такие уединенные места с первозданной природой, ещё не тронутой и не испорченной людьми. — Как ты узнал? — не удерживается Чонгук, хотя и так знает ответ: Юнги сказал, кто же ещё? Связь прослеживается очень чётко: Хосок лучший друг Чимина, а ещё по совместительству теперь уже парень Юнги, хоть Юнги всё и отрицает. И насколько Чонгук может судить, у Хосока не только тело без костей, но и язык. — О чём? — спрашивает Чимин. Он давно успокоился и может расслабленно любоваться прекрасным видом на пляж и бухту, достаточно большую, чтобы оборудовать где-нибудь пирс и пришвартовать яхту… Он хмыкает, понимая, что слишком забегает вперёд, и останавливается, когда Чонгук ловит его за руку, вынуждая посмотреть на себя. — Об этом сикрет-споте, — произносит он, смотря Чимину в глаза. — Увидел его в твоих снах, — улыбка в ответ. — И захотел претворить их в жизнь. Чонгук не понимает. И теряется ещё больше, когда Чимин внезапно начинает раздеваться: выправляет из-за пояса футболку, расстёгивает ремень, попутно стягивая с ног ботинки и ступая на горячий песок уже босиком. — Искупаемся? — лукаво спрашивает он, отступая от Чонгука спиной, сначала стягивая с себя поло через голову, а после, прыгая на одной ноге, избавляясь и от штанов. Бельё он пока оставляет — снимет ближе к полосе прибоя, чтобы, если что, можно было быстро его надеть и прикрыться, если вдруг кто пожалует. Что, вероятно, исключено, потому что найти эту бухту можно лишь совершенно случайно: или исследуя берег, или проплывая мимо на судне. — Что ты задумал? — Чонгук хмурит брови, глядя на оголяющегося и отдаляющегося от него Чимина. Делает несколько шагов вперёд, но Чимин не намерен останавливаться, что вынуждает Чонгука последовать за ним, раздеваясь также на ходу. Чонгук нагоняет Чимина у самой воды, где тот уже успел избавиться от нижнего белья и ступить в тёплую, согретую солнцем воду на мелководье. Тот манит Чонгука пальцами, зазывая, будто Сирена. И Чонгук с уверенностью может сказать, что сходство есть: Чимин такой же обворожительно красивый. Губительно прекрасный. Но Чонгук готов быть тем обречённым, добровольно отдаваясь в плен его чар. Он избавляется от последних остатков одежды и ступает в воду за Чимином. Хочет уже оказаться ближе, прижаться теснее, а потому ускоряет шаг, рассекая мощными бёдрами изумрудную водную гладь. — Что ты имел в виду, говоря о претворить в жизнь? — спрашивает, оказавшись совсем близко. Тянет руку к Чимину и подхватывает его за талию, резко притягивая к себе, чтобы тот снова не надумал улизнуть от него и от ответа. Этот вопрос его и правда интересует: предыдущий ответ прозвучал слишком загадочно из уст Чимина. — Сегодня ведь твой день рождения, — с улыбкой напоминает Чимин, охотно поддаваясь и сам прижимаясь к Чонгуку ближе. Он ещё не настолько сильно полюбил воду, чтобы чувствовать себя в ней комфортно, но учитывая, что он запланировал, этот день скоро настанет: Чимин решил связать себя не только с Чонгуком, но и с океаном, раз уж его будущий муж от него без ума. Конечно же, не в той степени, в которой он одержим Чимином, что тешит его самолюбие. — Можешь считать меня прекрасной феей, которая исполняет любые желания. Ты ведь мечтал об этом пляже. Теперь он твой. Меня можешь взять в качестве бонуса, если хочешь, — обвивает руками его шею и мажет губами по подбородку, не дотягиваясь до губ: для этого надо привстать, а Чонгук держит его так крепко, что, будь Чимин барышней, уже начал бы хныкать, что ему больно. Но ему давление чужих сильных рук ещё как нравится, так что он едва не урчит, стараясь прильнуть к обнажённому, твёрдому телу Чонгука ближе, ещё ближе. Чонгук на мгновение будто глохнет. Всё сказанное Чимином закручивается в кашу, вместе с эмоциями, которые усиливаются по нарастанию с каждой секундой. Он пытается определить, что именно это: растерянность, негодование, удивление, какой-то неожиданный детский восторг или всё же недовольство? Это слишком уж щедрый подарок. Чонгук к такому не привык и вряд ли когда-нибудь привыкнет. Да, это то, о чём он мечтал, но всё слишком быстро и спонтанно. И, может, он себя накручивает, но дурацкое ощущение, что его внимание покупают, становится всё сильнее. Чонгук уверен, что это не так, хочет быть в этом уверенным, а потому не озвучивает подобных мыслей. Но всё же пытается уточнить, правильно ли он всё понял. — Что значит мой? — смотрит Чимину в глаза, не отрываясь, чтобы видеть его эмоции, ничего не упустить и понять всё правильно. Он не выпускает его из объятий, не даёт отстраниться, не оставляя ни малейшего шанса на побег. — Я оформил на тебя бессрочную аренду этой земли, — отвечает Чимин, и Чонгук в этот раз понимает всё правильно. Но, будто предугадывая его реакцию и возможные вопросы, Чимин объясняет: — Я не готов становиться домохозяйкой, а потому, помимо пассивного дохода с инвестиций, мне хочется с нуля построить свой бизнес. Я надеюсь, ты не против, чтобы мы стали партнёрами? Но даже если не хочешь, я всё пойму, придумаю что-то ещё. Эта бухта с прилегающей акваторией в любом случае твоя. И я был удивлён, что по кадастровой карте она стоит так дёшево, хотя рядом есть дорога и можно легко провести всю необходимую инфраструктуру… Извини, — смеётся. — Видишь, меня уже несёт. Лучше останови меня, если не хочешь слушать бизнес-план, который я уже простроил на пару лет вперёд. — Партнёр, говоришь… — задумчиво тянет Чонгук, прокручивая всю информацию в голове. Укладывается слабо, но хотя бы сейчас ситуация яснее. Что с этим делать, он не знает. Его многолетняя мечта внезапно начала осуществляться. Он планировал, что всё это будет происходить куда медленнее: сперва он закончит учёбу, после найдёт более стабильную работу по специальности, а потом возьмёт в банке кредит для покупки земли и отстройки всего необходимого. Но сейчас, в одно мгновение, весь начальный этап уже пройден. И всё благодаря Чимину… У Чонгука смешанные чувства. И он никак не может выделить из этого что-то одно, определённое, чтобы выдать соответствующую реакцию. Ему нужно немного времени, чтобы переварить, осмыслить и осознать. Но он знает точно: с появлением Чимина его жизнь круто изменилась… во всех смыслах. — И ты ещё просишь не называть тебя папочкой, — улыбается широко, развязно. Он снова шутит, но сейчас он хочет отпустить эту ситуацию и подумать о всей её серьёзности позже, а ещё тщательно обсудить всё с Чимином уже с деловой точки зрения. Даже если это подарок, а Чимин собирается быть Чонгуку партнёром не только по жизни, но и по бизнесу, то Чонгук хочет, чтобы Чимин чётко понимал его позицию и намерения в этом деле. Чимин ждал какой угодно подставы, но не такой. Он тут же сощуривает глаза, сжимая челюсти, и уговаривает себя не вестись: что-то ему подсказывает, что, чем более бурно он реагирует на каждого «папочку», тем активнее Чонгук его дразнит, откровенно получая от этого удовольствие. Обойдётся. — Может быть, я хочу быть не папочкой, а мамочкой твоих детей? — насмешливо выдыхает он, смещая руки вниз, к крепкой заднице Чонгука, и с силой сжимая ягодицы, прижимаясь плотнее пахом. Он не возбуждён, но обычно ему требуется максимум секунд десять, чтобы Чонгука захотеть. — Научишь меня плавать? — Ты правда готов? — спрашивает, игнорируя первый вопрос: извращённая фантазия почти срывается с цепи. Им и правда лучше переключиться на что-то другое, потому что ещё пару секунд в таком тесном обнажённом контакте, и… Трахаться в воде они точно не будут: удовольствия мало, одни минусы и неудобства. Есть вариант на берегу, но он такой же сомнительный: песок не самое лучшее место, а учитывая, что у них ни подстилки, ни чего-либо подходящего нет, то вариант изодрать себе всё песчинками и ракушками, как наждачкой, так себе. — Всегда готов, — и всё равно звучит двусмысленно. Чонгук послабляет объятия, а после полностью отпускает Чимина. Сильно глубоко заходить они не будут, им хватит глубины и по пояс. Чонгук сперва объясняет Чимину в теории, что тот должен делать, как себя вести, как двигать руками и ногами и как удерживать себя на плаву. — Самое главное — не бойся. Страх — наш самый большой противник, особенно в воде. Если ты чувствуешь, что не получается, ты не можешь удержаться на плаву, расслабься. Как бы это парадоксально ни звучало, но нельзя паниковать. Надо расслабиться, глубоко дышать, чтобы не сбивалось дыхание, и ты сразу же увидишь, что всё нормально. Если просто глубоко дышать, расслабиться и лечь на спину, ты будешь удерживаться на воде, как поплавок. Это отличный способ отдышаться и набраться сил, если они кончились, — Чонгук объясняет не спеша, гладит ладонями поверхность воды и подходит к Чимину вплотную. — Давай, ложись на спину, начнём как раз с этого. Доверься воде. И мне… — улыбается и целует быстро в уголок губ. — Я придержу тебя за спину руками, — если Чимин решил действительно научиться плавать, то сейчас вопрос доверия поднимется сам собой, потому что Чимину вручить Чонгуку ответственность за свою жизнь и позволить себя направлять. — На первое время успокаивай себя тем, что я рядом и в случае чего я подстрахую, подхвачу. И ни в коем случае не думай, что можешь утонуть. Думай о том, что у тебя всё получится, о чём-то, что тебя мотивирует. Чимин делает глубокий вдох перед тем, как присесть в воду, чтобы после попробовать на неё лечь. Он не нервничает: рядом с Чонгуком ему спокойно. И о том, что он может снова утонуть, тоже не думает. Но расслабиться пока не получается: тело напряжено. И всё-таки Чимин делает, о чём Чонгук его просит, не колеблясь. Невольно зажмуривает глаза, когда чувствует, как вода омывает голову, доходя до ушей, и вытягивает ноги. Ощущение тёплых ладоней Чонгука под спиной помогает удержаться в этом положении, не начав паниковать. Но почти сразу Чимин открывает глаза и смотрит на склонённое лицо Чонгука, концентрируясь на нём, чтобы не думать о воде: любви к ней явно меньше, чем к парню, которого он видит перед собой и от которого не может отвести глаз. — Ты красивый, — в который раз слышит Чонгук от него, но Чимин не устанет об этом повторять. — Все в нашем клубе будут мне завидовать, — он шутит, чтобы немного сбросить градус напряжения. Молчать сложно, иначе велика вероятность уйти в свои ощущения и травмирующие воспоминания, связанные с ними. — Как и мне, — отвечает Чонгук, склоняясь ещё ниже и коротко и нежно целуя Чимина в губы. — Ну как? К воде привык? Как дышится? — спрашивает и немного двигается в воде с Чимином на руках, чтобы тот чувствовал движение воды, как она обволакивает и обтекает его тело. — Попробуй подвигать руками. В стороны, словно делаешь ангелочка на снегу. — Я никогда этого не делал, — улыбается Чимин, который родился и вырос здесь. А когда они куда-то ездили, где был снег, он работал, а не делал снежных ангелов или катался на лыжах по горным склонам. — Так? — он пробует начать двигать руками. Равновесие не теряется, поэтому очень скоро он расслабляется и даже сам пробует осторожно подвигать ногами. — Так, — улыбка в ответ. — Ты молодец. Теперь попробуем кое-что ещё. После короткого перерыва, пока они опять стоят и обнимаются, словно отлипнуть друг от друга не могут дольше, чем на пару минут, Чимин соглашается лечь на воду уже лицом вниз. Если бы не Чонгук рядом и его сильные и надёжные руки, он бы в жизни на подобную авантюру не решился. Если бы не Чонгук, он бы никогда не решился и уйти из дома. Жалеет ли он о принятом решении? До сих пор нет, и вряд ли это изменится в будущем. — Я устал, давай выходить, — просит Чимин, повиснув на Чонгуке вместо того, чтобы пытаться куда-то грести и не наглотаться воды. Он обвивает крепче руками его шею и нагло запрыгивает на него, обхватывая ногами за талию. Хочет, чтобы его отнесли, и заранее благодарит Чонгука, целуя его в горячую шею. Так вкусно пахнет нагретой на солнце кожей и солёной водой… Чимин припадает губами надолго, закрывая глаза и расслабляясь. И даже шум прибоя начинает казаться чем-то приятным, как и крики чаек вдалеке. Чонгук выносит Чимина из воды, крепко держа одной рукой за талию, а другой подхватив за бедро, чтобы тот не соскользнул. Останавливается возле их брошенных на песке вещей и улыбается, потому что Чимин вцепился в него, кажется, намертво. — Милый, — говорит Чонгук вкрадчиво, повернув лицо так, чтобы упереться губами в чужую шею. — Мы голые, — едва не смеётся. — Я лично не против, — игриво прикусывает кожу в районе слабо пульсирующей вены на шее, — но всё же, это не совсем уж безлюдное место и кое-кто о нём знает. Сюда могут прийти посерфить, а я бы не хотел, чтобы кто-то, кроме меня, видел тебя таким, — ощутимее сжимает влажное бедро. — Ну же, Мин-а-а-а, — протягивает его имя и тычется носом куда-то за ухо. И слышит, как тяжело вздыхает Чимин, прежде чем разжать ноги и соскочить на песок. — Ты мой обломинго, — он в отместку кусает Чонгука за подбородок, чтобы не выглядел таким довольным, и отпускает его шею. Зачесывает назад мокрые волосы, возвращая свою привычную укладку, и беспардонно скользит взглядом по обнажённому телу Чонгука с головы до пят и обратно, задержавшись на пару секунд дольше где-то в районе его паха. — Ладно, уговорил: я буду нагуливать аппетит и сожру тебя, когда никто не сможет мне помешать. Чонгук только смеётся, не внемля угрозе, скорее очень даже предвкушая тот момент, когда голод возьмёт верх над здравым смыслом Чимина. Он поднимает с песка его вещи, отдавая. — Давай перекусим где-то. Дома готовить ничего не хочется, а вечером у нас планы, — говорит, натягивая на мокрые бёдра светлые джинсы, на которых сразу же проявляются, впитываясь в ткань, капли воды. — Убить Юнги — в списке номер один, — смотрит на Чимина пристально, с прищуром. Улыбается уголком губ, давая понять, что догадался, как Чимин овладел тайной информацией об этом месте и не только. — Вопрос только в том, он сам растрепался, или же ты его пытал? — шутливо посмеивается, натягивая футболку. — Поверь мне, ты не хочешь знать, что я с ним сделал, — серьёзно произносит Чимин, подыгрывая грозному тону Чонгука. — Шучу. Я был хитрее и использовал Хосока. Не знаю, что тот с Юнги делал, но, уверен, ничего приличного. Давай заскочим домой, мне нужно в душ, смыть с себя соль, пока я не обчесался, и съездим пообедать. На этом прекрасном плане они и останавливаются. Конечно, дома что-то идёт не по плану, потому что Чонгуку тоже срочно нужно смыть с себя налёт морской соли, который не сильно беспокоил его до момента, как Чимин собрался в душ. Тот ожидаемо вредничает, вырывается, пихается и даже кусается, но в итоге сдаётся. Ладно, когда-нибудь он сможет сказать Чонгуку «нет», но не сегодня. День рождения, всё-таки. К счастью, всё остальное проходит, как задумано, и в восемь вечера по договорённости они уже в клубе, куда может попасть не каждый смертный, но лишь из-за прихотей и заскоков его владельца, Инсона. Хосок чудесным образом сумел найти подход к этому мутному типу, и они с Чимином давно стали постоянными и желанными гостями здесь. Чонгук и Юнги оказываются в таком месте впервые. Клуб не блещет позолотой и пафосом, но из-за чёрных зеркальных плит создаётся впечатление, что они в какой-то иной параллели, где ты то проваливаешься сквозь пол, то видишь звёздное небо в потолке, то наталкиваешься на глухие стены, потому что там мерещится проход, которого нет. Музыка не оглушающая, но низкие вибрации чувствуются даже на втором этаже, где располагается VIP-комната, с открытым балконом и видом на танцпол внизу и стойку диджея. Ценник на все услуги приятно радует глаз: позволить себе оттянуться и хорошо провести время тут могут люди с любым уровнем достатка. У Юнги и Чонгука уходит совсем немного времени, чтобы влиться в атмосферу. Они заказывают много разной еды и алкоголя. Хосок треплется без умолку, будто это по его поводу тут все собрались; Чимин дымит фруктовым кальяном, пропуская свои реплики, и не хочет вставать с колен Чонгука, на которые лёг четверть часа назад и с тех пор не сдвинулся ни на сантиметр. Чонгуку здесь комфортно, он расслаблен и поистине наслаждается атмосферой и довольно приятной обстановкой, несмотря на то что это шумный клуб. Они успевают с Юнги поперекидываться взглядами, понятными только им двоим, но говорящими о том, что всё хорошо и всех всё более чем устраивает. Юнги, в отличие от Чимина, у Хосока на ногах не жмётся. Он в своём репертуаре и не терпит чрезмерной слащавости, а потому частенько бьёт Хосока по рукам, когда тот норовит притянуть его ближе и хоть чуток потискать. Но Юнги на самом деле это нравится, нравится Хосок; нравится, как тот себя ведёт и что ненасытному Хосоку всегда мало. Здоровыми отношениями это назвать можно с натяжкой, но им обоим, кажется, в них комфортно, а мнение остальных их обоих не шибко волнует. Чонгука забавляет за ними наблюдать. Он не расспрашивал, как у них обстоят дела в отношениях: знает, что Юнги не особо любит о таком трепаться и сплетничать, а если что-то действительно важное, то он обязательно обо всём поведает своему лучшему другу сам. Но сейчас эти двое выглядят так, будто Юнги держит Хосока на голодной диете, вскармливая в нём такой аппетит, от которого его точно рано или поздно разорвёт. А Юнги будто только этого и ждёт. И всё же, поцелуй Хосоку урвать получается. Силой, сдавив пухлые щёки Юнги и властно притянув к себе. И в какой-то момент становится интересно, что там происходит между ними за закрытыми дверьми? Сколько мебели они уже переломали? В отместку Юнги с силой сжимает чужой пах, совершенно не стесняясь, но не переходя границы и не доставляя откровенную боль. С губ Хосока срывается шипение, переходящее в рык, но за этим ничего не следует, кроме: «рыжая бестия». И взгляд, влюблённый до помутнения. Чонгук улыбается. Он за друга спокоен. Их отношения странные, слишком пылкие, почти обжигающие, но то, что он видит в Хосоке по отношению к его другу, успокаивает. Это не объяснить словами. Просто знает, что всё хорошо, правильно. Когда кончается алкоголь и Хосок вызывает бармена, вместо него приходит владелец клуба. Чимин сразу чует подвох, и предчувствие его не подводит. Улыбаясь и любезно интересуясь, как у них дела и всем ли они довольны, а заодно открывая им очередную бутылку шампанского, Инсон невзначай упоминает, что Чимин ему в прошлый раз за кое-какую услугу задолжал и пришло время расплаты. — Почему сегодня? — стонет тот, но мужественно поднимает себя с колен Чонгука и с дивана. — До следующего раза подождать не может? — Мне откуда знать, когда ты в следующий раз соизволишь прийти? А мне выручку сегодня поднимать, закрываю прошедший месяц. — Ты это специально сделал, — недобро прищуривается Чимин, глядя на Хосока, который тут же расплывается в виноватой улыбке и начинает активно махать руками: — Нет-нет, это вообще не я ни разу! — У меня бронь была на VIP-комнату, я её сдал ему при условии, что ты пойдёшь в клетку, — сдаёт друга с потрохами Инсон, и Чимин страдальчески стонет, запрокидывая голову назад и закрывая глаза. Ему было так хорошо, лениво, вообще замечательно, а теперь придётся отрабатывать, а он ещё даже достаточно не добрал, чтобы для него это прошло без последствий. А Чонгук глядит в оба глаза и ничегошеньки не понимает. Переглядывается с Юнги, который в точно таком же замешательстве, но менее озадачен, чем Чонгук, пока не слышит следующее: — Отлично, тогда мы оба идём в клетку, — заявляет Чимин и хватает Хосока за ворот рубашки, дёрнув на себя и вынудив быстро вскочить на ноги, если не хочет лишиться пары пуговиц, а то и жизни. — Окажешь мне моральную поддержку, моя меркантильная, продажная подружка. — Эй! — слабо возмущается Хосок, но даёт Чимину себя утащить. — Пойдёмте вместе, — успевает он бросить Юнги и Чонгуку, которые всё ещё не въезжают, что происходит. С вежливой улыбкой Инсон галантным жестом открывает им дверь, пропуская, и, минуя балкон, лестницу и танцпол, они доходят до двери в служебные помещения. — Извини, я ненадолго, — перед тем, как зайти следом за Хосоком, Чимин обращается к Чонгуку и быстро целует его в щёку. А Чонгук и рта не успевает открыть, чтобы задать хоть какой-то вопрос из тех, что внезапно закрутились в голове вихрем. — Оттуда видно лучше, — даёт Чимин подсказку, указав кивком головы на барную стойку, где как раз освободились рядом два места. — Не моргай, а то всё пропустишь. Чимин скрывается за служебной дверью, Чонгук смотрит в указанном направлении, тяжело вздыхает, а после молча берёт Юнги под локоть и волочёт за собой к бару. Он понятия не имеет, что будет дальше происходить, но один это лицезреть не намерен. Если предстоит умирать, то вместе. Чимин с Хосоком снимают обувь для удобства, Хосок выправляет рубашку из-за пояса джинсов, чтобы было удобнее, но то, что происходит дальше, лишает дара речи обоих: к ним входит Инсон и протягивает две пары костюмов, чёрный и белый, а в другой руке у него таких же цветов маски, одна с ушами, другая с рогами. — Это ещё что? — спрашивает Чимин напряжённо и надеется, что Инсон не серьёзно. Совсем к старости кукухой тронулся? — Ты что, ограбил магазин для взрослых? — хмыкает Хосок, попытавшись пошутить, но выходит нервно. — Эти костюмы у меня давно, но я всё не мог подгадать время, когда пустить их в какой-нибудь из номеров. Но сейчас понял, что вы для них идеально подходите. С цветом разберётесь сами, — толкает оба комплекта в руки Чимину и тут же выходит, не давая возможности возразить. — Он мне за что-то мстит? — озвучив риторический вопрос, Чимин глядит на маски, лежащие поверх одежды. Думает с полсекунды, а после разделяет оба комплекта и отдаёт Хосоку белый. — Зайцем я не буду! — отрезает сразу же и мысленно проклинает Инсона, который, кажется, готовил эти костюмы специально для них, просто выжидал момент для сладкой мести… и вот он настал. А Чимин даже отказаться не может, потому что и этим местом дорожит, и благосклонностью Инсона, который хреналион раз его выручал, как Чимин отлетал и почти оказывался в затянутой петле на шее. В последний раз Инсон практически своим бизнесом рискнул, чтобы прикрыть задницу Чиминна, случайно засветившего её бизнес-партнёрам отца; и меньшее, что Чимин может сделать, чтобы отблагодарить его за помощь, — это зажечь клиентов своими танцами. Хосок только шикает, но всё же забирает костюм, крутит его в руках, пытаясь разобраться, куда просовывать руки. Он как-то не подготовился к подобному и морально в том числе. Танцевать он сегодня не планировал, но уже загорелся желанием. Есть, правда, один момент, который он хочет обсудить перед этим. — Я слышал, твой отец отозвал судебный иск, — поднимает волнующую его тему Хосок, стоит им с Чимином остаться вдвоём в раздевалке. Им не выпадало случая последние недели встретиться и всё обсудить, а судьба единственного лучшего друга его очень волнует. — Во-первых, я бы подал встречный иск, потому что трудовой кодекс никто не отменял, — меланхолично объясняет Чимин. Он даже адвоката искать не стал, уверенный, что он ему не понадобится: не надо было отцу столько вкладываться в его образование и делать его настолько юридически подкованным. — По моим приблизительным подсчетам за все сверхурочные часы он мне задолжал нехилую шестизначную сумму, не говоря уже о том, что никогда не выплачивал мне отпуск и не отпускал меня в него тем более, и длилось это на протяжении лет так десяти. Во-вторых, как только мне пришла повестка в суд, я отправил ему письмо с напоминанием о том, что в курсе его махинационной схемы по поглощению иностранных компаний-конкурентов и превращению их в наши филиалы на бесчеловечных условиях, что он в последний раз провернул в Японии. Предполагаю, его юристы объяснили ему, что, если он хочет утопить меня любой ценой, ему придётся отправиться ко дну вместе со мной, лишившись всего. В-третьих, когда в ходе судебного разбирательства к нему бы пожаловали с проверкой прокуратура и налоговая инспекция, он от них уже бы не отбрехался. По итогу мы бы оба загремели в тюрьму, но с разным сроком, и он был бы не в его пользу. Хосок слушает, забыв закрыть рот и вылупив глаза. Нет, конечно, он всегда знал, что Чимин не ангел, даже грешный, но в какой момент тот стал куда более опасным и безжалостным чудовищем, чем его отец? Ученик превзошёл своего учителя — и обычно это всегда хорошо, но Хосок не уверен, что в случае Чимина это так. — Думаешь, он на этом успокоится? — спрашивает он осторожно и тихо, в самом деле сопереживая сложившейся ситуации. Поскольку Хосок работает в той же компании на отца Чимина уже много лет, он не понаслышке знает, насколько опасно переходить ему дорогу или бросать вызов. И с одной стороны, он другом восхищается, а с другой, считает, что инстинкт самосохранения ему бы не помешало иметь в наличии и пользоваться им хоть иногда. — Поживём увидим, — отвечает невнимательно Чимин, который не сильно беспокоится об отце. Честно говоря, последние дни он о нём и не вспоминал вовсе. Его волнуют только Чонгук, их отношения и их совместное будущее. Переодевшись в сценические костюмы, они глядят на себя в зеркало, и повисает недолгая немая пауза. — Дешёвая порнуха, — бурчит Чимин, поправляя латекс, мерзко прилипающий к коже. — А мне нравится, — неожиданно заявляет Хосок, поворачиваясь спиной к зеркалу и разглядывая вырезы обтягивающей кофты на спине. — Извращенец. — Это ты, а не я, рога выбрал — молчал бы, — фыркает насмешливо. — Пошли, совратим кое-кого, — играет бровями, а Чимин внезапно осознаёт, что Чонгук увидит его в таком виде. Хоть бы воспринял всё правильно… Чимин не планировал наряжаться клоуном на его день рождения, но судьба распорядилась иначе. Огороженное металлическими прутьями возвышение, находящееся вдоль стены танцпола, которое для удобства все называют «клеткой», загорается встроенной подсветкой. Чимин и Хосок выходят с разных концов, чтобы не пересекаться и друг другу не мешать. Видят, что всё внимание моментально приковывается к ним: кто-то даже присвистывает. Обычно нанимают профессиональных танцоров, по четыре-пять человек на вечер, чтобы поддерживать нужный настрой у отрывающихся на танцполе, но по какой-то причине сегодня в клетке их только двое, и им обоим не заплатят — Инсон деньги экономит, что ли? Чимин давно привык к вниманию и к этому месту тоже: оно в принципе единственное, где он мог прилюдно танцевать и самовыражаться, не боясь, что его кто-нибудь узнает и доложит отцу. Теперь у него ещё больше свободы — он вдыхает её полной грудью, закрывая глаза и настраиваясь; позволяя музыке проходить вибрацией по своему телу. И начинает двигаться. Они с Хосоком могли бы заморочиться и исполнить какую-нибудь совместно отрепетированную хореографию, но договорились импровизировать. Перед тем, как начать танцевать, Чимин находит взглядом Чонгука: тот сидит за барной стойкой, на возвышении относительно танцпола, и ничто не ограничивает его обзор. И не моргает. Чимин улыбается ему, уверенный, что тот сможет увидеть это даже в полумраке. В самый первый их раз, когда они встретились на пляжной вечеринке, но так и не познакомились, Чимин танцевал просто по кайфу, по пьяни и по фану. Теперь же ему хочется подарить этот танец конкретному человеку — а вместе с ним и всего себя. Он держит зрительный контакт столько, сколько позволяет положение головы, и позволяет себе куда больше эротичных, провокационных телодвижений, подбадриваемый реакцией восторгающихся его техникой людей. Кто-то пробует тянуть к Чимину руки через металлические прутья, но, конечно же, не дотягивается: клетка высоко. Смотреть можно — трогать нельзя. Чонгук же не знает сперва, как реагировать, когда видит, во что одеты Чимин и Хосок. Невольно поворачивает голову к Юнги, у которого буквально рот открыт. Тот смотрит в оба глаза и только сглатывает. — Что это за пиздец? — вдруг сипит Юнги, не в силах отвести глаз от всей этой порнографической вакханалии. — Понятия не имею, — отвечает Чонгук, прыснув смехом. — Я должен это заснять! — восклицает Юнги и достаёт из кармана узких джинсов телефон, включая камеру. — Смотри не возбудись, — Чонгук почти гогочет в голос. — Я уже… — на полном серьёзе отвечает Юнги. И Чонгук ему верит, и проверять это, опуская глаза ниже пояса, не хочет. Он предпочитает отдать всё своё внимание тому, кто так искусно извивается на сцене. И он бы соврал, если бы сказал, что его самого это не заводит. Это не танец соблазнения и не приватный тоже, а потому Чимин вкладывает в свои движения совсем иной посыл: кошачью гибкость и грацию он невероятным образом сочетает с мощью и силой, и исходящая от него бешеная энергетика захватывает всех без исключения, вне зависимости от пола и возраста, и девушек, и парней. Многие из мужчин таращатся на него в полном ступоре, потому что, вероятно, до встречи с Чимином и не догадывались о том, что могут конкретно залипнуть на другого парня и подумать о большем. Но Хосок другу не уступает, будто они с Чимином соревнуются, кто за отведённое время доведёт большее количество зрителей до экстаза. Он вытворяет нечто запредельное и, возможно, уже незаконное, так что Юнги в какой-то момент не выдерживает и заказывает бармену сразу несколько шотов текилы: чувствует, что выпить просто необходимо, потому руки уже почти трясутся, снимать невозможно, хочется пойти и нагло содрать Хосока со сцены и уволочь куда-то в тёмный угол, туалет, да куда угодно, лишь бы тот взял его как можно быстрее. А Чонгук ловит себя на том, что от Чимина исходит настолько сильная и подавляющая энергетика, что он уже совсем не на шутку задумывается о том, что ему бы хотелось ей отдаться. Такое с ним впервые. Чонгук жадно смотрит на Чимина, вглядываясь в его лицо, скрытое наполовину под маской, и понимает, что невольно возбуждается от мыслей о том, как Чимин вот такой, горячий и властный, возьмёт его. Он действительно готов подставиться сам. Его это не пугает, но удивляет, и желание этого усиливается с каждым танцевальным движением Чимина. Чёртов змей искуситель. В итоге побеждает дружба. Чимин и Хосок жалеют друг друга и заканчивают свои провокационные пляски раньше, чем оба бы повалились без сил. Уйдя обратно в раздевалку, они сразу снимают с себя сценические костюмы — адски жарко. И не только потому, что они выложились по полной в клетке, стараясь не для глазеющих на них людей, а для двух конкретных, сидевших рядом у бара. Чимин весь танец глаз с Чонгука не сводил, как и Хосок с Юнги, жадно впитывая его реакцию. И она была кричаще очевидной. — Знаешь, мне кажется, днюху пора заканчивать, — сипит Хосок, обтираясь полотенцем. Им бы в душ, но даже на него время терять не хочется. Чимин зачесывает растрепавшиеся волосы назад, переводя дыхание, и радуется тому, что на нём плотные джинсы-стрейч, удачно скрывающие всё, что другим видеть не положено. Он не знает, как справится с тем, что снова увидит Чонгука, окажется от него в опасной близости, и как не завалит его на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, которой, вероятно, тупо станет пол. — Это всё кроличьи уши, — насмешливо выдыхает Чимин, намекая на озабоченность друга и убедительно игнорируя свою. — Иди ты со своими рогами, — парирует Хосок. — Видел бы ты себя, инкуб хренов. Они переодеваются в свои вещи и выходят. Возвращаются через служебные помещения обратно к танцполу, но ни Чонгука, ни Юнги у барной стойки уже не находят: видимо, те вернулись в VIP-комнату. Или им срочно понадобилось пойти в туалет. Чимин по дороге задерживается у бара: берёт себе холодный и сладкий коктейль, чтобы остыть и восполнить энергию. Хосок поднимается наверх. И стоит ему открыть дверь, видит, как Юнги буквально ёрзает на диванчике и о чём-то переговаривается с Чонгуком. О чём они тут шепчутся на ушко, как две подружки? Подходит ближе, а острый лисий взгляд рыжего сразу же полосует, словно лезвие. И Хосок уже успел выучить его, зная, что за этим последует: он готов, едва не руки разводит в стороны, чтобы Юнги на него запрыгнул. Но вместо этого Юнги хлопает Чонгука по колену и стремительно поднимается с диванчика, оказываясь возле Хосока в два шага. Они смотрят друг на друга, не моргая, дышат тяжело, и если причина одышки Хосоока понятна, то вот Юнги пытается совладать со своим возбуждением, а ещё фантазией и страшным нетерпением. Забавно, выдерживал Хосока на «диете» он, а по итогу оказался зверски голодным сам. Они уходят, не прощаясь, а Чонгук всё понимает и без слов, лишь провожая этих двоих развязной улыбкой и подмигиванием, адресованным лучшему другу. Чонгук неотрывно глядит на лестницу, в нетерпении ожидая Чимина, и когда тот появляется на пороге VIP-комнаты с запотевшим высоким стаканом коктейля, непроизвольно подрывается с дивана. Сам не знает, что это за реакция, будто тело ему больше не принадлежит и решает всё само. Но обратно не садится, ждёт, когда Чимин подойдёт ближе. Чонгуку уже совершенно плевать на свой день рождения и его празднование: уже отметили, ему достаточно. Он молчит, не знает, что сказать и лучше держать рот на замке, потому что «я хочу, чтобы ты меня трахнул» крутится в голове, как заевшая пластинка. — Где засранец и твой друг? — спрашивает Чимин, хотя прекрасно знает ответ. — Ушли, — всё, что может выдавить Чонгук. Тянет к Чимину руку, притягивая к себе того за ремень джинсов. На Чимине уже повседневная одежда, а не тот провокационный сценический наряд, но участь Чонгука это не облегчает. — Я не знаю, что сказать, — честно признаётся. — Что ты со мной делаешь? — шепчет почти в самые губы. — Как и в тот раз, первый. Я так же выпал из реальности, — сжимает пальцами Чиминову тазовую кость поверх плотной джинсовой ткани. — Ты — мой дьявол, — выдыхает последние слова и накрывает пухлые губы напротив своими. Чувствует улыбку, которая быстро тает в несдержанном поцелуе. Не будь у Чимина в руке коктейль, он бы уже оттеснил Чонгука обратно к дивану и толкнул на него. Но не хочет поливать своего сладкого мальчика сладкой газировкой — перебор. Хоть ему и нравится мысль, что можно будет снять с Чонгука его шмотки и законно облизать его всего от липкой сладости. — Это ты совращал меня всё лето своими паховыми венами, — бормочет Чимин в губы Чонгука, припоминая ему все бессонные ночи, которые провёл в своём проклятом доме, с ума сходя по своему горячему, но недоступному садовнику. — И косыми мышцами живота, широчайшими спины… ненавижу тебя за это, — он прихватывает губами пирсинг на нижней губе Чонгука, обожая с ним играться, кажется, даже больше самого парня, и отстраняется первым, выдавая внезапное признание: — Хочу пробить губу. Сколько будет заживать? Он должен знать точную цифру, чтобы отчётливо понимать, выдержит или нет: он не может воздержаться от Чонгука даже на десяток минут, ему всё время хочется его трогать, целовать, ласкать. Если с пирсингом долго нельзя будет целоваться, Чимин точно пас в ближайшие месяцы, наверное, пока его не отпустит. Если когда-нибудь отпустит… — Примерно неделю-две, это если полностью, — отвечает Чонгук на автомате, не сразу догнав, что Чимин и правда хочет это сделать. — Но боль проходит уже через пару дней, — договаривает, а потом стопорится и смотрит на Чимина пристально. Он помнит ту обманку на нём, и как она сводила Чонгука с ума в тот вечер. А ещё помнит, что сказал Чимину, что хотел бы ощутить этот пирсинг в поцелуе на своих губах. — Целоваться можно почти сразу. Немного болезненно, если уж сильно страстно, но можно… — добавляет уже шёпотом, уточняя на всякий случай. Чимин не знает, что с ним творится, но его заводит даже мысль о том, что прокол будет болеть и жечься, пока они будут страстно сосаться — а как иначе? — Поедем домой, — он властно обнимает Чонгука свободной рукой за талию, вынуждая прогнуться в пояснице и плотнее прижаться к себе. — Из-за тебя у меня хронический недотрах. Тебе придётся взять за это ответственность, — журит он его, лукаво щурясь. Шутит, конечно же, но не про недотрах. — Я готов. — На всё готов? — Сделаю всё, что пожелаешь, папочка, — не удерживается Чонгук. — Нарываешься? — рычит Чимин, еле сдерживаясь от того, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку с лица Чонгука, схватив его за яйца. Дурной пример заразителен. Если Юнги можно, почему ему нельзя? Хосоку вон заходит такое по гланды. — А если и так? — продолжает беззаботно играть с огнём Чонгук. У него сегодня день рождения, может, он стал бессмертным? Скоро они это проверят. — Выебу. Одно короткое слово из уст Чимина — и Чонгук отчётливо понимает, как последняя вспышка сознания перед смертью и неизвестностью, что попал. Навязчивое желание довести Чимина до нужной кондиции, чтобы тот претворил свою угрозу в жизнь, не проходит ни после бурного секса ночью, ни через день, ни через два. Отчего-то ему впервые в жизни неловко говорить о своих желаниях: он не знает, как Чимин отнесётся к его предложению сменить роль пассива на актива. Может быть, его это оттолкнёт, вызовет напряжение или обидит, как случилось в тот раз, когда Чонгук имел неосторожность спросить, не хочет ли Чимин попробовать что-нибудь ещё, имея в виду лишь новый опыт, который Чимин хотел бы получить, но боялся попросить. Отказавшись от прямого диалога, Чонгук, тем не менее, отказаться от своих желаний и левых мыслей не может. Донимает Чимина «папочкой», прикрываясь дразнящими шуточками, но дальше этого не заходит. Чимин ожидаемо бесится, избирает временную стратегию тотального игнора Чонгука и в принципе факта его существования — и стоило догадаться, что это не просто затишье перед бурей, а лёгкий дым на горизонте перед извержением долго закипавшего вулкана. И очередное «папочка», брошенное невзначай, становится последней каплей. — Ну всё, ты доигрался, — рычит Чимин и хватает его за шею сзади, жёстко сжимая пальцы. Чонгук ведь хотел по-плохому? Сейчас получит. Он даже до кровати его не доводит: выводит с кухни и сразу толкает на заваленный подушками диван. Этот мелкий мерзавец ещё смеет смеяться ему в лицо! Весело ему, значит? Ну сейчас Чимин тоже повеселится. Он снимает ремень, выдёргивая его из шлёвок джинсов — как удачно, что не успел в домашние спортивные штаны переодеться. Конечно, хочется Чонгука выпороть, вероятно, даже рукой, а не ремнём, до покраснения на загорелых ягодицах, но тогда велика вероятность, что наказание превратится в прелюдию к удовольствию, а Чонгук его не заслужил ни разу, донимая бедного Чимина этим засевшим в его блондинистом мозгу «папочкой». Хотел папочку? Сейчас всё будет. Пока Чонгук, повалившись спиной на диван, тихо смеётся, но не сильно вырывается, Чимин, решительно его оседлав, перехватывает по очереди его руки, после непродолжительной борьбы заводит их Чонгуку за голову и связывает запястья ремнём: не сильно, чтобы кровоток не перекрыть и не сделать больно, но высвободить кисти не получится. — Последний шанс попросить прощения и пообещать больше так не делать, — угрожает ему Чимин. Одной рукой, склонившись над Чонгуком, удерживает его руки, а второй уже забирается под его футболку. Жадно гладит и сжимает твёрдый живот, двигаясь вверх, к груди, точно зная, где нужно потереть, вдоль ключиц, чтобы сделать приятно. — А что, если не хочу извиняться? — прикусывая губу, чтобы не улыбаться так сильно, бросает вызов Чонгук. Ему до одури нравится Чимин таким. Это сексуально, горячо, возбуждающе. У Чонгука никогда не было твёрдого принципа в плане того, что он актив и никак иначе. Просто так вышло, что другого опыта он не имел. Ни один из его бывших не вызывал в нём такого желания, с ними этого не хотелось. А вот с Чимином… Чонгук не знает, с чем это связано: с разницей в возрасте или тем, что это именно Чимин, но его аура настолько тягучая и липкая, что хочется добровольно увязнуть. С ним хочется попробовать всё, познать весь спектр, понять, как это; что чувствует сам Чимин, когда Чонгук в нём. Хочется отдаться этому мужчине целиком и полностью. — Тогда плохой мальчик должен будет получить своё наказание, — Чимин добирается до его чувствительных сосков. Не выкручивает их, но ощутимо сдавливает между пальцами, потирая, и Чонгук против воли запрокидывает голову назад, кусая губу, чтобы не начать стонать. Его нежелание сдаваться только ещё больше распаляет в Чимине желание довести его до того состояния, когда ни о каком сопротивлении и воздержании Чонгук уже думать не сможет — и не сможет думать в принципе. Он наклоняется к нему и припадает к мощной шее. Целует жадно и влажно, всасывая горячую, вкусную кожу, вслушиваясь в чужое дыхание, чувствуя, как под рукой быстро двигается грудная клетка в такт участившемуся дыханию. — Ты специально для меня такой вредный, да? — жарко шепчет Чимин ему на ухо и хватает губами серьги. Играется с ними, перекатывая языком, сосёт мочку, ведёт губами вдоль ушной раковины и добирается рукой через ворот футболки до основания шеи. Сжимает, массируя, прикусывает Чонгука за кончик уха. Если тот не начнёт стонать в ближайшие пару секунд и умолять о прощении, Чимин пойдёт на принцип — и до самого конца. Чонгук терпит, как может, потому что всё ещё боится произнести своё желание вслух. Особенно сейчас. А вдруг Чимин вообще передумает? Разозлится и уйдёт. Может, стоило заранее это обсудить, поговорить спокойно, когда Чонгук впервые об этом только подумал на своём дне рождения? Но уже поздно, а выдержка у него трещит по швам, потому что упорства и упёртости Чимину не занимать. Он уже составил полную карту его эрогенных зон — и уверенно двигается по траектории, в конце которой неминуемо сведёт его с ума. Чонгук всё же не выдерживает и коротко стонет, обрывая сам же эти звуки, зажав губы. А после резко распахивает глаза и поднимает голову так, чтобы посмотреть Чимину в глаза. Молчит с пару секунд, собирая всю смелость по крупицам. — Я хочу, чтобы ты был сверху, — наконец произносит и почти краснеет. Чувствует, как моментально вспыхивают щёки и горят. Кровь пульсирует, и уши закладывает от давления. Секунды молчания пробуждают едва ли не немую истерику внутри. Чёрт. Он снова всё испортил… — Я и так сверху, — мягко замечает Чимин и указывает взглядом на положение их тел, если Чонгук не заметил, кто тут под кем лежит, ещё и связанный. — Можешь просто лежать и получать удовольствие, — выдыхает смешливо и целует его в щёку. На загорелой коже румянец не виден, но Чимин не может не почувствовать, какая она горячая. Вот уши у Чонгука точно покраснели — стараниями Чимина оба, хотя мучил он только одно. — Я не это имел в виду, — ну вот. Он сказал это вслух. Голос едва не дрогнул, и ощущение, что вот-вот и расплачется от напряжения. Весь подобрался, и мышцы дрожат. Чонгук боится реакции Чимина. Если тот сейчас сорвётся и захочет уйти, Чонгук ему не даст. Схватит и остановит, а потом сотню раз попросит прощение, что не смог удержаться. Но в этом ведь не должно быть ничего обидного. Наоборот. Он хочет Чимина, по-разному, и даже вот так. Ему не стыдно за своё желание. Плотоядно-томная улыбка Чимина быстро исчезает с его лица, и он напряженно хмурится, всматриваясь в лицо Чонгука. Со второй попытки он понял наконец, что тот имел в виду, и даже переспрашивать не стал, чтобы уточнить. У него уходит около четырёх секунд, чтобы осознать это, принять и, наверное, что-то сделать. Его лицо разглаживается, взгляд смягчается. Он отпускает руки Чонгука, расстёгивая ремень и отбрасывая его на пол. Касается его щеки и нежно гладит, мягко проведя большим пальцем по губам и задев колечко. — Ты же знаешь, что я никогда не был сверху, — тихо говорит он. — Я не хочу сделать тебе неприятно или больно. Ты уверен в том, о чём просишь? Он ждёт ответа, бездействуя, видя, как Чонгук волнуется, но воспринимая это по-своему: будто тот колеблется или не уверен, хочет или нет. Чимин чёткого понимания относительно себя тоже не имеет. Но резко вспоминает все те случаи, ещё в отцовском доме летом, когда не раз представлял, что Чонгука где-нибудь под собой разложит. И ни в одной из этих фантазий он снизу не был — он даже не думал, что такое возможно. Чимин сам не знает, почему в тот сумасшедший вечер, когда Чонгук своей провокацией вывел его на эмоции, так легко переключился в пассивную позицию — будто так было всегда; будто так правильно; будто это то, чего он всегда хотел. Но сейчас, когда он сверху не только физически, Чимин не чувствует, что это неправильно. Скорее, просто непривычно. Он волновался и в первый их раз, но доверился Чонгуку, потому что тот знал, что и как делать. Теперь у него есть опыт, но волнение никуда не делось. Останавливала ли его хоть раз неуверенность в себе? Никогда. Но то всегда касалось работы и других людей, которые были ему безразличны. А Чонгук… он очень дорог, Чимину сильно не хочется что-нибудь случайно испортить, тем более, причинить ему вред своей неопытностью или порывистостью. Но если Чонгуку этого правда хочется; если ему это необходимо… Он попробует. Когда получит от него чёткий ответ. — Я думал об этом со своего дня рождения, ещё тогда, когда увидел тебя в том блядском костюме. Но дело не в порнушном наряде… Я правда хочу. С тобой хочу. У меня не было подобного опыта, я никого и никогда не хотел в этой роли, но сейчас хочу… Тебя хочу, — говорит Чонгук и задерживает на мгновение дыхание. Его руки свободны, а потому он позволяет себе коснуться Чимина, скользнув ладонями по его бёдрам. Просто поглаживая, не принуждая ни к каким действиям. — Это будет неловко, — Чонгук, верно, только второй раз видит, что Чимин смущён — и таким его видит только он. Лишь ему Чимин показывает себя настоящего, но ещё не со всеми его гранями Чонгук знаком. Одна из них неожиданно предстала перед ним в тот вечер в клубе и с тех пор не выходит у него из головы. Ему хочется увидеть Чимина таким, узнать, какой он, когда даёт себе разрешение сорваться с поводка и оторваться по полной, не думая об общественном мнении и последствиях. — Ладно, — соглашается Чимин больше сам с собой. В конце концов, если кому-то из них не понравится, они всегда могут остановиться и попробовать иначе: они уже успели выяснить, как им обоим заходит больше всего. Но не обязательно же ограничиваться только одним вариантом, верно? Им может понравиться и то, что они оба никогда не делали и не испытывали. Он упирается рукой о диван возле головы Чонгука, опускается к нему и целует, чувственно и долго, почти трепетно, сразу закрывая глаза, целиком и полностью отдаваясь этому поцелую и растворяясь в нём. У них так ни разу и не получилось никуда не торопиться и не срываться на безумный темп, но именно сейчас Чимину действительного этого хочется: сделать всё очень мягко, нежно и бережно, а не втрахивать Чонгука в диван до беспамятства. Увлекая Чонгука в поцелуй, Чимин второй рукой начинает оглаживать его торс: знает, где надавить чуть сильнее, чтобы пробрало возбуждением, а где погладить едва ощутимо, до мурашек по всей коже. Он исследует тело Чонгука будто впервые, тщательно, не пропуская ни единого участка. Отстраняется только для того, чтобы стянуть с него футболку, которая мешается, и следом раздевается сам, отшвырнув одежду в сторону. Привстаёт, перебираясь с бёдер Чонгука между его ног, садится удобнее и неожиданно сильно и властно дёргает его к себе, схватив за тонкую талию, заставляя проехаться спиной по гладкой обивке дивана. Чонгук охает от неожиданности и сразу же закусывает губу. Чёрт, с ним ещё ни разу не обходились так властно — у него будто электрический разряд проходит через всё тело, накаляя оголённые нервы. Чимин мнёт пальцами упругую кожу на своей любимой талии, давно став из-за неё фетишистом, и притирается к промежности Чонгука своим пахом, давая почувствовать свой каменный стояк, но не спеша разбираться со стояком Чонгука. Ему хочется его помучить — в отместку за то, как тот дразнил его все эти дни. Чимин привык быть жёстким, решительным, брать то, что ему нужно, без колебаний и долгих раздумий; быть практически деспотичным, не только в отношении своей семьи, подчинённых и партнёров по бизнесу, но и самого себя. С Чонгуком он смог раскрыть другую свою сторону, о существовании которой лишь смутно догадывался. Но за эти почти тридцать лет он настолько привык полагаться на свои силу, власть и авторитет, что действует сейчас практически неосознанно. И ему нравится выражение лица Чонгука, когда тот, очаровательно распахнув глаза и приоткрыв рот, наконец понял, что разбудил спящего дракона. Чонгук слабо себе это всё представлял, просто шёл на поводу у собственного желания. Для него это всё впервые: быть под кем-то, позволять кому-то вести себя так повелительно и требовательно и, самое главное, получать от этого неподдельный кайф. Чимин и правда его личный дьявол, пробудивший то, о чём Чонгук и не знал. Он смотрит на Чимина липко, цепко, наслаждаясь тем, что тот делает и как себя ведёт. Ему больше не хочется называть Чимина «папочкой», даже в шутку, потому что это всё и рядом не стоит с этой убогой, заезженной ролевой игрой. У Чонгука нет этому названия, но это определённо срывает ему крышу. От предвкушения и ожидания. И даже если это будет неловко, неуклюже… он этого хочет, несмотря ни на что. С Чимином не может быть плохо, потому что внутри у Чонгука что-то горит, не тлея, разгораясь с каждым днём всё больше и больше. Каким бы ни был этот опыт, он будет для них обоих первым, и это само по себе заставляет сердце биться чаще и руки невольно намокать. — Поцелуй меня, — просит Чонгук и смотрит Чимину в глаза. Не предпринимает никаких попыток подняться и получить этот поцелуй самому. Хочет, чтобы Чимин склонился к нему, так, как делает обычно сам. Чонгук улыбается и трогает языком пирсинг. Он привык слышать эти слова от Чимина, когда тот лежит под ним, разметавшись по постели. Но сейчас он понимает Чимина; понимает, что это желание просто нестерпимое. И он никогда в этом Чимину не отказывает, а потому надеется, что и ему не откажут. Ещё бы Чимин был в состоянии Чонгуку отказать: у него ощущение, что ради этого парня он готов на что угодно, на какие угодно безумства и лишения; и о чём бы тот ни попросил, хоть звезду с неба, Чимин в лепёшку разобьётся, но исполнит его желание. И когда Чонгук просит поцеловать его, с этим лишающим остатков воли выражением лица, у Чимина самого внутри всё обрывается, сжимается в сладком, тягучем спазме. Чимин резко выдыхает. Медленно наклоняется обратно, запуская одну руку в рассыпавшиеся по сиденью солнечные волосы, и прижимается своими губами к чужим. Даже не целует, стараясь растянуть каждое мгновение, полностью погрузиться в него. Но стоит Чонгуку приоткрыть губы, как Чимин тут же проталкивает между ними свой язык. Сам ещё больше заводится от глубины и откровенности этого поцелуя и уже не может сдержаться от того, чтобы наконец залезть Чонгуку в штаны. Проскальзывает рукой под резинку боксёров, мучительно плотно обхватывает тяжёлый, налитый кровью ствол, такой горячий и приятно пульсирующий в пальцах. Трахает Чонгука пока только языком, упиваясь реакцией его тела и тонущими в поцелуе короткими стонами. Ему нужно, хочется ещё. И он бы с радостью сдёрнул с Чонгука штаны и взял его без раздумий и отлагательств, но это не их случай. Чимину приходится отстраниться, пока он ещё в состоянии это сделать и худо-бедно мыслит здраво. — Где эта чёртова смазка? — хрипит он, не узнавая свой собственный голос. Думает, сможет с Чонгука слезть, чтобы отправиться на поиски, но тот машинально облизывает влажные губы, и взгляд Чимина, как примагниченный, тут же опускается к его рту. Останавливается на нём, и Чимин выпадает из своего тела и реальности на несколько секунд. Трясёт головой, чудом приходя в себя — у него от напряжения и возбуждения уже в ушах звенит. Рывком садится и, не удержавшись, широко оглаживает рельефный живот Чонгука, оставляя на нём влажный след от его естественной смазки. — Я давно уже раскидал смазку по всей квартире, — с улыбкой говорит Чонгук, кусает губы, чтобы не засмеяться. — В ящике на кухне, — указывая пальцем в нужном направлении, — в ванне за зеркалом, в гостевых двух спальнях тоже и даже тут, — заводит руку в сторону и хлопает по деревянному встроенному ящику в подлокотнике дивана. Нажимает на него, и тот со щелчком выдвигается. Он в принципе предназначен для пультов от телевизора и другой мелкой техники. Но кто сказал, что там не может валяться и флакон смазки? На всякий пожарный. Чонгук всё же прыскает смехом, глядя на то, как расширяются от удивления глаза Чимина. — А резинки? — как-то заторможенно уточняет Чимин. — В последнее время мы ими не пользуемся, поэтому нет, они только в спальне в ящике, — отвечает Чонгук и чуть привстаёт на локтях, чтобы оказаться к Чимину чуть ближе. — Я хочу без них, — говорит слишком тихо, аккуратно, — я готовился, — а вот после этих слов у Чонгука вновь ползёт румянец по щекам. Он смущается, словно бы совсем девственник. Но если так подумать, так и есть, Чимин будет у него первым, и Чонгук готов и хочет отдать это право только Чимину. Кто знает, вдруг им обоим зайдёт, и у них добавится ещё одно разнообразие в сексе. Чимин из последних моральных сил призывает себя к спокойствию, но уже едва ли справляется с охватившим его волнением — не из-за страха, а от предвкушения. — Ты… — только выдыхает он, резко наклоняясь и снова Чонгука целуя, этого бесстыжего парня, который всю его жизнь перевернул — и всё, что у Чимина внутри, тоже. Чимин дотягивается до выдвижного ящика, на ощупь находит флакон с лубрикантом и откладывает его в сторону к спинке дивана, чтобы не потерять. Сначала нужно решить первостепенный вопрос с одеждой. Чимин не знает, как Чонгук терпит, ему самому в своих проклятых джинсах адски тесно. Ему приходится оторваться от чужих сладких губ, чтобы избавить Чонгука от ненужных вещей. Стягивать с Чонгука штаны с бельём, когда тот ещё так эротично выгибается, приподнимая бёдра, чтобы ему помочь, — одно удовольствие. Чимин не удерживается и прикусывает его за внутреннюю поверхность бедра, удержав его ногу на своём плече и сразу обняв её одной рукой. — А говорил, у тебя нет растяжки, — журит он его, кинув смешливый взгляд из-под спавшей на глаза чёлки, и, закрыв глаза, неспешно прокладывает дорожку из тёплых поцелуев вниз, двигаясь от колена к паху, оглаживая напряжённые бёдра, с нажимом проходясь ладонями по потрясающе гладкой и горячей коже. Добирается до своих любимых вен в паху, ведёт по ним кончиком языка сначала вверх, потом вниз, и бросает быстрый взгляд вверх на Чонгука, проверяя, передумал тот или нет — это его последний шанс. Как только Чимин начнёт, остановиться уже точно не сможет. Не отпуская взгляда Чонгука, он трётся носом о ствол, мягко ласкает яички, перекатывая их между пальцев, и обхватывает пальцами основание, помогая себе, приподнимая член и направляя к своему рту. Знает, как Чонгуку нравится, а потому плотно сжимает губы, проталкивая головку между ними, медленно, миллиметр за миллиметром, усиливая давление и уже втягивая щёки, встречая её языком. Закрывает глаза, погружаясь в процесс и свои ощущения, и даже внимания не обращает, когда Чонгук, порывисто схватив его за голову, случайно дёргает за пряди, путаясь в них пальцами. Чимин надеется, тот сможет продержаться какое-то время, пока будет занят подготовкой. Он находит смазку, выдавливает щедрое количество на пальцы, растирая, и мажет кончиками по мошонке и промежности, двигаясь вниз, к тугому колечку входа. Массирует круговыми движениями, прислушиваясь к ответной реакции, и когда Чонгук осознанно или нет шире раздвигает ноги, подаваясь навстречу, словно хочет усилить свои ощущения, вводит в него первый палец на одну фалангу. Его самого пробивает крупной дрожью от жара и тесноты чужого нутра, этих гладких, нежных стенок, плотно обхватывающих его палец, и вибрация его низкого стона проходит через головку члена, который он заглатывает глубже. Ища любые способы переключиться, хотя бы через осознанную двигательную активность, лишь бы не думать сейчас о том, что он трогает Чонгука изнутри, иначе позорно кончит, даже не начав. Чонгук ёрзает на месте и хорошо осознаёт, что он точно не вытерпит. Внутри всё огнём горит. Эти ощущения для него новы, но не менее приятны, хоть и непривычны. Странное ощущение заполненности внутри приносит удивительное наслаждение. Он пробовал разные вещи в постели: анальные пробки, разные вибраторы и другие игрушки, но обычно это всегда касалось его партнёра, нежели его самого. Так что сейчас ощущение чужих пальцев внутри ощущается необычно, но, стоит ему подумать, что это пальцы Чимина, хочется кончить в мгновение, особенно, когда тот вдобавок так глубоко заглатывает его член. Чонгук стонет с рыком, максимально стараясь держаться, но выходит плохо, а когда Чимин вводит в него второй палец, то всё… это конец. Он кончает почти с криком, не ожидав и сам, что не успеет даже предупредить Чимина об этом. Рефлекторно хватается за тёмные густые пряди и порывисто дышит, с губ срываются извинения, потому что он боится, что Чимин мог элементарно подавиться оттого, что был не готов к этому. — Прости, прости, прости, — словно в бреду, хрипит Чонгук и смотрит виновато, сведя напряжённые брови к переносице. Лицо покрыто лёгкой испариной, белые прядки чёлки прилипли ко лбу, но хочется продолжить стонать, потому что пальцы Чимина по-прежнему в нём, оба, и двигаются. Чимин довольно улыбается и облизывает сначала свои губы, а потом и член Чонгука, собирая с него остатки слюны и спермы, жадно целуя в низ живота. Он по напряжению в теле Чонгука и подёргиваниям его бёдер и члена и так понял, что тот уже на грани, и сделал всё, чтобы усилить и продлить его удовольствие. И проглотил тоже всё. Чимин ужасно жадный. — Ты такой вкусный, — бормочет он, пытаясь собрать зубами складку кожи вдоль косой мышцы живота и прикусить. — Господи, не сожрать бы тебя. Когда Чонгук немного приходит в себя и чувствительность спадает, Чимин добавляет третий палец — хочет растянуть его как следует, чтобы не доставлять дискомфорта во время проникновения. Больше к члену Чонгука не притрагивается, потому что тот до конца так и не спал, а если второй раз надумает кончать, Чимин сам уже не выдержит: его всегда в такие моменты кроет, и хорошо, что он был так увлечен, что пропустил всё, кроме стонов, от которых у него до сих пор кожа гусиная. Оставив последний поцелуй над пупком, Чимин вынужденно прерывается, чтобы раздеться самому. Из-за чёртова Чонгука и его блядской красоты он тёк всё это время, как сука, и не может сдержать приглушённого стона, когда наконец избавляется от давящего, намокшего белья и джинсов. Не отпускает взгляда Чонгука, на ощупь выдавливая лубрикант на свой член и быстро, чтобы не продлять мучения, размазывает по стволу. Кладёт ноги Чонгука себе на бёдра, подтягивая за пояс ближе, и наклоняется, чтобы поцеловать — ладно, у него ещё есть запас выдержки на десяток секунд. — Ты готов? — шепчет Чимин Чонгуку в губы, гладя его по бокам и бёдрам, постоянно трогая, потому что остановиться попросту не может. И хочется сжать пальцы сильней, до красных следов на коже, но он с трудом сдерживается. Притирается членом к промежности, толкаясь под мошонку, и обхватывает скользкой от смазки рукой член Чонгука. Обводит круговым движением головку и мягко сдавливает ствол. Ждёт терпеливо ответ, уже изнывая от желания наконец оказаться внутри и начать двигаться. — Да, давай, — Чонгук дёргает бёдрами от нетерпения. Уже хочется ощутить Чимина в себе, погрузиться с головой в эти ощущения. Чонгук ещё не знает, но уверен, что это будет хорошо, до одури хорошо. Потому что если Чонгук чуть не тронулся от его пальцев, то о члене и говорить нет смысла. А представлять, как Чимин будет вдалбливаться в него… Нет, нет, нет. Он сейчас снова кончит. — Я хочу тебя, — шепчет глухо, несдержанно. Смотрит, как Чимин издевается снова над его членом, кусает губы и коротко постанывает, но глаз отводить не хочет. Не может. Хочет видеть всё, что тот с ним делает; как он это делает; как упивается своими превосходством и доминирующей позицией. А Чонгук готов уверенно заявить, что это теперь его фетиш — вот такой Пак Чимин. Чимину действительно нужно всё контролировать, поэтому он оставляет влажный поцелуй на губах Чонгука и садится. Тоже хочет видеть: как Чонгук покорно лежит под ним, такой горячий, желанный и снова возбуждённый; как лихорадочно блестят его глаза и неприлично покраснели и припухли истерзанные губы. Чимин ещё даже не начинал, а Чонгук уже выглядит хорошо оттраханным, что чертовски тешит самолюбие Чимина. Он развязно улыбается ему, облизывается и снова берётся за свой член. Второй рукой придерживает Чонгука за талию, фиксируя в нужном ему положении, и приставляет головку к растянутому, блестящему от смазки входу. Неотрывно следит взглядом за тем, как медленно погружается внутрь, плавно надавливая бёдрами, но в какой-то момент глаза закрываются сами собой, а с искусанных губ против воли скрывается короткий стон. Чимин стискивает челюсти и до боли сжимает пальцы на боку Чонгука, лишь бы выдержать эту сладкую пытку и не сорваться, всё испортив. Сейчас нельзя торопиться и совершать резкие телодвижения: Чимин на своём опыте успел выяснить, чем это чревато, хотя не может сказать, что ему не понравилось. Но он уже давно пришёл к выводу, что конченый мазохист, а вот причинять Чонгуку незаслуженную боль, когда тот ему доверился, Чимин не хочет ни при каких условиях. Может быть, только если тот сам его об этом попросит, но до этого они ещё не дошли. Чонгук шумно тянет воздух сквозь стиснутые зубы, а после не выдерживает и запрокидывает голову назад, рефлекторно выгибаясь в пояснице, подставляясь ещё больше. Стонет, едва не переходя на скулёж, сжимая пальцами мягкую обивку дивана. Ощущения приятные и не очень одновременно. Словно Чимин цепляет каждое нервное окончание, которое сперва отдаёт болезненным спазмом, покалывая, а после разливается тёплым, тягучим потоком по всему телу. — Чёрт, как же узко… — выдыхает Чимин, роняя голову. Удерживает Чонгука уже обеими руками за талию. Пробует чуть двигаться, с каждым разом проникая всё глубже. И когда наконец ему удаётся войти до конца, плотно прижавшись бёдрами, он тянется к лицу Чонгука и нежно целует его в подбородок, вслушиваясь в его неровное дыхание. Больше не двигается, давая им обоим время привыкнуть. Скользит губами вниз, к открытой шее, и начинает покрывать её поцелуями, больше отвлекая себя, чем пытаясь переключить Чонгука. С нажимом проводит ладонями вверх по его телу, лаская; спускается к ногам, мнёт упругие бёдра, снова смыкает руки на узкой талии и толкается глубже, не выдерживая. Его буквально рвёт на части от обуревающих его голодных, животных инстинктов, которые требуют своих реализации и удовлетворения. И Чимин опасно балансирует на тонкой грани между желанием заняться с Чонгуком любовью, чувственно, вдумчиво и неспешно, и бездумно отодрать его, заставив кончить под собой, пока он будет безудержно в него вколачиваться. Чонгук почти выравнивает дыхание, понимая, что уже готов, и сам подталкивает бёдра навстречу Чимину, намекая. — Я люблю тебя, — неожиданно срывается с его губ. Его переполняют эмоции вперемешку со спектром ощущений, что удержать этот порыв он не может. И пусть он выглядит сейчас чересчур податливым, непривычно ни для себя, ни для Чимина, но ему хочется быть таким. Для Чимина. — Я тоже люблю тебя, — сразу же следует ответ, не раздумывая, и ещё один поцелуй в губы. Больше терпеть и ждать не хватает сил, и Чимин выпрямляется, чтобы наконец начать двигаться. Благодаря смазке он не чувствует сопротивления, но всё равно выверяет каждое своё движение. Приподнимает бёдра Чонгука выше, перехватывая под коленями, ищёт нужный угол проникновения и на пробу толкается глубже, чтобы точно достать до простаты. Наградой ему служит громкий стон Чонгука и потрясающий вид сверху на его напряжённое тело. Чимин жадно прослеживает взглядом каждую выступившую, сократившуюся мышцу, каждую набухшую, пульсирующую вену. — Ты такой невъебенно красивый… Он повторяет это изо дня в день, но каждый раз это звучит как новое признание: в ещё более сильных и глубоких чувствах, в искреннем восхищении, в непреодолимом влечении, в усиливающейся страсти, причудливым образом переплетённой с щемящей нежностью. Чимин любит Чонгука, всего его, от его улыбок до кончиков пальцев, так сильно, что иногда ему становится нечем дышать. Как сейчас, когда он очарован, порабощён, поглощён им, полностью, безрассудно. Чимин смотрит на него, не моргая, как загипнотизированный. Плавно наращивает темп, чувствуя, что тело Чонгука готово и само уже об этом просит, и вновь берёт в руку его член. Хочет сделать максимально приятно, даже если тот сейчас кончит — теперь можно, когда Чимин уже в нём и сделает всё, чтобы возбудить его снова и заставить кончить под собой ещё раз, сколько ему хватит выдержки. Он не пробует абстрагироваться, но и полностью расслабиться пока не получается: он отслеживает малейшее изменение мимики Чонгука, чтобы остановиться раньше, чем сделает ему неприятно. Чимин же чёртов перфекционист во всём. И даже если это их первый и последний раз, когда они меняются ролями, Чимину важно, чтобы всё было идеально. У Чонгука уже едва не звёздочки перед глазами. И ему вдруг становится интересно, Чимину так же охренительно хорошо, когда его трахает Чонгук? Схожи ли их ощущения? Хотелось бы, чтобы да, потому что Чонгук даже не знает, как это описать и с чем сравнить. Его разносит на молекулы внутри с каждым уверенным и глубоким толчком Чимина. Он совсем уже не сдерживается и подстанывает каждый раз, не в силах себя контролировать. Его трахают, что тут ещё скажешь. Шикарно трахают, и Чонгук уже знает, что определённо захочет этот опыт повторить, если, конечно же, Чимину это понравится так же, как и ему. Чонгук выгибается в спине так, что, кажется, и не подозревал о том, что так может; что его тело на это способно. Внизу живота скапливается напряжение, концентрируясь и заставляя мышцы пресса подрагивать. Он и правда на грани. И пока не знает, чего хочет больше: взять и кончить сейчас, второй раз, насладившись этим сполна; или вытерпеть и кончить с Чимином вместе. — Боже… — вырывается со стоном. — Кончи в меня. Не хочу, чтобы ты выходил, — почти закашлявшись, выговаривает Чонгук, продолжая царапать ткань обивки дивана. Боится касаться Чимина, чтобы ненароком не поранить. Страсть — это хорошо, но доводить до любых физических травм Чимина Чонгук не хочет. Чимин ничего не отвечает: его и так насквозь прошивает от этих слов, и если он поведётся, то точно кончит от неизбежного грязного разговорчика с интимными подробностями, который начнётся с «хочешь, чтобы я в тебя кончил и наполнил до краёв? Как сильно ты этого хочешь?», а закончится тем, что он реально с цепи сорвётся. Поэтому он только резко выдыхает, пытаясь хоть немного избавиться от внутреннего давления, удерживая всех своих демонов на коротких поводках. Но всё равно отвлекается, а потому сбивается с ритма. Дёргается словно непроизвольно, с силой входя в Чонгука, до громкого шлепка голых тел друг об друга. И уже никак не контролирует то, что происходит дальше. Слышит, как Чонгук под ним стонет, видит его лицо, едва ли соскальзывая расфокусированным взглядом ниже, и не может больше игнорировать эти пошлые, возбуждающие, хлюпающие звуки. Инстинктивно передавливает член Чонгука у основания, не давая ему кончить раньше времени, и отпускает тогда, когда сексуальное напряжение стремительно доходит до своего апогея. Чимин не останавливается, наоборот, ускоряется, когда Чонгук под ним бурно кончает, изливаясь ему в кулак и на свой живот. Чимин жадно пожирает его взглядом, чтобы не пропустить ни доли секунды и запечатлеть в своей памяти всё, что с Чонгуком происходит. Что Чимин с ним делает. И только мгновения спустя закрывает глаза, наконец позволяя себе сорваться. Его вышибает из тела ярким, мощным оргазмом, который вынуждает его продолжать рефлекторно толкаться, глубже и ещё глубже, пока дикая чувствительность не спадает. Он дышит так судорожно, будто тонул и чудом вынырнул обратно на поверхность — глотает ртом воздух, но мозг всё равно не функционирует, как от асфиксии при нехватке кислорода. И это оказывается, чёрт возьми, приятно, как ощущение расходящихся по телу приятных волн послеоргазменной неги и жаркого, пульсирующего, будто выдаивающего до последней капли нутра. Чимин из Чонгука не выходит сразу. Наклоняется к нему, перенося вес на подрагивающие руки, которыми упирается в сиденье, и прислоняется лбом к его лбу, на этом кончаясь. У Чонгука сознание вязкое, а тело и вовсе ему уже не подвластно. Он и пальцем пошевелить не может, а язык почти прилип к нёбу, потому что он стонал без умолку и вся слизистая во рту пересохла к чёртовой матери. — Ты… — пытается собрать мысли в кучу, а ещё заставить язык себе подчиняться и наконец отлипнуть. — Слишком хорош… для того, кто делает это впервые, — наконец говорит с перебоями: никак не может отдышаться, а Чимин всё ещё в нём, и это так приятно. Даже просто вот так, без особых движений и давления. — Я буду выглядеть странно, если скажу, что хочу это когда-нибудь ещё? — спрашивает и улыбается. — Ну вот в следующем году у тебя снова будет день рождения… — начинает Чимин и тихо смеётся, когда Чонгук делает вид, что хочет укусить его за нос за вредность. — Ты не выглядишь странно. Ты выглядишь офигенно, — Чимин коротко целует его, не боясь того, что в ход могут пойти зубы. — Ты меня с ума сводишь. Бойся теперь поворачиваться ко мне спиной — я же могу не сдержаться. Чонгук откровенно смеётся, разряжая пространство чуть хриплыми звуками. Он наконец может отцепиться от несчастной обивки дивана, чтобы разжать пальцы, которые уже ноют. Чимин тоже приходит в движение: аккуратно из Чонгука выходит, чтобы не сделать ему неприятно. Чонгук выдыхает и медленно ведёт кончиками пальцев, чуть царапая короткими ногтями кожу, по бокам и по рёбрам Чимина, а после заводит обе руки тому за спину и давит, прижимая к себе и заключая в объятия. Если Чимин думал, что Чонгук его отпустит, — прогадал. — Напугал кота сосиской, — продолжает посмеиваться. — Коту понравилась моя сосиска? — тихо смеётся Чимин в ответ и снова Чонгука целует. Зацеловал бы его до смерти, если бы мог потом его оживить и повторить всё снова. Он чувствует себя счастливым, окрылённым, практически всесильным и всемогущим, когда Чонгук рядом, настолько близко, что, кажется, уже давно и незаметно забрался к нему под кожу, став его частью — той, что ему всегда так не доставало. — Я люблю тебя, — мажет губами по подбородку и заглядывает в глаза. — Мне каждый раз кажется, что я не могу влюбиться в тебя ещё сильнее, но наступает новый день, и мне от тебя крышу сносит с новой силой. Что ты со мной делаешь, а? Он прячет лицо в изгибе его шеи, утыкаясь в неё носом. Ощущает, какое тело расслабленное и тяжелое; как вяло текут обрывки мыслей в практически пустой голове. Ему хорошо. Не хочется ни о чём думать, ничего делать. Особенно с Чонгука слезать. — Как я жил без тебя все эти годы? — глухо спрашивает он, и это риторический вопрос. Ему правда не хочется вспоминать, какой была его жизнь до встречи с Чонгуком. — Мне так повезло, что я встретил тебя. Ты веришь в судьбу, м? — Не знаю… — честно отвечает Чонгук. — Но встреча с тобой, определённо, — самый дорогой подарок в моей жизни. Чем только заслужил, не знаю, — хмыкает и гладит обнажённую, чуть влажную от проступивших капелек пота спину Чимина ладонью, добираясь до волос и вплетая туда пальцы. Массирует слабо у самых корней, слыша едва не урчание в свою шею. Повернув голову, Чимин его целует, и Чонгук обнимает его крепче, не желая отпускать. — Говорят, к старости все становятся сентиментальными, — бормочет Чимин, добравшись уже до линии челюсти и уверенно двигаясь по касательной через щёку к губам. — Готовься, ещё лет через десять я начну плакать после каждого твоего поцелуя утром и каждого оргазма, который ты мне даришь… Сказал это и подумал, что почти звучит как клятва при бракосочетании, — смеётся и, подняв руку, убирает волосы с лица Чонгука, открывая его красивый лоб. Тянется и прижимается к нему губами, целуя. — Слабоумие и отвага всё-таки передаются половым путём, — делает он выводы о том, что с ним по вине Чонгука происходит. Чонгук не может сдержать смеха. Смеётся громко и заливисто, отчего Чимин, всё ещё лежащий на нём, трясётся в такт его вздымающихся груди и животу. — Это лучшая клятва, которую я слышал, — говорит сквозь смех. — Ты мой самый сладкий, самый сексуальный и самый горячий старикашка, — журит Чимина Чонгук и пощипывает того за кожу на боках. — Папочкой можешь меня теперь звать только в постели, — заявляет Чимин, и Чонгук берёт себе это на заметку. В следующий раз попробует — интересно, чем тогда всё закончится и выживет ли он в конце? Надо обязательно это выяснить.