Глава 7.
30 октября 2022 г., 09:00
Чимин всегда считал Чиа сексуально озабоченной, но сам от неё недалеко ушёл. Дурная наследственность — она такая, догонит по-любому. Чимин к этой встрече с самим собой оказался не готов.
Зато подготовился ко встрече с Чонгуком. Перенервничал, пока перебирал шмотки, потому что всё время получалось то слишком празднично, то бесяче пафосно, то чересчур вызывающе, то, блин, будто в послушники собрался. Плюнув на всё и вообще не понимая, зачем он этим занимается — для кого понятно — и с каких пор у него такие нелепые, но фатальные загоны по поводу своего внешнего вида, Чимин выдёргивает из шкафа любимую Чонгукову чёрную рубашку, которая Чимину неприлично велика — в общем, в самый раз. Зачёсывает волосы назад, укладывая стайлингом, чего уже сто лет не делал, и смотрит на своё отражение в зеркале. Какого-то чёрта нервничает. Будто не у него день рождения, а он к кому-то на званый ужин собирается, ещё и без приглашения, так что шанс быть выставленным за дверь сразу после «добрый вечер» растёт в геометрической прогрессии, как и невроз.
Чимин сам не знает, из-за чего так волнуется и переживает. Но утренний разговор с Хосоком, этим болтливым гадом, никак не выходит из головы весь день, что Чимин маялся сам с собой, пока Чонгук был на занятиях. Он должен вернуться домой с минуты на минуту, а у Чимина начинается гипервентиляция от охватившей его паники. Он всё ещё не верит, что на подобную авантюру решился. И вот будет забавно, смешно и обидно до слёз, когда выяснится, что Хосок что-то не так понял и сыграл в сломанный телефон. У Чимина нет никакой уверенности в том, что Чонгук замыслил, как и нет уверенности в себе и том, что он сожмёт свои яйца в кулак и сделает, что собирается.
Чимин не уверен, как Чонгук это воспримет. Вряд ли Чимин может пасть в его глазах ещё ниже, чем обычно на колени, лицом к паху, но всё же у любой сексуальной раскрепощённости должен быть предел. Они живут вместе уже несколько месяцев — этого достаточно, чтобы Чонгук успел привыкнуть к его ненасытности и бесстыдству, полюбил его таким и не захотел сбежать от него, в тот же мужской монастырь?
Чимин усмехается сам себе. Ладно, дело уже сделано. Давать задний ход поздно. Не сложится так не сложится. Чонгук мог и забыть тот шуточный, мимолётный флирт, который случился у них так давно: когда они первый раз посетили парк аттракционов на пирсе Санта-Моники. Только Чимин не забыл. И когда Хосок случайно обмолвился, что Чонгук отверг его предложение справить день рождения Чимина всем вместе, сказав, что уже всё распланировал и хочет этот день провести с Чимином вдвоём — очевидно, готовится сюрприз. В конце концов Хосок вынужденно выдал секретную информацию, что Чонгук думает покататься с Чимином на колесе обозрения без сопровождающих лиц. Чимин моментально вспомнил тот разговор на парковке: о том, что Чонгук никогда не занимался любовью в обзорной кабинке, и это звучало как предложение. Откровенная провокация и достойный вызов. Чимин его с энтузиазмом принял, хоть и столько времени спустя. Так чего теперь трусит?
Это первый день рождения, на который Чимин ни Хосока, ни Хану не пригласил, даже когда обиженный Хосок долго плакался ему по телефону, жалуясь, что его, единственного и неповторимого лучшего друга, променяли на какого-то во всех смыслах красивого парня, который им ещё и видеться не даёт — в такой-то святой праздник! А у Чимина все мысли были только об одном: не хочет ли Чонгук, помимо колеса, прокатиться на нём?
Прошло много часов, а этот вопрос по-прежнему висит в воздухе. И Чимин, отменив все планы на вечер, как Чонгук его и просил, уже не может дождаться его прихода. А если Чонгук его правда повезёт на пирс? И они пойдут кататься на колесе, смотреть на океан, ночной, искрящийся город и звёзды? Чимин ещё утром загуглил: на колесе есть VIP-кабинки с непроницаемой тонировкой, за которой никто ничего при всём желании не увидит, что бы они там ни делали. А Чимин хочет сделать много чего. Главное — успеть уложиться в четверть часа. И чтобы кабинка выдержала.
Чонгук открывает дверь своим электронным ключом. Зовёт Чимина по имени, бодро сообщая, что вернулся, и Чимин выходит к нему с кухни: он успел приготовить ужин, решив, что лучше они перекусят дома, прежде чем поедут праздновать.
Чонгук видит его босым, в рваных на коленях джинсах-стрейч и своей рубашке. В первую секунду думает, что Чимин ещё не собрался, но тот уже сделал укладку и надел украшения, а это значит, что собирается идти вот так. Во вторую секунду Чонгук уже понимает, что они могут никуда и не пойти. Потому что Чимин в его одежде выглядит настолько запретно сексуально, что хочется его завалить на ближайшую горизонтальную поверхность, которой, вероятно, окажется пол; сдёрнуть эти узкие джинсы со стройных ног, а рубашку обязательно оставить, и… Нет, у них много планов на этот вечер. Нельзя терять время. Вытерпеть бы только.
— Голоден? — спрашивает Чимин, будто не ужин ему предлагает, а себя. — Я ещё не ел, тебя ждал.
Он подходит, чтобы получить свою порцию любви, внимания и ласки.
— Я скучал, — мурчит Чонгуку куда-то в шею, обнимая его, и от Чимина так вкусно пахнет медовым лосьоном после душа, что Чонгук оказывается почти на грани — отказа от всех своих моральных принципов и планов на этот вечер. Тёплый Чимин, будто не понимая, что с ним творит, или очень даже понимая, жмётся к нему ближе, целуя мягкими губами в подбородок, и противиться его чарам попросту невозможно.
— Я сильнее, — шёпотом отвечает Чонгук, прикрывая блаженно глаза от мягких поцелуев. Крепче обнимает и прижимает к себе, едва не отрывая Чимина от пола. Чимин до чёртиков соблазнительный, а ещё эта рубашка, которая так откровенно расстёгнута на груди, так и просит пойти дальше, скользнуть губами ниже, по оголённым участкам кожи, чтобы совсем её снять и… Нет, нет, нет. Чонгуку хочется устроить Чимину праздник сегодня, настоящий, который не ограничится стенами их спальни и мягкостью матраса.
— Если ты голоден, давай поедим, — наконец отвечает на заданный ранее вопрос.
Честно говоря, он нервничает, чтобы всё получилось так, как он себе это запланировал, поэтому есть он не хочет, но Чимин сам приготовил для них ужин, в свой день рождения. Это Чонгук должен был сварить для Чимина праздничный суп из водорослей и накормить им его, но из-за загруженности в универе на последнем курсе у него попросту не хватает ни на что времени. Это ещё один повод не откладывать планы на вечер, а отметить день рождения его любимого мужчины как следует, потому что потом Чонгук снова будет по уши в учёбе.
— Я бы съел тебя, конечно, но оставлю на вечер, — хихикает Чимин и даёт Чонгуку развернуть себя за плечи, спиной к нему: на талию спускаться не хочет, велика вероятность не сдержаться и сорваться ниже, и в итоге всё пойдёт… не по плану.
— Идём поедим, а после у меня для тебя сюрприз, — говорит Чонгук и подталкивает Чимина вперёд, массируя большими пальцами трапециевидную мышцу.
Они доходят паровозиком до кухни, Чонгук быстро целует Чимина куда-то за ухо, а после спешит сесть за стол, потому что от Чимина так невыносимо вкусно пахнет, что у Чонгука уже едва не всё тело сводит от желания. Когда Чимин так близко, сосредотачиваться на чём-то и мыслить трезво очень сложно, почти невозможно. Чонгук даже успел мысленно пробежаться по времени, которое у него распланировано — вдруг есть небольшой запас и они смогут успеть в него уложиться? Но нет, это дохлый номер. Если Чонгук дорвётся до Чимина сейчас, вот такого красивого, соблазнительного, то точно его не отпустит, пока не вытрахает из него всю душу. Чёрт, надо срочно подумать о чём-то другом.
Глаза сразу же опускаются на стол, накрытый Чимином, но и тут грёбаная засада: в голове моментально всплывают флешбеки, как он раскладывал Чимина на этом самом столе. Помнится, они тогда разбили дорогущую вазу для цветов, а потом Чонгук уносил Чимина в спальню на руках, чтобы тот, не дай Бог, не поранился, ступая сам босыми дрожащими ногами.
— Выглядит аппетитно, — Чонгук смотрит на еду, всячески отгоняя от себя разыгравшуюся фантазию и память. — Люблю, когда ты готовишь, — облизывается слишком двусмысленно, не контролируя себя вовсе, когда глядит на Чимина, садящегося за стол. Рубашка из-за глубокого выреза чуть соскальзывает с одного плеча, и Чонгук крепче сжимает в руке вилку. Что за сраное испытание. Будто пытка какая-то. Но он стойкий, он вытерпит, потому что хочет, чтобы у Чимина остались приятные и тёплые воспоминания от его дня рождения, впервые проведённого с Чонгуком, а не только воспоминания о постели и Чоновом члене.
— Если бы я ещё делал это хорошо, как ты… — смешливо улыбается Чимин в ответ, прекрасно зная, что Чонгук любит: сам процесс, а не результат. И Чимину сложно его винить: он, блин, сам с полоборота заводится, когда Чонгук закатывает рукава и становится к плите жарить мясо. Эти запахи и этот образ… Чимин быстро заталкивает в рот еду, стараясь переключиться. Он думал, самое сложное — себя пересилить и как следует подготовиться, уповая на то, что повезёт и всё пройдёт, как задумано. Но теперь понимает, что самое сложное ещё впереди: не возбудиться, бляха, раньше времени, испортив сюрприз. На его лице сама собой появляется маленькая, хитрая улыбка, стоит ему представить реакцию Чонгука: вот уж точно сюрприз так сюрприз! Но думать об этом нельзя, иначе встанет раньше времени.
Чонгук обещает на выходных первым делом приготовить для него суп из водорослей — с запозданием, но Чимин совсем не против. Миёкгук ему готовила только мама когда-то давно, а с её уходом эта традиция в их семье больше не поддерживалась. Но получить этот суп от Чонгука будет вдвойне приятно — и неважно, с поводом, как его день рождения, или без него.
Перед выходом Чимин ненадолго заходит в ванную. Ему требуется чуть больше, чем пара минут, чтобы закончить приготовления. Чонгук нетерпеливо ждёт его в дверях: он такой взволнованный, что Чимин невольно закусывает губу: ему самому уже очень хочется узнать, куда Чонгук его поведёт, чтобы справить его день рождения. Хорошо бы это всё-таки был парк аттракционов с колесом обозрения, которое они посетят в любом случае, задумывал Чонгук это или нет.
Потому что Чимин долго не выдержит. Кое-что сильно мешает ему сосредоточиться, но он пока держится, стараясь лишний раз не ёрзать на пассажирском сиденье, пока они едут. Обсуждают, как прошёл день Чонгука; что Чимин успел сделать. Понятное дело, что поработать, хоть обещал Чонгуку, что будет весь день валяться дома, как тюлень, но он одержимый трудоголик, и с этим тоже приходится учиться мириться и жить. В ответ на несколько укоризненный взгляд, брошенный Чонгуком в его сторону, Чимин лишь мило улыбается, заверяя: что бы он сегодня ни делал, ему всё приносит огромное удовольствие. И не врёт даже. Но быстро гонит от себя мысли о душе и о том, чем он был там больше часа занят.
— У тебя такое лицо хитрое, — тепло улыбается он, открыто рассматривая Чонгука: ему можно, он не за рулём. Но трогать Чонгука, даже если очень хочется положить руку на его бедро и сжать покрепче, Чимин избегает. Надо продержаться. Нельзя всё проебать. Иначе его могут не выебать за очередную провокацию. — Что ты там задумал? Даже боюсь спрашивать, куда ты меня везёшь.
— Увидишь, — увиливая от прямого ответа, отвечает Чонгук. Это ведь сюрприз, в конце концов. Но если Чимин запомнил когда-то данное Чонгуком обещание, то он может догадаться сразу же, как только они подъедут к нужному месту. Но раньше времени раскрывать все карты не хочется всё равно.
И они действительно едут на пляж, к пирсу Санта-Моники. Закатное солнце окрашивает побережье во множество оттенков розового, город по дороге уже начинает потихоньку загораться огнями, а колесо обозрения видно издалека. Оно подсвечивается лампочками, которые сменяют цвет подсветки, загораясь всеми цветами радуги по очереди.
Чонгук пообещал когда-то Чимину прокатиться на колесе ночью, чтобы тот насладился шикарным видом на ночной Лос-Анджелес. Конечно же, это не что-то особенное, Чимин ночной город, естественно, видел, хотя вряд ли с высоты птичьего полёта, но это довольно романтично, поэтому Чонгуку этого хочется. И да, в том обещании было ещё кое-что, чего бы Чонгуку правда очень хотелось, особенно с Чимином, в такой-то день. Но опошлять этот момент не хочется, чтобы это не выглядело, будто Чонгук использовал Чиминов день рождения как повод удовлетворить собственное, ещё не осуществлённое сексуальное желание.
Они паркуются на платной парковке недалеко от самого пирса, Чонгук нервничает и постоянно пощёлкивает суставами пальцев. Жуёт губу, цепляя пирсинг, и всё ругает себя: тут ничего особенного, чего так нервничать-то? У него нет в планах чего-то грандиозного, всего лишь поездка на колесе обозрения, в VIP-кабинке, которую он для них забронировал на двойной круг, то есть на целых полчаса: ну так, на всякий случай, если вдруг что-то, как обычно, пойдёт не так и они слишком возбудятся от высоты и красоты города. В кабинке Чимина ждёт огромный букет его любимых цветов и спрятанная в нём небольшая коробочка с подарком. Скромно, но со вкусом.
Чонгук берёт Чимина за руку, переплетая их пальцы. Гладит большим чужие костяшки и пальцы и тянет Чимина в сторону пирса, ко входу в парк развлечений.
— Глаза завязывать я тебе не стал, это банально, и тут так шумно, что несложно было бы догадаться, где мы. Идём, нам туда, — указывает пальцем на огромное колесо, к которому они постепенно приближаются, идя по освещённому пирсу мимо разных аттракционов и зон с играми.
У Чимина сердце из груди готово вот-вот выпрыгнуть. Он крепче сжимает руку Чонгука, чтобы хоть немного заземлиться и совсем не улететь. Дурацкое состояние, близкое к наркотической эйфории. И плакать хочется, что Чонгук всё-таки своё обещание не забыл и исполнил. И смеяться, потому что у дураков мысли сходятся. И Хосока, этого паршивца, расцеловать в обе щеки за то, что не умеет держать язык за зубами. Чимин медленно выдыхает, с трудом призывая себя к спокойствию, и льнёт ближе к плечу Чонгука, заодно пряча от него своё лицо, которое откровенно хреново контролирует.
— Это то, о чём я думаю? — спрашивает он, понизив голос, чтобы не выдать волнение; шепчет Чонгуку почти на ухо и, как ни странно, без подтекста. — Мы идём на колесо?
Он хочет получить подтверждение своей догадке. Убедиться наверняка. Боже. Он ведь сделает это, да? Он ведь не передумает, пока они туда дойдут? Нечто лишнее в нём постоянно о себе напоминает, намекая, что было бы неплохо от этого избавиться, чтобы остаток вечера прошёл спокойно. Но сделать это он может и в общественном туалете после, а не в кабинке с Чонгуком. Не струсить бы в самый ответственный момент. И Чимину, чёрт возьми, всё ещё боязно, хоть и страшно хочется узнать реакцию Чонгука. Лишь бы тот после такой поездки на колесе обозрения не уплыл от него, судорожно гребя на доске, на другой конец света…
— Именно на него, — широко улыбается Чонгук, обернувшись на Чимина. — Я тебе обещал поездку ночью. Ещё не совсем ночь, но уже очень красиво. Последние минуты заката, романтика, все дела, — играет бровями. Пока умалчивает о второй части своего обещания, чтобы не пугать Чимина: если тот к такому не готов, то они спокойно насладятся утопающим в горизонте солнцем и яркими огнями города.
— Надо было взять с собой Пикачу… Он наверняка соскучился по родным краям, — откровенно веселится Чимин, но держит «покер-фейс», и сразу получает щипок за рёбра, из-за которого его прорывает на громкий смех.
— Никакого Пикачу. Мало мне его из нашей кровати каждый раз выкидывать, — бурчит Чонгук, который уже сам не рад, что захотел тогда выиграть эту игрушку: у него такое чувство, что, когда его дома нет, Чимин обнимается с ней постоянно. Иначе как объяснить её перемещения из одной комнаты в другую? Один раз Чимин забыл Пикачу в ванной и услышал громкий мат, когда Чонгук, включив свет, увидел этого огромного желтого монстра, заставившего его вздрогнуть от неожиданности.
Они подходят всё ближе. У колеса уже собралась очередь из желающих прокатиться, но Чонгук смело их обходит и подходит к охраннику, показывая ему заранее купленные билеты. Их пропускают вне очереди, провожают к VIP-кабинке, и охранник любезно проводит короткий инструктаж по безопасности, показывает кнопки аварийного тормоза и открытия дверей. Мужчина настоятельно рекомендует избежать расшатывания и напоминает Чонгуку, что, согласно его билетам, в их распоряжении двойной круг колеса, а по завершении первого двери открываются автоматически, поэтому VIP-кабинки оборудованы внутренней блокировкой.
Когда наконец все рекомендации и предостережения озвучены, охранник нажимает специальный рычажок снаружи кабины, и её двери тут же распахиваются.
— Приятной поездки, — говорит мужчина и смотрит так, будто что-то знает, отчего у Чимина внезапно бегут мурашки, а Чонгук едва не краснеет.
Чонгук пропускает Чимина вперёд, потому что внутри кабинки ещё один сюрприз-подарок, и он хочет, чтобы Чимин его увидел первым.
На мягком сиденье лежит огромный, красиво оформленный букет, внутри которого аккуратно выглядывает узкая чёрная коробочка с серебристой ленточкой. Чимин застывает на пару секунд. Боже… Всё даже хуже, чем он предполагал. Чонгук захотел подарить ему романтический вечер, а он, блять, как маньяк, всё думает о темноте и кустах… Чимин, как во сне, заходит в кабинку, уговаривая себя вдохнуть, выдохнуть и расслабиться. Но хрен сделаешь это, когда они окажутся заперты на полчаса в этом тесном пространстве вместе с одурительно пахнущими цветами…
Чонгук заходит следом и закрывает двери изнутри: незачем кому-то лишний раз на них пялиться, хочется поскорее остаться наедине. Может, тогда он, наконец, перестанет нервничать и хоть немного расслабится?
— Это, конечно, не Картье, но, надеюсь, тебе пойдёт, — нервно кусает губы, глядя на то, как Чимин разглядывает подарок, достав коробочку из букета и открыв её. Внутри на щёлковой чёрной подкладке, переливаясь похожим на каплю росы прозрачным камнем, лежит подвеска — изящная, ажурная, сделанная в виде круга, внутрь которого заключена морская волна, заходящая на солнечный диск, расходящийся лучами.
Дыхание перехватывает: от всех воспоминаний, которые нахлынывают мгновенно, стоит Чимину вспомнить, сколько раз они с Чонгуком видели, как закатное солнце просвечивает сквозь стенку поднимающейся, растущей волны — эти переливающиеся цвета похожи на магию, которую не описать словами. Но каким-то образом этот кулон будто концентрирует все эти ощущения в себе.
Чимин как раз оборачивается, чтобы что-то сказать, хоть ещё и не знает, что и как ему выразить свой восторг. Но в этот момент кабинка приходит в движение. От неожиданности он теряет равновесие и в последний момент успевает схватиться за Чонгука. Зря. От того, как тот близко, в голову ударяет моментально, как от стакана крепкого алкоголя на пустой желудок.
— Хочешь, чтобы я носил это и думал о тебе? Я и так думаю о тебе постоянно, — шепчет Чимин, не выронив коробочку, прижав её инстинктивно к груди. Так сильно пахнет свежими цветами. И от Чонгука пахнет так вкусно… — Оденешь?
Вернув себе равновесие, Чимин отпускает предплечье Чонгука и поворачивается к нему спиной. Опускает голову, слегка поведя плечами, чтобы рубашка сползла ниже по спине, открывая целиком шею и начало узора чёрных лун. Достаёт из коробочки подвеску на тонкой цепочке. Он не носил ничего, кроме часов и запонок, но точно знает, что это украшение будет носить постоянно и ни за что не снимет. Чимин никогда так не радовался чему-то материальному: ему так приятно получить этот подарок от Чонгука, будто наконец он может потрогать его любовь, почувствовать её ощущение на коже, когда Чонгук, расстегнув замок, не с первой попытки, потому что руки перестают слушаться от волнения, аккуратно застёгивает цепочку на его шее. Чимин берёт кулон в руку и рассматривает его снова. Ему нравится. Очень нравится.
И снова не может повернуться к Чонгуку лицом, чтобы сказать ему об этом: сейчас сам Чонгук не позволяет ему, обнимая со спины, прижимаясь горячими губами к доверчиво обнажённой шее, пуская толпы мурашек вниз вдоль позвоночника.
— Ты мой океан, — говорит Чонгук, вкладывая много смысла и значения в этот образ, точно зная, что Чимин поймёт: он понимает его лучше, чем кто-либо другой.
Чимин резко выдыхает, сжимая подвеску в кулаке, уговаривая себя терпеть, быть мужиком, попытаться до последнего сохранить образ святой невинности, лишь бы не дать Чонгуку понять, что у Чимина на него и этот вечер были совсем другие планы.
— Если ты продолжишь… — хрипло и низко выдыхает он, как предостережение или скорее даже угрозу. А сам, в противоречие своим словам, закрывает глаза и склоняет голову на бок, открывая Чонгуку лучший доступ, позволяя ему проложить дорожку из поцелуев дальше, а сам крепко хватает его свободной рукой за татуированное предплечье. И надо что-то сказать, желательно приличное, поблагодарить за сюрприз и такие красивые подарки, но голова не соображает. Хочется просто расслабленно откинуться назад, положить голову Чонгуку на плечо, закрыть глаза и растаять в его жарких объятиях. Что Чимин и делает, отчаянно надеясь на то, что сможет удержаться на краю бездны и не сорваться к чёртовой матери, опошлив весь романтический настрой.
— То что? — горячий шёпот прямо в шею, за ухом. А ладони Чонгука всё крепче впиваются пальцами в талию. Держать себя в руках невыносимо: Чимин такой красивый, сексуальный, желанный, податливый, его, весь его, но если Чимин сейчас же даст ему понять, что не готов к чему-то большему в подобном месте, то Чонгук немедленно прекратит. Сложно, чертовски сложно, но он сможет себя пересилить, не мальчишка ведь уже и далеко не озабоченный. Может, совсем чуть-чуть и только с Чимином.
Но Чимин не отказывает, не отстраняется и не просит притормозить, а потому Чонгук позволяет себе немного больше, словно бы прощупывая почву, насколько далеко ему позволено зайти. Он аккуратно, почти еле ощутимо отодвигает пальцами ворот рубашки, спуская его слегка с одного плеча, и тут же накрывает медовую, бархатную кожу губами. Целует мягко, медленно поднимаясь к уху. И всё сильнее хочется скользнуть ладонью, лежащей на животе Чимина, под рубашку, но спереди она заправлена за пояс джинсов, а Чонгук всё ещё ждёт позволения на более решительные действия. В их распоряжении полчаса, и проведут они их так, как захочется Чимину, даже если ограничатся поцелуями и рассматриванием ночного Лос-Анджелеса.
Чимин с трудом, но собирается с мыслями и ответом:
— А то пробудишь во мне демона, и я сожру тебя, — жарко выдыхает он Чонгуку на ухо, повернув к нему голову, и ловит губами его холодные сережки вместе с мочкой уха. Он сам, не дожидаясь, когда Чонгук перейдёт к активным действиям, накрывает его ладонь своей и двигает вниз, к ремню, проскальзывая под и чуть втягивая живот. Сладко стонет Чонгуку прямо на ухо, не выпуская его изо рта, когда чувствует его горячие пальцы на своей коже, уже под рубашкой.
Он никогда не замечал за собой эксгибиционистских наклонностей. И хотя он знает, что окна в кабинке абсолютно непроницаемы, сам-то он прекрасно видит собравшихся внизу людей, от которых они едва отдалились. И это заставляет его испытать неловкое, щекочущее волнение от того, что они тут с Чонгуком вытворяют… Вернее, только собираются. Ещё бы быть уверенным наверняка, как Чонгук отреагирует, когда спустит с него джинсы и обнаружит… Чимин не удерживается и, выпустив обмусоленное ухо, кусает Чонгука за горячую шею, а сам бесстыже и провокационно упирается задницей в чужой пах, надавливая и притираясь, точно зная, как Чонгука завести… в те дебри, куда они ещё не ходили.
— Я уже давно готов быть съеденным, — Чонгук получил своё разрешение, когда Чимин сам опустил его ладонь ниже и завёл под рубашку, а сейчас ещё и так откровенно вжимается в него. Чонгук не теряет времени, проскальзывая ладонью по горячей коже живота вниз, сразу к ремню. — У нас мало времени, — констатирует тот факт, что с долгой прелюдией придётся попрощаться, хоть он страшно любит изводить Чимина своими поцелуями и прикосновениями, пока тот едва не рычит, требуя большего. — Главное, сильно не раскачивать кабинку, — напоминает и тут же, расстегнув ремень Чимина, пробирается сразу под бельё и сжимает уже потвердевший, возбуждённый член, слыша чужой обрывистый стон на ухо.
— Значит… — уже задыхаясь, шепчет Чимин. — Ты всё-таки запомнил… тот разговор… М-м-м, — он закусывает губу, пытаясь сдержать рвущуюся наружу дурную улыбку. Всё-таки они с Чонгуком одного поля ягоды — и это так приятно радует и греет душу. Но портить ему сюрприз раньше времени Чимин не станет. Теперь он не боится узнать результат своей очередной провокации, а, напротив, с нетерпением ждёт этого момента. А с такой скоростью он наступит очень быстро.
Чонгук и правда иногда чувствует себя животным, потому что удержаться, чтобы не прикусить кожу на шее Чимина, не может. У него будто случается помутнение рассудка, и все его действия исключительно инстинктивные. Очередной короткий стон и чужое вздрагивание тела, и Чонгук уже тянет Чиминовы джинсы ниже, спуская не сильно, лишь для собственного удобства. Это возбуждает ещё больше — азарт от того, что они буквально на людях и у них ограничено время. Одно извращение на двоих. Но что-то подсказывает, что VIP-кабинки с внутренней блокировкой дверей созданы отнюдь не для приватного созерцания пейзажей.
Чонгук не глядя лезет в задний карман своих джинсов и достаёт оттуда бумажник, в котором хранит на всякий, подобный, случай несколько одноразовых блистеров со смазкой. Придерживает один зубами, пока его руки заняты своим ремнём и молнией. Освобождается от неприятного давления грубой ткани, спустив джинсы с бельём чуть ниже ягодиц, чтобы потом было удобно и быстро натянуть всё обратно. Он уже готов разорвать зубами пакетик со смазкой, на автомате ведёт рукой по мягкой и упругой округлости задницы Чимина, сжимая чуть пальцы, и в последний момент замечает то, чего увидеть точно не ожидал. А Чимин интуитивно, уловив эту заминку, чуть выгибается и больше открывается перед Чонгуком, оттянув выше подол рубашки, чтобы полностью оголить свой зад. И от картины перед ним у Чонгука почти выпадает несчастный блистер изо рта.
Чонгук в лёгком ступоре от неожиданности, ещё до конца не понимает, но от возбуждения в мгновение закладывает уши. Чимин с анальной пробкой — она маленькая, чёрная, так идеально смотрится на фоне его белой кожи и аппетитной, крепкой задницы. Лучше, чем в любом порно. Чёрт возьми, каков Пак Чимин хитрец! Молчал всё это время. Как давно она в нём? Боже, от одной только мысли, что давно и прочно, у Чонгука, кажется, сейчас кровь пойдёт носом.
Они ещё ни разу ни с чем не игрались, не использовали никакие игрушки, и после того неудачного предложения Чонгука он больше о подобном ни разу не заикался, боясь снова оказаться непонятым. Теперь ему нужно рассмотреть всё получше, запомнить, намертво высечь этот образ на подкорках сознания. Он отходит на шаг назад, убирает изо рта пакетик с лубрикантом и застывает, разглядывая Чимина в этой позе, в своей рубашке, со спущенными джинсами и, Господи помилуй, пробкой. Они раньше никогда таким не занимались, но у Чонгука нестерпимое желание запечатлеть это на камеру: невообразимо шикарный вид на искрящийся ночной Лос-Анджелес и полуобнаженного Чимина в кабинке колеса обозрения с анальной пробкой в заднице. Как бы не сдохнуть только от этого.
— Эм… — никак не может собрать мысли в кучу и заставить язык поворачиваться. Держит блистер со смазкой в пальцах, так её и не успев раскрыть. — Я… э… ты знал? Ты знал, куда мы пойдём? Или это какое-то необъяснимое, слишком подозрительное совпадение? — прочищает горло и возвращается к Чимину, прислоняясь так близко, упираясь своим стояком тому между ягодиц, чтобы прочувствовать наверняка, что ему это не кажется. — Чёрт… — сдавленно шипит, убеждаясь, что всё определённо точно реально.
Чимин имел возможность любоваться охреневающим в хорошем смысле Чонгуком через плечо, давая ему столько времени, сколько нужно, чтобы рассмотреть всё в малейших деталях и осознать в полной мере. Не торопил его, даже если очень хотелось: то ли начать задницей вилять, то ли дать прямые устные указания. Но Чонгук уже вернулся к нему, справившись с шоковым состоянием, и Чимин тут же подставляется: у него от перевозбуждения уже мозги в желе.
— Может, это ты умеешь читать мои мысли? Я только загадал желание, а ты его уже исполнил, — сипло смеётся он, не выдавая своего болтливого информатора, хотя Чонгук наверняка об этом догадается сам, когда вернёт себе возможность анализировать. — Тебе нравится? — Чимин переключает всё его внимание на себя и быстро облизывает губы. — Хочешь… её достать?
Чимин точно знает, что хочет. А ещё из практики знает, что, если Чонгук окончательно сорвётся, устоять под его напором на ногах будет очень сложно, так что лучше заранее побеспокоиться о своей устойчивости. Накрыв блуждающие по его телу руки Чонгука своими, Чимин утягивает его за собой, сделав несколько шагов до сиденья — как приятно, что в VIP-кабинке они с мягкой обивкой, а не деревянные. Джинсы приходится спустить к щиколоткам: снимать их и обувь нет ни времени, ни резона. И то, что Чимин оказывается ими стреножен, Чонгука только ещё больше заводит. Особенно когда тот становится коленями на сиденье и наклоняется вперед, к спинке и стеклу, прогибаясь в пояснице и открывая ещё более восхитительный вид на свою накачанную задницу — на его левой ягодице не до конца сошёл синяк, оставшийся после смачного укуса Чонгука.
Устроившись с максимальным комфортом на сиденье, Чимин с лукавой улыбкой оборачивается на Чонгука через плечо. У Чонгука лицо такое, будто он вообще уже ничего не соображает, но хватает он Чимина за оголённые бёдра очень решительно и крепко, почти до красных следов на коже.
— Ты ведь знаешь, что ты мой лучший подарок? — урчит Чимин, возбуждаясь ещё больше от того, как властно Чонгук обращается с его телом. И, как они уже тоже выяснили на практике, контролируемые грубость и резкость, как укусы и шлепки, только заставляют мазохиста Чимина ещё громче стонать, сильнее течь и кончать быстрее.
— Из-за тебя я заработаю сердечный приступ в таком молодом возрасте, — быстро фыркает Чонгук. — Но, Господи Боже, ты такой охренительный, — снова берёт в зубы блистер со смазкой и одной рукой тянется к округлому торчащему концу пробки. Вытягивать не спешит, не может отказать себе в удовольствии немного поиграть, время позволяет: он настолько возбуждён, что боится кончить сразу же, как войдёт. И даже если так и случится, он сделает всё возможное, чтобы доставить Чимину удовольствие вовремя.
Чонгук слегка прокручивает пробку, слыша Чиминов резкий выдох: слишком чувствительно, Чимин с ней успел сродниться. Чонгук тянет пробку на себя и задерживает ненадолго, растянув кольцо мышц широкой её частью. Довольно мычит, держа в зубах пакетик. Он действительно уже не соображает, полностью поглощённый происходящим, что едва слышит сдавленный чужой стон и буквально мольбу. Они обязательно поиграют с пробкой ещё не один раз. Сейчас не так много времени, как хотелось бы, поэтому Чонгук всё же вынимает пробку с характерным звуком и совсем себя не контролирует, шлепая по упругой ягодице, видя, как Чимин непроизвольно сжимается. Сдержаться было выше его сил.
— И даже извиняться не буду, — бросает и разрывает наспех пакетик, выдавливая сразу на уже готовое кольцо мышц и оставляя немного, чтобы размазать по стволу своего члена.
Не медлит и не даёт Чимину и шанса на какой-либо ответ или, возможно, возмущение. Сразу же входит, проскальзывая почти до упора, и крепко сжимает кожу на бёдрах Чимина, не сдержав собственного стона. Чимин вторит ему, уронив голову вниз и вцепившись в изголовье сиденья: чёрт, он хотел этого так долго, что даже не обращает внимания на лёгкое жжение. Ему всё нравится. И то, что эта проклятая пробка наконец не в нём. И то, что в нём Чонгук, который совершенно не думает как-то себя тормозить и сдерживать — и это как раз то, на что Чимин рассчитывал и что желал получить.
— Фак! — срывается с губ Чонгука, и тот почти сразу набирает темп, не в силах терпеть: время идёт на секунды, сердце колотится, как заведённое, а тело готово его подвести, грозясь сорваться и кончить вот уже сейчас.
Чонгук едва контролирует свои движения, упорно стараясь не нарушать предостережение насчёт раскачивания кабинки, а потому укладывает ладонь Чимину на плечо и слегка тянет на себя, чтобы тот вытянул руки и они немного сменили угол. Чимин послушно подстраивается, не соображая, что Чонгук от него хочет и зачем, но чутко реагируя на малейшие его касания. Он не трогает себя, точно зная, что ему хватит пары движений, и оттягивает этот момент, насколько может: хочет в полной мере насладиться Чонгуком, его членом и этой безудержной долбёжкой, от которой срывается дыхание и вспыхивают искры перед глазами. Где-то краем сознания он фиксирует красоту пейзажа за окном, но почти сразу закрывает глаза.
— Гу-ука-а… — бессвязно начинает стонать его имя, снова и снова, между прерывистыми стонами, которые становятся громче, как и звуки смачных шлепков голых тел друг о друга и хлюпающей смазки. Чимин сжимает пальцы сильнее. Ещё пара секунд в таком темпе — и он разлетится на молекулы.
У Чонгука планка уехала уже давно, как только он увидел эту пробку. Сознание вязкое, уши закладывает, а внизу живота всё огнём горит и стягивается спазмом. Он упирается лбом Чимину между лопаток, дышит так быстро, задыхается буквально и на ощупь шарит рукой, в районе живота Чимина, пытаясь собрать эту грёбаную рубашку и добраться до его члена. Если бы он соображал лучше и чуть больше контролировал своё тело, он бы справился с этим быстрее, но он словно в бреду и матерится неразборчиво, возмущаясь на мешающую ему вещь. Но наконец достигает своей цели, крепко перехватывая чужой член. Несколько несдержанных движений ладонью, и Чимин громко стонет, весь сжимается, кончая Чонгуку в кулак. А у Чонгука искры из глаз, потому что Чимин сдавил его внутри, и в последний момент, словно прострелом, бьёт в голову мысль, что в него нельзя. Не сейчас.
Чонгук грубо толкается ещё несколько раз, почти с болезненными стоном-рыком выходит из Чимина и изливается тому на копчик, промахиваясь немного и попадая и на поясницу. Дышит загнанно и почти виснет на Чимине. Силы будто в одно мгновение его покидают, а сознание начинает потихоньку твердеть. Он хрипло смеётся, покашливая из-за пересохшего горла в Чиминову спину.
— Я весь грязный, — чувствует, как по вискам бегут влажные дорожки пота, стекая на щёки. В одной руке он крепко сжимает чужую сперму, а другая испачкана собственной, вперемешку с остатками лубриканта. — Поможешь одеться? У меня есть пара влажных салфеток в бумажнике. Мы, кажется, уже второй круг наворачиваем, скоро время закончится, — говорит, но на самом деле не уверен в этом: он точно за этим всем не следил и вообще потерял счёт времени, но лучше подготовиться заранее, чем светить голым задом на весь парк развлечений. И хорошо бы только задом.
— Я сейчас могу тебе только помочь раздеться… — слышит он задушенный шёпот в ответ. Чимин ни жив ни мёртв. Тело он своё чувствует, но с переменным успехом. И сил заставить себя шевелиться нет, хоть впахивал всё это время не он. — Боже… — Чимин только во время секса это произносит, из чего можно сделать уверенный вывод, что молится он исключительно на одного человека — который сейчас прислонился к нему сзади, жарко дыша в загривок.
У Чимина уходит полминуты, не меньше, чтобы заставить себя открыть глаза и выпрямиться. Чонгук тоже двигается неохотно, освобождая ему пространство для манёвра, и Чимин неловко слезает с сиденья, прихватив с него Чонгуков бумажник. Открывает его и не сразу находит нужные ему белые пакетики: мозг всё ещё соображает очень туго, а глазам сложно сфокусироваться, потому что тело требует долгожданного расслабления. Всё же находит, что надо, открывает одну салфетку и протягивает Чонгуку. Пока тот вытирает обе руки, Чимин открывает вторую и поворачивается к Чонгуку спиной.
— С меня тоже сотри следы преступления, — протягивает салфетку через плечо.
— Это самое сладкое преступление в моей жизни. Готов стать преступником на постоянной основе, — посмеиваясь, говорит Чонгук, а голос хрипит, вибрирует. Понижен до такой степени, что у Чимина невольно вновь мурашки бегут по телу.
Чонгук аккуратно вытирает всё до последней капли и не удерживается от поцелуя в оголённую поясницу. Словно финальный, завершающий штрих, подпись автора. Чимин резко выдыхает: если бы не ограниченность во времени, чёрта с два он бы дал Чонгуку так легко отделаться после этого контрольного в голову. Тот сам его подсадил на иглу римминга, так что Чимин ничего не знает: Чонгук его развратил, пусть теперь отдувается.
Чтобы не грохнуться, запутавшись в джинсах, Чимин натягивает их на себя трясущимися руками, а потом уже приводит в порядок Чонгука, пока тот прячет уже грязные салфетки обратно в их пакетики. Оборачивает салфеткой пробку и убирает её в карман, а Чимин отчаянно пытается снова не возбудиться: Чонгук всё ещё такой разгоряченный и взмыленный, что у Чимина предательски коленки подкашиваются и снова тянет внизу живота. И внутри катастрофически чего-то не хватает. И речь не о пробке.
— Знаешь, я уже боюсь думать, что мы учудим на мой юбилей. Если, конечно, такими темпами до него доживём, — выдыхает Чимин и коротко целует Чонгука в горячие губы, беря ещё одну небольшую паузу, чтобы окончательно прийти в себя и собраться с мыслями.
Чимин сам не знает, сколько у них времени, но догадывается посмотреть в окно. Кабинка идёт наверх, уже преодолев где-то одну треть последнего круга. Чимин выдыхает с облегчением: оставшиеся минут десять в запасе точно им нужны. Он смеётся от осознания той дичи, которую они тут натворили, словно сорвавшиеся с цепи безрассудные подростки, и утыкается лицом в плечо Чонгука. Блин, Чимину двадцать девять. Что он делает вообще? Реально уехал.
— Это всё ты виноват… — бормочет он, не желая от причины своего тотального помешательства отлипать.
Чонгук лишь хмыкает на эти слова, потому что с ним всё то же самое. Это Чимин виноват в том, что он буквально звереет и слетает с катушек, когда Чимин рядом, и катастрофически не может себя контролировать. У Чимина удивительная способность срывать Чону все предохранители и выводить все его механизмы из строя. Но он от этого получает самый настоящий кайф, потому что это по-настоящему, ярко и так, что хочется плакать от разрывающих эмоций.
— Мы можем сделать это традицией на твой день рождения, — шепчет куда-то в волосы, уложив ладонь Чимину на шею и легко массируя, расслабляя.
— Тогда мы точно доломаем эту кабинку к чёртовой матери. Хорошо, что у меня есть в заначке баблишко, чтобы расплатиться за все наши шалости.
Чимин проверяет сиденье, чтобы там ничего не оставить, и совершает фатальную ошибку, наклонившись, чтобы протереть пол от пары слетевших капель то ли спермы, то ли смазки. Чонгук не может просто стоять и смотреть на соблазнительно обтянутый джинсами крепкий зад Чимина, особенно ещё помня о том, как имел его всего каких-то пару минут назад. И бессовестный Чонгук снова его хватает за бёдра.
— Чон Чонгук! — возмущается Чимин, едва равновесие не потеряв, когда его дёргают назад и фиксируют. — Если у меня опять встанет, я тебе клянусь, до моего следующего дня рождения ты не доживешь — я с тебя живого точно не слезу… Чонгу-у-ук, — страдальчески стонет, сдаваясь, потому что Чонгук снова тычется ему носом в шею сзади, прижавшись к нему сверху. — Надо было тебе эту чёртову кабинку на всю ночь снять… — бормочет.
— Когда время ограничено, так экстремальнее, — смеясь Чимину в волосы, отвечает Чонгук. — И теперь мы знаем, что можем легко уложиться всего в пятнадцать минут. При большом желании, — сжимает Чимина за талию. — Это не мой день рождения, но я чувствую себя именинником, — Чонгук перехватывает Чимина обеими руками и крепко обнимает со спины, укладывая свой подбородок ему на плечо. — Тут правда очень красиво, — смотрит на мерцающий город. — На самом деле, я не очень хорош в подарках и сюрпризах, поэтому я страшно нервничал, и не считая всего блядства, которым мы тут сейчас занимались, не хочу говорить «оскверняли», уверен, это уже сделали до нас, и не раз, надеюсь, тебе понравилось?!
— Фу, — морщится Чимин. Не может теперь без содрогания смотреть на сиденье, которое трогал голыми руками. И даже знание о том, что тут всё тщательно моют и дезинфицируют, VIP-сервис как никак, не избавляет его от фантомной чесотки. Срочно хочется в душ и мочалку пожёстче, потому что одних влажных салфеток явно не достаточно.
Но Чимин лишь вздыхает, смиряясь с положением дел, и заводит руку за голову, чтобы погладить Чонгука по волосам, приласкав.
— Не считая этого знания, которое ты только что озвучил, а я бы хотел забыть, всё чудесно. Мне всё нравится, очень. И твой подарок. И ты, конечно же, — поворачивает голову и нежно целует Чонгука в щёку, надолго задержав губы. — Это мой самый лучший день рождения за последние двадцать три года, — шепчет.
Говорит правду. Он плохо помнит свои дни рождения, когда мама была ещё жива, но зато у него есть целый архив фотографий и видеосъёмок. Он выглядел счастливым. А теперь вновь чувствует себя таким — и всё благодаря Чонгуку, в чьих объятиях так тепло и приятно.
— Я люблю тебя, — тихо, почти на выдохе, и целует Чонгука уже не в щёку, а в уголок губ. Кладёт обе руки поверх его, прижимая ближе к своему животу. Хочет запомнить эти мгновения в мельчайших подробностях, навсегда запечатлев в своей памяти. Не хочет выбираться из объятий Чонгука, даже когда кабинка медленно, но неумолимо спускается вниз, заканчивая второй круг.
— И я тебя люблю, — Чонгук также растворяется в этом моменте. По телу расползается приятная нега, хочется, чтобы время остановилось в этом самом моменте. С Чимином невозможно приятно и комфортно, несмотря на его, на первый взгляд, жёсткий и до одури властный характер. В руках Чонгука он становится мягче, нежнее, теплее. И Чонгук эгоистично наслаждается тем, что всё это только рядом с ним, только для него одного. Он никогда и не думал, что, оказывается, жадный до такого.
Они не успевают заметить, как колесо останавливается, и в заблокированные двери кабинки деликатно стучат, намекая, что пора выходить. Но вечер на этом не заканчивается, они могут завершить его так, как захочется Чимину. Вся ночь в их распоряжении. И вообще вся жизнь, которую они хотят провести вместе.
А Чимин хочет только одного: держать Чонгука за руку и не выпускать никогда.
***
Чонгук потирает ладонью шею, разминая мышцы от усталости. Тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Сегодня в университете был достаточно насыщенный день, большую часть пар заняла практика и подготовка к проектированию дипломной работы под чутким руководством его куратора: он доволен Чонгуком и не устаёт хвалить его, также не забывая упомянуть и Юнги, который вместе с Чонгуком одни из лучших на своём потоке. Кстати о Юнги. Чонгук бросает беглый взгляд на часы, вспомнив, что они договорились встретиться после того, как Чонгук закончит. Сам Юнги также занят подготовкой своего проекта, но, чтобы не путаться и не мешать друг другу, они с Чонгуком создали график, по каким днями они приходят на консультации, чтобы у каждого было достаточно времени на работу с курсовой и обсуждение её деталей с куратором: им и ещё нескольким студентам с потока достался один профессор. Чонгук складывает все чертежи в большую папку, кое-что сворачивает и прячет в тубус, вешая это всё на плечо. Прощается с куратором и устало плетётся по коридору. Неспешно спускается по лестнице на первый этаж, в главный холл. Растирает переносицу пальцами, сняв с неё очки: глаза чертовски устали. Волосы стянуты в маленький хвост на затылке, но несколько прядей чёлки всё же спадают на лицо. Чонгук возвращает на нос очки и видит у самого выхода из здания Юнги, ждущего его после окончания занятий. У того тоже вид слегка потрёпанный: последний курс архитектурного буквально высасывает все соки, а то и душу. — Давно ждёшь? — спрашивает Чонгук, подойдя ближе. — Нет, пару минут. Как проект, всё нормально? — интересуется Юнги и также поправляет на носу очки. Со стороны они оба сейчас выглядят, как заядлые ботаники, но не обязательно быть глупым, чтобы быть сексуальным, так ведь?! Красивый, а вдобавок ещё и умный мужчина — двойной оргазм. — Давай перекусим где-то, я сейчас сдохну от голода, — жалобно стонет Чонгук. — Хорошо, скажу Хо, чтобы подхватил меня оттуда, где будем есть, — Юнги достаёт телефон и быстро печатает сообщение. Чонгук лишь улыбается, глядя на друга, который, сам того не замечая, буквально светится, когда речь заходит о его парне. Наконец Юнги сдался и перестал отрицать, что они с Хосоком в отношениях. И у них всё же всё серьёзно. — Кстати, — вдруг говорит Юнги, не отрываясь от телефона, пока они идут по кампусу. — Я знаю, вы трахались на колесе обозрения. Хочу знать, ну и как? — вопрос в лоб на мгновение погружает Чонгука в ступор, но он давит смешок на выдохе и отвечает: — А что, хочешь попробовать? — хитро сужает взгляд. — Может, и хочу, — бросает Юнги и вздёргивает подбородок, словно подросток, которого берут на «слабо». — Хосок твой — трепло, — беззлобно констатирует Чонгук. — Ладно тебе, так он и Мин-е проговорился, — смеётся, но зла не держит, на самом деле даже готов сказать «спасибо»: благодаря Хосоку день рождения Чимина прошёл куда круче и горячее, чем мог бы в ином случае. — У него язык, как помело, согласен, но он им хорошо не только треплется. И ты не ответил, — настаивает на своём Юнги. — Ну-у-у… — протягивает Чонгук. — Советую запастись игрушками, — бросает намёк, который Юнги не сразу понимает, а потом, когда до него доходит, сужает и без того лисий взгляд, улыбаясь как-то слишком подозрительно. — А вообще, это было блядски охренительно! — иного, более приличного описания Чонгуку не приходит в голову, потому что это так и было, чего греха таить. Стесняться тут нечего. Рассказывать все подробности Чонгук, конечно же, не собирается: эгоистично оставит это для себя одного. Но парочку советов всё же даёт другу, если тот тоже решил получить незабываемые впечатления. Они спокойно обедают в ближайшей закусочной, договариваясь сегодня к вечеру выйти поплавать и покатать на сёрфах, сбросить напряжение и слегка развеять мозги перед очередной предстоящей тяжёлой неделей в универе. Хосок забирает Юнги, как и обещал. Через Чонгука передаёт привет Чимину, который, как обычно, уплыл в работе и весь день игнорирует его звонки. Хосок снова пытается напроситься в гости, чтобы всё-таки отметить день рождения друга всем вместе, хоть и задним числом, на что Юнги в очередной раз закатывает глаза и делает вид настоящего мученика: Хосок ему ныл несколько дней о том, что его грандиозные планы на день рождения Чимина провалились с треском. И порой Чонгуку кажется, что Хо попросту ревнует Чимина к нему, но это всё проявляется не в грубой форме, а в какой-то очень забавной и даже милой, отчего хочется только рассмеяться. По возвращении домой Чонгук и правда застаёт Чимина за работой: тот сидит на диване, сосредоточенно смотря в экран ноутбука, стоящего на кофейном столике, и сверяясь периодически со своими распечатками и документами, которыми он обложен со всех сторон. Когда Чонгук один раз имел неосторожность нарушить эту хаотичную последовательность, попробовав занять краешек дивана, отхватил сразу. И Чимин ему ещё потом долго припоминал, как он полчаса потратил, пытаясь найти нужные бумаги. Сейчас воспоминания об этом вызывают лишь улыбку: Чимин такой милый, когда ворчит и изображает непоколебимую суровость, а сам при первой же возможности лезет потом под руку, как бесцеремонный и своенравный кот, и требует любви и ласки. Чонгук сбрасывает папку и тубус на банкетку в прихожей и, разувшись, идёт в гостиную, чтобы сразу свернуть на кухню и сделать себе кофе. Он не кричит о том, что вернулся: не хочет отвлекать Чимина от работы, тот всё равно настолько в неё погружен, что, даже скажи Чонгук что-то из ряда вон выходящее, Чимин либо не заметит, либо не вникая и невпопад согласно кивнёт головой. У них уже появилось негласное правило за время недолгой совместной жизни, что, независимо от того, какой день недели, сколько у Чонгука было пар или у Чимина работы, вечера они стабильно проводят вместе, отложив любые свои дела на потом. Абсолютно неважно, каким будет этот вечер: будь то просто совместный ленивый просмотр кино вразвалочку на диване или же очередной краш-тест их огромной кровати в спальне. Иногда они могут совсем уж впасть в детство, вкусно поесть, прибухнуть и подурачиться, смеясь до коликов в животе. Поэтому сейчас Чонгук молча проходит мимо дивана, огибая его позади, чтобы не отсвечивать . Но останавливается и нежно, приветственно целует Чимина сначала в его любимую родинку на шее сзади, в обрамлении татуировки серповидного полумесяца, а после и в щёку. Получает в ответ улыбку и лёгкое поглаживание по волосам, а после ощутимее — по шее: Чимин настолько сосредоточен на экране, что даже не говорит ничего. Но Чонгуку это и не нужно. С улыбкой он тихо отстраняется и вновь пропадает где-то в недрах огромной квартиры. — Я пойду с Юнги посёрфить. Надо мозги проветрить. Вернусь к ужину, — вернувшись в гостиную, сообщает Чонгук Чимину, который уже не так поглощён бумажной волокитой и даже отлип от ноута. Но сразу прилип к кофемашине: его, как задолбавшуюся пчелу-труженицу, привлёк запах уже приготовленного Чонгуком напитка. — Хорошо, давай. Сегодня и правда какой-то дурной день, — соглашается Чимин. Он правда старается закончить все свои текущие дела как можно скорее, но постоянно происходит какая-то фигня: то с подрядчиком проблемы, то с логистикой, то, чёрт бы её побрал, платёжной системой. Ему бы вместо кофе выпить успокоительное. — Люблю тебя, — Чонгук возвращает себе внимание Чимина, подойдя к нему и притянув к себе. Мягко целует его в горчащие от крепкого кофе губы, задерживая поцелуй на подольше. Он соскучился, но ему правда надо немного освободить голову, как и Чимину покончить, наконец, на сегодня с работой, чтобы, как обычно, вечером утонуть друг в друге. — И я тебя. Не задерживайся, — просит Чимин и чмокает ещё раз любимые губы напоследок. И, конечно же, не отказывает себе в удовольствии хлопнуть Чонгука по крепкой заднице на удачу. — Слушаюсь, папочка, — уже вошедшая в привычку у Чонгука шутка, на которую Чимин всегда реагирует одинаково. И это Чонгука только ещё больше раззадоривает. — Никакого тебе фильма вечером, паршивец! — беззлобно фыркнув, выкрикивает Чимин удаляющемуся Чонгуку в спину и сужает взгляд до хитрого прищура, пристрастившись обратно к своему кофеиновому допингу. — Без проблем, тогда снимем своё кино, в постели. Давно хотел попробовать! — ответный крик из прихожей, и следом хлопок входной двери. — Вот же мелкий засранец, — сам себе бубнит Чимин, но не может совладать с довольной улыбкой, даже прикусив нижнюю губу. Но тут же тяжёло вздыхает, вспомнив о ноуте, который его ждёт, и собирается с остатками сил и силой воли для последнего, финального рывка. Предвкушая скорое возвращение Чонгука и то, чем они займутся. Дорога занимает минимум времени: машин почти нет. Юнги уже ждёт Чонгука на побережье, у очередного сикрет-спота, который обнаружил не так давно: уж больно любит он исследовать берег, а ещё максимально наслаждаться их покатушками наедине, когда не надо «бороться» с кем-либо за волну. А им обоим сейчас именно это и нужно: просто спокойно посёрфить в своё удовольствие. И, по правде, им обоим хватает и пары часов, чтобы выдохнуться. Но они улыбаются от приятной усталости, когда переодеваются из гидрокостюмов в свою обычную одежду. — Как же я люблю воду, — бормочет Юнги, запрокинув голову назад и заглаживая обеими руками мокрые рыжие волосы. — Да. Давно мы вот так вместе не катались. Когда ты только успеваешь находить такие места? — Пока ты продавливаешь с Паком матрасы, я провожу время с пользой, — смеётся. — Ой, молчал бы. Будто вы с Хосоком такие целомудренные. Кто-то, кажется, хотел на колесе попробовать не только покататься. Не знаешь, кто это? — наиграно хмурится Чонгук, словно пытается припомнить, кто бы это мог быть. Юнги стойко игнорирует подкол, но улыбки сдержать не может. — Давайте на днях уже встретимся все вместе, или тебе придётся помогать мне избавляться от трупа, — глядит измученными глазами на Чонгука. — Всё так плохо? — не может удержаться от смеха Чонгук. — Да я придушить его уже готов, — снова взрывается возмущением Юнги, который своего парня, кажется, может хаять и в хвост и в гриву без устали и перерывов. — Сегодня почти рука дёрнулась вцепиться ему в глотку в машине, как только мы отъехали от закусочной. Опять завёл свою шарманку, что его лучший друг его больше не любит. Молю. Или я убью его, или твоего Чимина, чтобы решить эту проблему раз и навсегда. Выбирай, — использует последний рычаг давления. Чонгук, естественно, не воспринимает угрозу всерьёз, но соглашается — исключительно из жалости к другу. Хочется сочувственно похлопать того по плечу, но знает, что сразу же за это огребёт. Они расходятся в хорошем настроении: такси за Юнги уже приехало, и он уезжает первым. Чонгук довольно и расслабленно улыбается, утопая ногами в песке, пока идёт к своей машине — их общему уже ставшему семейным внедорожнику. Первое время ему было непривычно ездить на таком большом автомобиле, но он быстро втянулся, оценив все его преимущества и перелести. И понял, почему Чимин продал свою навороченную спортивную тачку, а внедорожник оставил. В него и доска со свистом входит и даже не одна; и заднее сиденье раскладывается в двуспальную кровать; и ручник надёжный — сколько машину ни раскачивай изнутри, она стоит, как вкопанная, и, наверное, лучше сейчас не вспоминать, что они с Чимином в ней творили и сколько раз. В выходные они вырываются на короткие поездки в красивые места штата, иногда снимают номер, а иногда ночуют прямо в машине под звёздами. Благо, автомобиль такого уровня комфорта, что стал для них в самом деле вторым домом на колёсах. Припаркованное в тени деревьев авто уже приветственно мигает ему фарами и открывает багажник, когда Чонгук снимает его с сигнализации и нажимает соответствующую кнопку. Представляет, что каких-то минут двадцать — и он дома, где его ждёт Чимин, весь такой домашний и уютный, что так сложно сдержаться и не затискать его до смерти. Чонгук не успевает среагировать: он слышит быстрый топот пары ног позади, будто его кто-то догоняет, и только пробует обернуться, как ему прилетает в голову удар такой силы, что моментально вырубает его. Периодически включаясь, он понимает, что его, схватив под руки, волокут куда-то, но едва ли в состоянии переставлять ноги, которых почти не чувствует, лишь ощущает сильный дискомфорт в плечах. Голова, как ни странно, не болит, но держать её ровно тоже не получается: в глазах то и дело темнеет, а в заложенных ушах не стихает шум. А стоит ему попытаться рыпнуться, как сразу прилетает под дых. Кашляя и задыхаясь от спазма в груди, он падает на колени — этот процесс ускоряют, толкнув его в спину, и он едва успевает подставить хотя бы одну руку, чтобы не упасть лицом в землю. Держится второй за живот — кажется, будто весь кишечник готов выйти через рот. Вот же сука, удар поставлен профессионально… Продышавшись, Чонгук наконец фокусирует взгляд на женской обуви перед собой. Медленно поднимает взгляд вверх по ногам, ловя дежавю. Но Чиа не в купальнике, а в летнем платье, широкополой шляпе и всё тех же солнцезащитных очках. Когда она снимает их, встречая его взгляд, Чонгук невольно вздрагивает: от того, насколько она похожа на Чимина, будто они одно лицо. Это и жутко, и почему-то больно. Чиа долго молчит, изучая его, и её лицо так по-Чиминову совершенно ничего не выражает. Но взгляд тёмный и тяжелый, до боли знакомый. Когда Чонгук пробует подняться на ноги, его грубо толкают обратно. Позади него стоят двое внушительных габаритов суровых верзил, которые могут ему все кости переломать, если он не станет слушаться или надумает что-нибудь учудить. — Не могу понять, что он нашёл в тебе, кроме твоего смазливого лица и тела, — наконец произносит Чиа. Высокомерно, почти презрительно глядит на Чонгука сверху вниз, словно он не больше, чем омерзительного вида насекомое, об которое даже подошву дизайнерских туфель пачкать не хочется. — Я думала, у него с тобой интрижка, которая закончится через пару ночей, как ты ему надоешь, но… — она хмурит брови, поджимая пухлые губы. Чимин тоже так делает, когда недоволен. — Всё зашло слишком далеко. Что бы между вами ни было, я хочу, чтобы ты это закончил. Ты понял? Расстанься с ним и просто исчезни. Чтобы больше мы тебя не видели. Это твой последний шанс. Чонгуку хватает наглости рассмеяться на эти нелепые требования. Он не боится Чиа, единственное, чего он по-настоящему боится — что Чимин его разлюбит. А потому пусть эта сучка делает, что хочет: он никогда добровольно на такое не согласится. Чиа хочет замарать руки аж настолько? Пускай, пусть даже убьёт его, но она никогда не дождётся того, о чём просит. И даже если Чонгука в самом деле сегодня убьют, он останется верен себе и своим чувствам к Чимину. И пусть эта стерва хоть захлебнётся собственной желчью. Чонгук поднимает глаза на ту, что так похожа на его любимого мужчину, но она даже понятия не имеет, насколько они разные: если бы не внешность, Чонгук никогда бы не подумал, что они вообще родственники. — Ты дура, если думаешь, что я соглашусь на это, — выплёвывает слова, прекрасно понимая, чем они ему обернутся, но он не будет молчать. — Между нами то, чего тебе, очевидно, никогда не познать, а потому мне искренне тебя жаль. И можешь хоть убить меня здесь, но в этой жизни не всё принадлежит тебе и не всё можно купить за деньги. Любовь ты не купишь, сколько бы не отдала. Поэтому иди на хрен, — давит гадкую, насмешливую улыбку окровавленными губами, и сопровождает свои слова соответствующим жестом среднего пальца. Может быть, он груб, каким не должен быть по отношению к девушке, но это не та ситуация и не та девушка, к которой у него могло бы возникнуть элементарное уважение. Чиа достаточно одного взгляда на свою охрану, чтобы та незамедлительно пришла в движение. Если слов Чонгук не понимает и по-хорошему сдаться не хочет, она заставит его иначе — выбьет из него всю дурь и собьёт его спесь. И только когда, словив пару мощных ударов ногами, Чонгук харкает кровью, Чиа делает жест остановиться. Её люди тут же слушаются и отступают. У Чонгука уходят последние силы на то, чтобы вновь поднять себя с земли. Он сплёвывает скопившуюся во рту кровь и тяжело дышит. И когда поднимает вновь голову на Чиа, в его взгляде совершенно ничего не меняется. Он бросает ей вызов, и она его принимает. — Я пустила тебя в свой дом, — её голос дрожит от ледяной ярости, и она делает полшага вперёд. Наступает на пальцы руки, которой Чонгук опирается о землю, удерживая своё агонизирующее от боли тело в сидячем положении, и давит. Слышит его стон, который он не может сдержать, и с особым садистским удовольствием ещё и проворачивает острую шпильку. — Была щедра и добра к тебе. Но ты отверг меня, отмахнулся, будто я назойливая муха. Ладно, я спустила тебе это с рук, позволила брату замять дело. Зря, конечно. Но ты. Ты пошёл дальше. Ты зашёл слишком далеко. Ты посмел забрать у меня моего брата. Этого я не прощу тебе. Никогда. Ты разрушил мою семью. А я уничтожу тебя. На что Чонгук только ухмыляется разбитыми губами и в этот раз слевывает кровь прямо на дорогущую, лакированную туфлю. Чиа отскакивает от него, как от прокажённого: на её лице смесь ужаса и отвращения. А у Чонгука нет сил, чтобы даже сказать что-то едкое в ответ. Его ответ всё равно останется прежним. Он от Чимина не откажется, даже если его ебанутая сестрица решит его прикончить. — Ублюдок, — шипит она. — Жалкая уличная псина, надо было от тебя давно избавиться. Ладно, — она будто успокаивает саму себя, стараясь не смотреть на кровь на своей обуви, от которой её мутит. — Я поняла тебя. Будем считать, что свой шанс ты просрал. Второго не будет. Она разворачивается и собирается уйти, но её останавливает один из охранников: — Госпожа, что делать с ним? — они так и не получили указаний. Чиа оборачивается через плечо, уже надев обратно солнцезащитные очки. Смотрит со снисхождением на Чонгука, не испытывая к нему ни грамма жалости, только пренебрежение, будто он не человек и не живое существо вовсе, а всего-лишь вещь, которую всегда можно выбросить и купить новую. — Хочу, чтобы он мучился. Чтобы он за всё ответил. И понял свою ошибку, — отрезает она и, подумав, добавляет: — А если случайно сдохнет, так ему и надо. И уходит, оставив Чонгука на растерзание своей охране. Она подождёт их в машине, где наконец сотрёт с себя эту отвратительную кровь. Охрана приходит спустя какое-то время. На их одежде кровь, и Чиа испытывает мрачное удовлетворение от их несколько потрёпанного и запыхавшегося вида. — Ну? — спрашивает она. — Он отключился, — докладывает один из охранников, садясь за руль. — Оклемается, только если очень везучий. И Чонгук действительно везучий, потому что у охраны Чиа мозгов явно больше, чем у их хозяйки, которую они вынуждены слушаться. Понимая, чем им светит за его убийство, они избили его, но даже не до полусмерти. И если бы Чонгук в самый неподходящий момент не дёрнулся, ему бы и по голове не прилетело, из-за чего он и потерял сознание. Добивать его охранники не стали: сделали, что требовалось, для галочки, и ушли. Неизвестно, сколько уходит времени, прежде чем Чонгук приходит в себя, с трудом открывая уже отёкшие глаза. Лежит на каменистой земле, чувствуя щекой острую крошку. Пытается глубоко вдохнуть, но лёгкие режет, словно в них миллион крошечных стеклянных осколков, в рот залетает пыль, а рёбра грозятся вот-вот лопнуть. Он помогает себе руками, отталкиваясь от земли из последних сил. Кое-как садится на колени и сразу же рефлекторно хватается за бок, который огнём горит и ноет так, словно кожа сейчас порвётся и все внутренности окажутся на земле, уродливо растекаясь кровавым месивом. Снова чувствует вибрацию в заднем кармане джинсов, которую ощущал и тогда, когда ещё был в сознании и старался максимально сгруппировать тело от хаотичных увесистых ударов ног. И не сразу соображает, что это телефон. А потом, когда сознание чуть крепнет, вообще удивляется, как гаджет остался целым. Ему требуется минут пятнадцать, чтобы немного отойти и отдышаться перед финальным рывком. Он доползает до машины, припаркованной на обочине, и, выдохнувшись, сползает по ней спиной, наконец ощущая хоть какую-то опору. Голова болит так сильно, что больно даже думать. Чонгук хрипит от простреливающей боли в рёбрах, морщится и стирает тыльной стороной ладони кровь с подбородка, которая течёт и из разбитой губы, и из носа, пачкая белую футболку. Вот же блядство… Очередная вибрация звонящего телефона в заднем кармане джинсов, но ответить он по-прежнему не может. Сначала не мог ответить на звонок, потому что получил смачный хук справа прямо по лицу, после потому что пытался прийти в себя и отдышаться; потом и вовсе потому что отключился и чудом остался жив, а сейчас, сидя на заднице на земле, облокотившись спиной на колесо внедорожника, он просто не знает, что сказать: Чимин по голосу, если он у Чонгука вообще есть, моментально догадается, что что-то случилось, а Чонгук не хочет, чтобы тот нервничал раньше времени. И так всю душу из него вытрясет, когда Чонгук вернётся таким «очаровашкой» домой. Чонгук одновременно не хочет и не знает, как сказать Чимину, что автором сего великолепия на его лице и теле является его сестра. Конечно же, не своими руками, но Чимин это и так поймёт — и факта это не изменит. Чонгук не боится Чиа и тем более брошенных ею слов обиженной и оскорблённой, безнаказанной и избалованной сучки, но он страшно не хочет продолжать возиться в этом болоте и тем более, чтобы в нём вяз и Чимин, поэтому постарается что-то придумать для него, какую-то годную отмазку, лишь бы прокатило. А потому он не отвечает на очередной звонок, глядя на экран, на котором расплывается имя звонящего контакта: «Любимый», и просто ждёт, когда телефон перестанет вибрировать и вгонять его в панику. Ему нужно ещё чуть-чуть времени, чтобы подумать, что сказать, а ещё окончательно прийти в себя и сесть за руль, чтобы доехать домой и не расхерачить по дороге внедорожник. Кали с её встроенным автопилотом сейчас бы очень пригодилась. Чонгук открывает сообщения и быстро печатает короткое «скоро буду дома» в ответ на многочисленные пропущенные звонки от Чимина. И видит один даже от Юнги, а после блокирует телефон и откладывает в сторону на асфальт. Рёбра болят, ноют и пульсируют челюсть и голова, по которой пришлось несколько безжалостных ударов. И будь это всё немного иначе, не так подло со спины, Чонгук бы, может, и сумел изначально дать достойный отпор, банально успеть убежать и запрыгнуть в машину, и не пришлось бы сейчас терпеть подступающую к горлу тошноту. Но всё вышло так, как вышло: он был сразу дезориентирован и, как минимум, сбит с толку. Он морщится от неприятного железного привкуса во рту: из носа уже не так сильно течёт, а вот губа продолжает кровить. Ему нужно домой. В больницу нельзя, потому что хрен ему поверят, что он «упал с лестницы», или ещё в какую-нибудь чушь подобного рода. Начнутся лишние вопросы, на которые он не сможет ответить даже Чимину, но больше ехать ему некуда: Юнги не так давно перебрался жить к Хосоку, а тот, как балалайка бесструнная, сдаст Чонгука с потрохами Чимину, у которого возникнет ещё больше вопросов, а с ними и проблем. Нет уж. Он поедет домой, придумает по дороге какую-нибудь чушь, что подрался с пьяным бомжом, например, или рыцарски вступился за беззащитную девушку, к которой приставали какие-то отморозки… прокатило бы только. Чонгук мычит, болезненно морщась, берёт в руки телефон и кое-как поднимается с асфальта, держась за кузов внедорожника и оставляя на белом лакокрасочном покрытии кровавые следы. Ну, вроде блевать не собирается, уже хорошо. Голова раскалывается, но до дома не так далеко. Надо продержаться совсем чуть-чуть, а потом стойко выдержать напор Чимина и допрос с пристрастием — и можно в кроватку. У Чонгука уходит чуть больше получаса на дорогу, он не спешит, потому что реакция у него сейчас немного заторможена, и только аварии ему не хватало. Хотя… это бы отмело сразу все ненужные вопросы и оправдало бы его пожёванное состояние. Может, всё-таки?.. Нет, глупости. Он не будет намеренно портить любимую машину Чимина, лишь бы тот не узнал, как всё было на самом деле. Выкрутится, не страшно. В дом заходит тихо, максимально оттягивая момент неминуемого апокалипсиса. Он страшно не хочет врать, но и правду рассказывать тоже: во-первых, это снова грёбаные проблемы, разборки и выяснения семейных отношений; а во-вторых, он не хочет чувствовать себя тем, кто прибежал и нажаловался на своих обидчиков, будучи не в состоянии сам постоять за себя. Может, это и гордость, но это его проблемы, как-нибудь разберётся.***
Время ужинать, а Чонгука всё нет. Чимин сначала не хочет ему звонить, потому что каждый день работает над собой, своими собственническими установками и вытекающими из них нелицеприятными последствиями, со своими страхами, ревностью, неуверенностью и обидами, не имеющими под собой никаких оснований. Чимин учится не обесценивать свои эмоции, а проживать их. Ему это даётся нелегко, но он не намерен прекращать, потому что точно знает: как только захочет надеть на Чонгука ошейник, затянуть его потуже и взяться за поводок покрепче, рано или поздно тот или вырвется и убежит, или закономерно выплеснет на него весь пережитый стресс в форме неконтролируемой агрессии. Чимин не хочет, чтобы их история имела такой печальный конец. И поэтому пресекает любые попытки со своей стороны и даже мысли начать тотально контролировать Чонгука и его жизнь. Но проходит ещё час, Чонгук не звонит, чтобы предупредить его, что задерживается, и Чимин начинает нервничать. Набирает ему. Снова и снова. В ответ — тишина. Звонки проходят, а потом автоматически сбрасываются, когда истекает время соединения. Чонгук не отвечает, и на него это совсем не похоже. И переживания Чимина доходят до той критической отметки, когда он уже готов включить систему интеграции с автомобилем на своём телефоне, найти его местоположение через спутниковую связь и незамедлительно выехать, где бы Чонгук сейчас ни находился. И с кем бы он ни был. Потому что, очевидно, не с Юнги. Хосок позвонил ему полчаса назад, чтобы сообщить радостную новость: мальчишнику быть, и деваться Чимину некуда, потому что Чонгук дал добро. Хосок уже кучу мест присмотрел, где бы они могли вчетвером затусить и как следует оторваться, не забыв, конечно же, выпить за здоровье именинника. И задним фоном шли едкие комментарии Юнги касаемо всех предложенных авантюр. Юнги уже как час был дома, что Хосок подтвердил, когда Чимин его якобы невзначай спросил, давно ли тот вернулся. Да, они сёрфили с Чонгуком, и по идее тот уже должен был десять раз вернуться домой — ему ехать ближе, чем Юнги тащиться к Хосоку на другой конец города по всем вечерним пробкам. И когда Чимин повесил трубку, вновь оставшись один на один со своими навязчивыми образами, он больше не мог отделаться от мысли, что Чонгук не просто на океане задержался, а конкретно с кем-то. Почему-то вариант, где Чонгук случайно утонул, Чимин даже не рассматривает. Зато вспоминает всех этих студентов, с которыми Чонгук сталкивается каждый божий день в университете, и не может отрицать вероятность того, что среди них мог найтись человек, который способен переключить на себя внимание Чонгука, хотел тот того или нет. Есть вещи, которые людям не подвластны — их остаётся только принять и учиться с ними жить. Чимин со своей жгучей, удушающей, невыносимой ревностью жить не хочет — ему хочется просто пойти и застрелиться. И он в самом деле идёт в спальню. Достаёт из-под кровати металлический кейс, в который сложил своё оружие, когда покидал отчий дом. Открывает кодовый замок, но крышку не поднимает, только сильнее сжимает пальцы на гладком и холодном металле корпуса кейса. Медленно выдыхает и роняет вниз гудящую голову, позволяя ей наполниться болезненными картинками: как Чонгук, его Чонгук, сейчас где-то, вероятно, на пляже или уже в номере отеля, с другим мужчиной, и Чимин точно знает, что это не женщина. Может быть, это такой же молодой и красивый парень, горячий и ненасытный, и им вдвоём очень, очень хорошо, что Чонгук не только забыл придумать алиби, почему задержится или вовсе не вернётся домой ночевать, но и выключить телефон, который много времени надоедал ему постоянными звонками. Стоит Чимину всё это представить, как руки так и чешутся взять ствол, зарядить полную обойму, прихватив с собой ещё одну, и… Дальше он себя обрывает. Оставляет кейс в изножье кровати и возвращается в гостиную. Мечется по ней кругами и из угла в угол, стараясь совладать со своими эмоциями и справиться с нарастающей яростью. Лучше ему успокоиться до того, как Чонгук соизволит вернуться, иначе Чимин реально может сорваться, не став даже слушать его жалких попыток оправдаться. Он ведь говорил. Просил. Чёрт возьми, он сразу сказал: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Он готов принять то, что у Чонгука появился другой, кто нужен и интересен ему больше, чем Чимин. Он готов его отпустить, живым и невредимым, и даже пожелать счастья, со слезами и комом в горле, но от чистого сердца. Чимин не желает Чонгуку зла — и никогда не пожелает, даже если тот ему воткнёт нож в спину. Но Чимин ведь просил его этого не делать. Достаточно сказать правду. Всё. И это автоматически снимает с них обоих все обязательства друг перед другом. Потому что они больше друг другу никто. И каждый волен делать, что пожелает и с кем пожелает. Разве не такой была изначальная договорённость? Тогда какого чёрта Чонгук творит?! Почему он так с ним поступает?! — Зараза! — Чимин вымещает злость на ни в чём не повинной межкомнатной двери — ему нужно как угодно выплеснуть свои злость и негатив, чтобы не сойти с ума. И в тот момент, когда он уже реально готов взять с собой пистолет, снять каршеринг, чтобы поехать искать свою машину, а с ней и Чонгука, его телефон оживает от входящего сообщения. Чимин тут же бежит к нему. Берёт трясущимися, непослушными руками: пальцы онемели от ударов, на содранных костяшках выступила кровь. Чонгук прислал ему сообщение, не ответив ни на один звонок и даже не перезвонив. «скоро буду дома». Чимин перечитывает несколько раз. Смысл не меняется, но в голове не укладывается. Будь Чонгук на парах, Чимин бы не придал его ответу значения: он ведь понимает, что во время учебы отвечать на звонки не всегда возможно и уместно, поэтому беспокоит Чонгука только в крайних случаях. Но Чонгук не в университете, не на практике, не на подработке. Он увидел все пропущенные звонки от Чимина и снизошёл только до того, чтобы прислать три слова. Без объяснений. И Чимин с этим вынужденно соглашается. Хорошо. Это уже стопроцентно не телефонный разговор. Они поговорят лично, с глазу на глаз, здесь, дома. Расставят все точки над «i», раз и навсегда. Чимин себя раньше времени не накручивает, наоборот, успокаивает свой потревоженный ум бездумным созерцанием ночного города, пока стоит у панорамного окна. Не знает, сколько проходит времени, когда слышит щелчок при открытии входной двери. На миг прислоняется горячим лбом к холодному стеклу, устало закрывая глаза. Нет смысла оттягивать момент неизбежного. Перед смертью не надышишься — и в его случае это звучит, как проклятье всей его жизни, потому что он тонул дважды, один раз с клинической смертью. А теперь тонет снова. Пытается вдохнуть, но воздуха нет, и все внутренности стягивает холодом. Он знает, что умрёт. Он это чувствует. Ему просто не хватает смелости повернуться и посмотреть в лицо своей смерти. И поэтому у Чонгука появляется время, чтобы разуться, раздеться, собраться с мыслями. Основной свет в гостиной погашен, горят только тусклые лампочки по периметру в режиме вечерней подсветки, и всё же он сразу находит взглядом Чимина: его тёмный, тонкий силуэт на фоне мерцающего городскими огнями окна. Считывает напряжение в его прямой спине и скрещенных на груди руках. И Чимин игнорирует его приход до последнего: уговаривает себя не вцепляться Чонгуку в глотку сразу, как увидит. Хотя, вероятней, одного взгляда на него будет достаточно, чтобы сесть на пол и начать безудержно рыдать от боли, с которой он уже не справляется. Его нервная система на пределе. — Прости… я не сдержал обещание, — хрипло и неуверенно говорит Чонгук, не в силах проигнорировать состояние Чимина и вместо этого быстренько смыться в ванную, чтобы хотя бы смыть с лица потёки уже засохшей крови. Его белая футболка выглядит отвратительно, а подбородок… будто ему не разбили губу и не повредили сосуды в носу, а он буквально живьём сожрал кого-то, как каннибал. Он не видел себя в зеркале и не хочет, но приблизительно представляет, как выглядит, а потому подходить к Чимину не рискует… не хочет пугать. Тот наконец поворачивается к нему лицом. Слышит странное, непривычное звучание голоса, которое, как тумблер, разом выключает все переживания, включая аналитическую часть мозга, и Чимин начинает судорожно обрабатывать всю доступную информацию. — Где ты был? — спрашивает Чимин напряжённо. Плохо различает в полумраке черты лица Гука, но видит, что тот стоит не прямо, как-то косо и наклонившись, и держится одной рукой за живот. И этот его голос… И что с футболкой? Чонгук уходил в белой, и она осталась белой, судя по рукавам, но едва не до пояса чёрная. — Что произошло? Чимин стремительно оказывается рядом, преодолев по неверным, искаженным ощущениям Чонгука десятки метров за доли секунды. Чонгуку показалось, он моргнул, а Чимин уже здесь, прямо перед ним, бьёт рукой по выключателю, включая яркий свет, который сразу режет по глазам. Чонгук их закрывает, пропуская те секунды, что длится осознание Чимина — и он не контролирует выражение своего лица. Но быстро берёт себя в руки. Теряться и паниковать не про него в любой, даже самой критической ситуации. И когда Чонгук снова смотрит на него, Чимин уже быстро и технично осматривает его. Он не врач, но у него достаточно опыта, и личного в том числе, чтобы оценить степень повреждений и решить, везти Чона в больницу или нет; есть угроза для его жизни, особенно в перспективе развития осложнений, или в этот раз отделается синяками и лёгким испугом. — Идти можешь? — зачем-то спрашивает, хотя Чонгук же самостоятельно как-то сюда дошёл, верно? — Давай помогу. Он подбирается под его свободную руку, которой тот не держится за рёбра, и забирает на себя часть его веса, облегчая передвижение и необходимость координировать положение тела в пространстве. Медленно, шаг за шагом, они успешно добираются до ванной. Чимин помогает Чонгуку сесть на кушетку, и тот выдыхает, потому что наконец может откинуться на стену и перестать контролировать каждый свой шаг, лишь бы не потерять равновесие или сознание и не грохнуться, получив дополнительные травмы. Чимин сразу открывает зеркальный шкафчик, хватая оттуда всё необходимое для оказания первой помощи. Раскладывает на ванной стойке, смачивает теплой водой полотенце, закатывает рукава водолазки. Ему нужно смыть с Чонгука уже запекшуюся кровь, чтобы оценить весь масштаб катастрофы. Он не задаёт вопросов. Не требует рассказать всё в мельчайших подробностях. Видит, что Чонгуку тяжело дышать, не то что говорить, а потому старается его минимально тревожить. Начинает с лица, придерживая Чонгука под подбородком, помогая ему держать голову. При этом выдаёт ровно ноль эмоций: взгляд спокойный и сосредоточенный, никаких ужаса, паники, жалости и чего бы то ни было ещё. Накроет его, как всегда, позже, а пока у него есть достаточно времени, чтобы сделать всё оперативно и чётко. — Зубы хоть целы? — спрашивает то ли в шутку, то ли всерьёз, видя, что Чонгук начинает отключаться, а ему важно, чтобы тот оставался в сознании. Он убеждается, что кости черепа точно на месте, а вот с носом уже сложнее: он сильно отёк, как и глаза с рассечённой бровью, и дышать Чонгуку приходится через рот. Могло быть и хуже — чего только Чимин на спаррингах ни насмотрелся. Ему тоже нос ломали — до сих пор горбинка осталась. Неприятно, но не смертельно. — Не красавец, но жить будешь, — говорит он, закончив с осмотром лица, но не тратит время на то, чтобы обработать раны и приложить лёд: его волнуют рёбра и другие внутренние органы. Так что он берётся за ножницы и безжалостно режет футболку на Чонгуке надвое — её всё равно выбрасывать, белую от кровищи не отстираешь. — Убери руку, — просит, осторожно беря Чонгука за запястье и уводя его руку в сторону. Знает, что сделает ему больно, но выбора нет: ему нужно пропальпировать воспалённые ткани, чтобы почувствовать смещение костей, если они есть. Кожа под его пальцами раскалённая, Чонгук стонет, честно стараясь терпеть, и совсем не ждёт, что на очередном судорожном вздохе почувствует на своих губах чужие, мягкие и тёплые. Чимин коротко и легко целует его, не мешая дышать, не задевая повреждённую слизистую и уж тем более не брезгуя кровью. Наконец заканчивает свою пытку, убедившись, что рёбра на месте, а вот наливающиеся гематомы на животе его правда беспокоят. Будь это внутреннее кровотечение, Чонгук бы так долго не протянул, но и без разрыва селезёнки прогнозы так себе. — Давай поедем в больницу, — просит. Если бы Чонгук был адекватным и не имел весомых причин не обращаться за профессиональной помощью, он бы точно сразу поехал в травмпункт, а не притащился домой. И Чимин готов к тому, что придётся спорить, а то и использовать физическую силу, чтобы дотащить Чонгука до машины и отвезти в больницу. — Ты выглядишь реально хреново. Уверен, чувствуешь себя ещё хуже. И не надо говорить мне, что тот, с кем ты подрался, выглядит ещё хуже. Поехали. Пожалуйста, — добавляет тише, присев перед ним на корточки, чтобы видеть лицо и попытаться перехватить плохо фокусирующийся взгляд: голову держать прямо Чонгук уже не может. Организм израсходовал все свои силы для финального рывка, и адреналин в крови, который помогал двигаться и притуплял боль, уже не помогает. Чимин много раз через это проходил. Забавно, что он осознанно получал серьёзные травмы, прекрасно зная о последствиях, но как раз ради них он калечил себя и терпел адскую боль. Потому что наконец чувствовал себя живым. Потому что имел объективную причину не работать. Потому что его все оставляли в покое, кроме, разве только, Хосока, который иногда в шутку жалуется, что это не из-за мелирования у него волосы седые, а из-за адреналинового наркомана Чимина и его бесчеловечных боёв не на жизнь, а на смерть. — Нет. Не надо в больницу, — наконец подаёт голос Чонгук. Он еле ворочает языком, хочется уже лечь в мягкость кровати и забыть наконец-то о том, что с ним произошло. Максимально не хочется снова думать об этой истеричной суке, которая, к сожалению, сестра Чимина. Семью не выбирают — и в случае Паков это слишком ярко ощущается. — Не упрямься, ты же не маленький, Гук-а, — говорит Чимин и мягко сжимает чужое колено. Убедившись перед этим, что оно цело. — Обещаю держать тебя за руку и защищать от всех недобросовестных и страшных дядек и тётек в белых халатах. — У меня нет сил ни на анализы, ни на осмотры, ни на ответы… — больше не продолжает, ещё кое-как соображая, что может оступиться, и назад пути не будет. Чимин точно его вывернет наизнанку, чтобы узнать, что всё же случилось. — Отлично, — Чимин старается не закипать, но ангельское терпение — не его добродетель. — Значит, кулаками махать или быть чьей-то отбивной у тебя силы есть и энтузиазма хоть отбавляй. А позаботиться о себе, о своём здоровье и не заставлять меня всю ночь бдить за твоим дыханием и состоянием — это, конечно, уже за гранью твоих возможностей, — он выдыхает, чувствуя, что его начинает нести, и пробует ещё раз: — Ты мне хотя бы скажешь, что произошло? — Ничего особенного, не бери в голову, — Чонгук снова кашляет и хватается за рёбра, едва не сгибаясь пополам от простреливающей боли. Кости целы, но мышцы и ткани точно повреждены. Блядство. — Чон Чонгук! — уже рыком. Чимин серьёзен, как никогда, потому что, глядя на Чонгука, у него внутри всё одновременно и кипит, и рвётся на части. Счастье того ублюдка, который Чонгука избил, что Чимина рядом не было. Одними сломанными костями он бы не отделался. — Не зли меня, ты знаешь, что я далёк от понятия «белый и пушистый», и я начинаю подходить к той грани, когда мне самому тебя хочется кончить, чтобы не мучался. — Просто нелепая драка с пьяным бомжом, — пытается улыбнуться, но разбитая губа тут же почти лопается снова, только-только затянувшись тонкой корочкой. Он сразу же облизывает пересохшие губы, и снова этот противный железный привкус. — Ни хера себе бомж! Судя по твоему виду, он либо Чак Норрис, либо терминатор, — язвит Чимин. Чёрт возьми, если бы он не слышал от Чонгука раньше истории о комнатных растениях и прочие его фантастически нелепые, но правдивые истории, он бы ему ни за что не поверил. И хотя разумом он понимает, что, вероятно, никакого бомжа, причем, исходя из плачевного состояния Чонгука, или бывшего боксера, или бойца, или спецназовца, не было, но сомневаться оснований нет. — Представляешь? Сам офигел, — пытается шутить, но выходит, мягко сказать, погано. — И что же вы с эти бомжом не поделили? Картонку? Скамейку? Голубей? — Чимин приподнимает одну бровь, выпрямляясь. Скрещивает руки на груди и пока что терпит весь этот цирк. Хочет дослушать этот бред до конца. Интересно, как сильно Чонгука всё-таки головой приложили? Он эту историю сочинил до или после? И вот тут Чонгук просчитался. Он совсем не подумал о причине. Надо было говорить, что защищал девушку. Вопросов было бы куда меньше и выглядело более убедительнее. Идиот. Чонгук молчит, не знает, что сказать, а мозг отказывается генерировать хоть что-то более-менее правдоподобное, потому что, ну правда, что бы он мог не поделить с бомжом, тем более пьяным? — Твою мать, Чонгук, — выдыхает Чимин, устав от этой тишины, и опускает руки и буквально, и фигурально. — Ты ведь обещал мне не врать, — не хочет усугублять ситуацию, но он пиздецки расстроен, и скрыть этого не может, сколько ни старается. — Зачем ты мне рассказываешь эти сказки? Почему не можешь прямо сказать, кто это с тобой сделал? Потому что я этого человека знаю, не так ли? Ты поэтому говорить не хочешь? Чёрт возьми, Чимин бьёт ниже пояса. Чонгук ведь не хотел врать, да и не хочет, но убеждает себя, что вынужден. Но Чимин сейчас соображает куда лучше его, а ещё проницателен до чёртиков. И, кажется, у Чонгука не осталось вариантов: придумывать другую ложь бессмысленно, не прокатит, да и выглядеть ещё более нелепо не хочется. Он тяжело вздыхает, бесится от того, что тело ломит и он испытывает сплошной дискомфорт, а ещё голова периодически кружится, будто он наглотался каких-то волшебных колёс, но действуют они совсем не так, как обещалось. — Это так важно? Всё уже случилось, — всё же пытается избежать прямого ответа в последний раз. — Конечно, это важно, — почти рычит Чимин, понизив голос, чтобы на бестолкового Чонгука не орать. Взрослый же уже мужик, зачем включил ребёнка?! — Ты пропадаешь чёрт знает где, приходишь домой весь избитый в фарш, и для меня, по-твоему, неважно, что случилось? Говори уже, иначе, серьёзно, я вытрясу из тебя последние мозги, Чон Чонгук. — Блять… — выплёвывает и пробует сесть ровнее. Как же раздражает то, что нет полного контроля над собственным телом. — Только не бесись, хорошо? — очень, очень глупая просьба. И в восьмидесяти процентах случаев она приводит как раз к обратному. И Чимин знает, что будет беситься — иначе Чонгук давно бы уже ему сказал, а не юлил и пытался слиться. И очень опрометчиво давать обещание, которое сложно будет сдержать, но иначе Чонгук ему точно ничего не расскажет. Поэтому Чимин делает глубокий вдох, медленно выдыхает и максимально спокойно отвечает: — Я не буду беситься. — Чиа, — наконец сдаётся Чонгук, запрокидывая голову назад и шумно выдыхая. — Не сама, конечно… С ней были… не знаю, наверное, её охрана… Честно, Чимин ждал и боялся, что Чонгук скажет об его отце. И его бы это не удивило. А вот то, что по итогу это оказалась его сестра… выбивает из колеи на долгие секунды, что Чимин молчит, оцепенев, пытаясь в полной мере осознать этот факт и как-то адекватно отреагировать. Но максимум, на который его хватает, — это не расхерачить руку о стену над головой Чонгука: он ударяет в неё несколько раз, пока не простреливает резкой болью, и это хоть немного, но помогает остудить гнев и переключиться. — Да что б её! — рявкает он, но больше стену не лупит: видел, как Чонгук дёрнулся, чтобы его остановить, а теперь зашёлся кашлем, переоценив свои возможности. — Эта дрянь… убью суку. Он вылетает из ванны раньше, чем Чонгук успевает хоть что-то сказать. Чимин знает, что не должен принимать поспешных решений не на холодную голову, потому что наверняка будет о них сожалеть. Но чем больше он об этом думает, представляя во всех деталях, что сделает со своей сестрой, тем меньше сомнений у него остаётся. Это его край — понимания, принятия, терпения, смирения и всей остальной херни, которой он давился всю свою сознательную жизнь. Хватит. Он многое спускал Чиа с рук, потому что она его сестра, ещё и близнец, и есть ли между ними сверхъестественная связь или нет, его это не остановит. В этот раз она ответит — за всё. Потому что трогать Чонгука он никому не позволит, особенно своей семье. Или они оставят их обоих в покое, или Чимин их прикончит. Чимин уже заряжает пистолет и ставит на предохранитель, сунув в задний карман штанов, но потом останавливается, потому что видит этого огромного, необъятного жёлтого покемона, улыбающегося ему глазами-щелочками из своего законного кресла. Вспоминает тот день, когда его случайно выиграл — и всё хорошее, что случилось с ним тогда. Он помнит, как подумал: «так вот что значит жить… оказывается, это так здорово». И это стало той искрой, которая помогла ему без колебаний и жалости сжечь свою прошлую жизнь дотла. Сейчас он тоже стоит перед выбором: сохранить то, что имеет; или потерять всё. Если он отправится домой и устроит там второй Колумбайн, то либо погибнет сам в стычке с охраной, либо закончит свой путь в тюрьме или сразу отправится на смертную казнь, потому что в Калифорнии её никто не отменял. Чимин устало трёт лицо руками. Голова гудит, как потревоженный улей — мыслей не разобрать, но от их давления вот-вот череп треснет. Чимин вспоминает о том, что Чонгуку сейчас в разы херовее, чем ему, и оставлять его одного так надолго неправильно. Он возвращается и сталкивается с Чонгуком практически в дверях: тому пришлось встать и отправиться за ним, потому что он боялся Чимина упустить или что тот в самом деле натворит глупостей. — Куда ты опять… — вздыхает Чимин утомлённо, будто непоседливого ребёнка не может успокоить и заставить посидеть на месте. Подхватывает Чонгука под руку и доводит до дивана — самое близкое, куда его можно усадить. — Я вызову врача на дом, — решает, доставая из заднего кармана не пистолет, а телефон. Не настаивает на том, чтобы поехать в больницу, потому что врачи приплетут полицию — и начнётся: освидетельствование, показания, открытие дела и расследование… В существование бомжа-супермена, конечно же, видавшие и не такое дерьмо полицейские не поверят. Чимин хочет решить с сестрой всё тихо, задним числом, действуя теми же методами, что и она. Но убивать он её не будет: сделает так, чтобы она даже под страхом смерти больше не посмела приближаться ни к нему, ни к Чонгуку. У него есть свои методы убеждения и воздействия. Чимин поворачивается к Чонгуку спиной, слушая гудки в телефоне, и идёт на кухню, принести ему воды и обезболивающие таблетки. Надо было сразу ему их дать. Хоть время позднее, его личный, блатной врач отвечает на вызов и после короткого разговора соглашается приехать. Чонгук, провожая Чимина взглядом, видит у него пистолет. И вспоминает все те обрывки разговоров, когда Чимин на полном серьёзе говорил, что может кого-то покалечить, а за Чонгука и вовсе убить — и это всегда воспринималось как фигура речи и сильное преувеличение. Но теперь становится абсолютно очевидно, что Чимин никогда не шутил. Они не говорили об этом. Чонгук никогда не спрашивал, потому что считал Чимина, конечно, не совсем безобидным, но достаточно социально адекватным и предсказуемым человеком, особенно на фоне его ебанутой сестрицы. Вероятно, он никогда не встречался с другой стороной Чимина, потому что не было поводов. Но теперь он есть. И Чонгук понятия не имеет, ни на что Чимин на самом деле способен, вспоминая о том, из какой он семьи и какой среды; ни о том, что тот собирается сделать. Знает только, что должен его остановить. Любой ценой. Чимин выглядит обманчиво спокойным. И, наверное, лучше было бы, если бы он бил стены и крушил всё вокруг, потому что его состояние очень похоже на гробовое затишье перед бурей — и когда она случится, это будет конец для них всех. Чимин присаживается рядом с Чонгуком на диван и отдаёт ему таблетки, а сам держит воду, собираясь ему помочь их запить, придерживая для него стакан. Чонгук послушно проглатывает обезболивающее, пока пытается угомонить рой вопросов в голове. По правде, хочется задать все и сразу, но для начала он всё же выбирает наиболее его интересующий и самый важный в данный момент: — Что ты задумал, Чимин? — хмурит брови и очень надеется на честный ответ. Да, он тоже раскололся не сразу, но в итоге сказал правду, и не только потому, что у них уговор: ложь остаётся ложью, даже если она во благо, и от неё точно так же паршиво внутри. — Не дури, пожалуйста! Оно того не стоит. Уверен, твоя сестра уже перебесилась. А я… — замолкает на мгновение. — Просто не среагировал вовремя, — звучит как-то жалко, но в этом есть правда. Чонгук уверен, что если бы не был таким уставшим, то и обернулся бы раньше, не пропустил бы столько ударов и обошёлся бы только парочкой ссадин и разбитой губой. Он не может похвастаться такими умениями, как у Чимина, но всё же он не нежный маменькин цветочек: на первых курсах он не раз влипал в драки, по разным причинам, начиная от расизма и ксенофобии до гомофобии. — Удивительно, как ты после всего ещё пытаешься её оправдать, — Чимин даже роняет смешок, не сдержавшись. Он выглядит уставшим: эти дикие американские горки от одних эмоций и переживаний к другим вымотали его вконец. — Я ничего не буду делать, даже пальцем её не трону, не волнуйся, — мягко говорит и гладит Чонгука по волосам, едва касаясь, будто пытается успокоить через ласковые прикосновения. — Но мне нужно с ней поговорить. Иначе она на этом не остановится, ты её не знаешь, а я да… Он откидывается на спинку дивана и прикрывает глаза. Сокджину ехать минут двадцать, если без пробок, но лучше бы он поторопился, потому что такими темпами откачивать ему придется не только Чонгука. — Прости, — глухо произносит Чимин, бездумно смотря в темный потолок. — Это я втянул тебя во всё это дерьмо… Наверное, стоило придерживаться изначального плана и держаться от тебя подальше… — Звучит обидно, — фыркает Чонгук рядом, надув губы. — Но ты меня ни во что не втягивал. Забыл? Это я первый в тебя втрескался и потом почти докатился до сталкерства, устроившись к вам садовником, — поворачивается через силу к Чимину всем корпусом и берёт того за руку. Почти шипит от боли в животе, но стойко терпит. — И даже если бы ты держался от меня подальше и никогда мне не ответил, я бы точно так же отказал твоей сестре и она всё равно взбесилась бы. Тогда я сейчас был бы в тюрьме, и на моей жизни стоял бы огромный крест. Так что не смей говорить, что это ты виноват и тем более извиняться. Извиняешься за то, что любишь меня? — и какого-то хрена голос вдруг дрожит, и хочется расплакаться. Так не должно быть. Никто не должен сожалеть о своих чувствах. — Во всём этом виноват только я! — Я никогда не буду извиняться и оправдываться за то, что люблю тебя, — жёстко произносит Чимин, на мгновение потеряв контроль и с силой сжав пальцы Чонгука, но тут же ослабляет хватку, чтобы не делать больно. Хватит с Чонгука на сегодня БДСМ-практик. — Ни перед кем и никогда. И если хоть ещё одна тварь посмеет тебя тронуть, она об этом пожалеет, — заканчивает с мрачной решимостью. Чиа ответит. Не обязательно избивать человека до полусмерти, чтобы заставить его страдать, молить о пощаде и дрожать в страхе. — Ты как? — спрашивает тихо, желая сменить тему: ни к чему накалять эмоции, с которыми и так сложно справиться, как и со всеми этими мрачными мыслями. Чимин поглаживает пальцы Чонгука, мысленно подгоняя Кима шустрее шевелить булками. Если бы тут кто-то кровью истекал, он бы приехал уже фиксировать время смерти, врач высшей категории, чтоб его. Пусть на чаевые за такой сервис не рассчитывает. — Терпимо, — хрипло отвечает Чонгук, стараясь абстрагироваться от физической боли. Он крепче впивается в чужую руку, словно боится, что Чимин всё-таки сорвётся куда-то, если Чонгук вдруг потеряет бдительность или ослабит хватку. И вроде бы Чимин сказал, что ничего криминального делать не собирается, но вопрос о пистолете Чонгука не отпускает. Да, он знает, что Чимин хорошо владеет оружием и что у него есть его та самая таинственная коллекция, которую Чонгуку ещё так и не довелось увидеть: как-то не было подходящего случая, да и забылось уже с тех пор. Это один из его пистолетов? Чонгук не может припомнить сейчас — голова адски раскалывается, — когда Чимин успел притащить своё оружие к ним в квартиру. Во время переезда ничего похожего он не замечал, хотя, если подумать, он понятия не имеет, как должна выглядеть подобная коллекция. И сколько же там стволов? От этих мыслей бежит холодок по загривку. Нет, он не боится Чимина, абсолютно. Но он теперь боится того, что тот может сделать, имея под рукой такой арсенал огнестрела. В голове в красках вспыхивают картинки недавно просмотренного ими фильма «Джон Уик» и хочется буквально перекреститься, резко ударившись в веру. В существование демонов Чонгук уже верит, осталось поверить и в ангелов… Ким Сокджин действительно ангел — прилетает к ним, чтобы их спасти, и хотя выглядит несколько помятым, потому что Чимин сорвал его в конце дежурства, его внеземной красоты это не отменяет. Чимину приходится отпустить руку Чонгука, пообещав ему, что он вернётся сразу, как откроет дверь и впустит Джина в квартиру: он заранее предупредил охрану на КПП о его приезде, чтобы те пустили его на парковку. Чимин не хочет терять ни минуты: может, у него это нервное и надуманное, но ему кажется, что Чонгуку становится хуже. — Кофе, — с порога отдаёт распоряжения Сокджин, разуваясь, затем вешая плащ, и Чимин сразу открывает ему дверь в ванную, чтобы тот мог вымыть руки и подготовиться. — Живой ещё? — В противном случае трупа было бы два, — усмехается Чимин, включив максимальное освещение в гостиной, и идёт делать кофе, когда Сокджин скрывается за дверью ванной. По дороге Чимин бросает быстрые взгляды на диван, в самом деле переживая, что Чонгука может накрыть в любой момент, но тот пока держится. Включив кофе-машину, Чимин спешит вернуться к Чонгуку, садится на диван рядом и вновь берёт его руку в свою. Сокджин подходит, огибает диван, чтобы бегло оценить состояние Чонгука и убедиться в том, что Чимин сильно приукрашивал действительность, сгущая краски. — Как давно обезболивающее принимал? — первое, о чём спрашивает Джин, включая фонарик. — После звонка тебе. Сокджин сверяется со временем, кивает и наконец Чонгуку представляется, когда худо-бедно тот фокусирует на нём взгляд. Бодро сообщает своё имя, специализацию хирурга и словно в шутку, а может и нет, добавляет, что он теперь в куда более надёжных, крепких мужских руках, чем в маленьких, коротких и бесполезных лапках Чимина. — Ладно, парень, давай посмотрим, так ли всё плохо, как кажется на первый взгляд. Сокджин ещё и оптимист — вообще сложно работать врачом без пофигизма. Он отпускает всякие шуточки, пока Чонгука осматривает: проверяет его зрачки на реакцию, ощупывает лимфоузлы на предмет воспалений, двигается от головы, которой уделяет больше всего времени, вниз, пока не доходит до бока. Пальпирует, чувствуя, как горит кожа даже сквозь тонкий слой латексных перчаток, и хмурится. — Я бы поставил дренаж во избежание скопления и загущения крови, — говорит он. — Не могу сказать, какая будет степень гематомы, но одной мазью от синяков тут явно не отделаешься. Походит недельку, посвистит дырочкой в боку, зато без сепсиса и тромбов. Ну что? Режем? — Тебе лишь бы кого-нибудь порезать, — морщится Чимин. — Кто на что учился, тот на то и сгодился, — ехидничает Сокджин. — У меня всё с собой, могу прям здесь на диване, только лампа посильней нужна и пуфик какой-нибудь. Чимину сильно не хочется Чонгука снова мучить, но он Сокджину действительно доверяет, и если тот в своей обычной беззаботной манере даёт рекомендации, то в переводе на обычный человеческий это означает полный звездец: если срочно не принять меры, закончится всё плохо. — Ты готов? — Чимин с тревогой и волнением смотрит в лицо Чонгука, снова взяв его за руку. — Обещаю, будет быстро и не больно, — охотно поддерживает Сокджин и, не дожидаясь согласия, уже открывает свой чемодан и раскладывает необходимые принадлежности на кофейном столике, подвинув его ближе к краю дивана, чтобы всё было под рукой. Вскрывает упаковки со стерильными инструментами, и при виде скальпеля, который ложится на салфетку, Чимина внутренне передёргивает от старых, но очень ярких воспоминаний о том, как в своё время Сокджин резал его. Только тогда всё было ещё хуже: ни местного обезболивающего, ни антисептиков, только спирт, ещё и в машине с херовым освещением — короче, спасибо, что выжил и рука в итоге осталась на месте. Когда Чонгук спросил его, откуда эти шрамы, Чимин сказал, что не хочет пока об этом говорить. На тот момент он совершенно не готов был показать Чонгуку свою тёмную сторону, которую до сих пор не может сам принять. А Чонгук больше не спрашивал, не став пытаться продавить обозначенную границу. — Давай, — единственное, что отвечает Чонгук, и крепче сжимает Чиминову ладонь. Говорить правду, что не готов, он не хочет, а снова врать… Проще всё быстрее закончить. Если от этого действительно станет легче, хрен с ним, пусть режут. Переживёт, не маленький. — Если я всё же сдохну, — бросает какой-то мутный, но силится, чтобы казаться серьёзным, взгляд на Чимина, — я тебя люблю, — почти одними губами. Чонгук не собирался добавлять драмы, но сказать это должен. Он доверяет Чимину, а если тот доверяет этому хирургу, больше похожему на супер-модель, то и Чонгук готов ему довериться. Всё будет хорошо. Будет ведь? — Аминь. А теперь ложись, — командует Сокджин, и Чимин встаёт с дивана, чтобы помочь Чонгуку принять горизонтальное положение, повреждённым боком к краю, после подкладывает диванную подушку под его голову, чтобы ему было удобнее. — Придётся чутка потерпеть, — говорит Сокджин, взяв в руки шприц с местным обезболивающим, — зато потом станет хорошо, обещаю. Не успевает Чонгук и глазом моргнуть, не то что что-то ответить, как чувствует крайне болезненный укол — будто сразу в сгусток нервных окончаний. Шипит, стиснув зубы, пока Сокджин уверенно, методично и без грамма жалости вводит иглу глубже, выпуская препарат постепенно, чтобы дойти до нужной глубины тканей. Жаркое жжение сменяется неприятным холодом, а потом и полным онемением. Пока Сокджин Чонгука обкалывает, Чимин успевает принести и пуфик, и переносную лампу, протянув удлинитель от ближайшей розетки. Держит лапму, регулируя и направляя свет, и в нём бок Чонгука выглядит по-настоящему пугающе — Сокджин прав, мазь от синяков поможет, только если волшебная. — Глаза закрой и не смотри, — советует Сокджин Чонгуку и максимально удобно устраивается на пуфе. Чимина отвернуться не просит: знает, что тот спокойно переносит вид крови. Но обычно это или его кровь, или совершенно безразличных ему людей. И Чимина впервые начинает мутить, когда Ким делает короткий надрез, выбрав самую горячую и отёкшую точку, где крови скопилось больше всего. Он подставляет медицинский лоток, отложив скальпель на столик, прежде чем начать пальцами сдавливать кожу, выдавливая уже свернувшуюся сгустками кровь из пореза. Свет от лампы подозрительно дрожит, и Сокджин, полностью сосредоточенный на работе, негромко произносит: — Сядь, припадочный. Чимин слушается. Присаживается на край кофейного столика, пока ноги ещё держат, дышит через нос, стараясь справиться с совершенно неожиданной реакцией, и наконец отводит взгляд от раны, въедливо всматриваясь в лицо Чонгука. Тот лежит с закрытыми глазами — ему достаточно звуков, с которой кровь то капает, то сгустками шлёпается в металлический лоток, чтобы живо визуализировать всё, что происходит с его боком, которого он, наконец, не чувствует вообще. Как Сокджин и обещал, стало куда легче и дышать, и думать, как только пульсирующая, жгучая боль в боку полностью притупилась. — Ещё немного, — слышит он негромкий голос Сокджина с приятным тембром, который действует неожиданно успокаивающе и почти расслабляюще. Он готовит бинт с антисептиком для дренажа, и Чимин отворачивается раньше, чем увидит, как его будут заталкивать в надрез щипцами. Чонгук ничего не чувствует, но Чимина это слабо утешает. Смотреть, как Чонгука снова и снова прокалывают иглой и зашивают, он тоже избегает. — Дыхнёшь? — тут же предлагает добрый и заботливый Сокджин, у которого под рукой всегда есть пузырёк нашатыря. Он вообще его думал Чонгуку предложить, но похоже для Чимина сейчас взбодриться критичней, пока он ещё в сознании и держится. — Иди нафиг, — отвечает тот сипло, отказываясь. — Я всё уже, выдыхай. Сокджин протирает тампоном с антисептиком кожу, убирая кровавые разводы, и снимает испачканные перчатки, бросая их в тот же лоток для утилизации. Накладывает на бок Чонгука чистую повязку и крепит её полосками пластырей к здоровой коже. Оглядывает довольно результат своей работы и по-деловому сообщает: — Антибиотики выпишу. Чем мазать, какие части тела и как часто, напишу, только не перепутайте и не увлекайтесь. Если физиономия отекать сильно начнёт, диуретик в помощь. И через пару дней заскочите ко мне в кабинет, лады? — Что с дренажом делать? — голос Чимина всё ещё звучит ломко, но он уже соображает лучше. — Не мочить. Не вытаскивать. Желательно вообще не трогать, — любезно инструктирует его Сокджин и встаёт, убирая в плотный пакет использованные инструменты. Лоток с кровью отправляется туда же: он бы его в раковине в ванной сполоснул, но что-то Чимин сегодня излишне впечатлительный, не стоит его триггерить. — Ну что, боец? — насмешливо спрашивает Сокджин у Чонгука, когда тот предпринимает попытку сесть, и Чимин тут же бросается ему помочь. Боль в боку больше не мешает Чонгуку двигаться, но мутить его меньше не стало. И на фоне отсутствия чувствительности уже практически во всём животе, разбитое лицо отчего-то начинает болеть усиленней. — Тоже в незаконных боях участвуешь, а? — С бомжами дерётся, как безудержный, — не может сдержаться от сарказма Чимин, и Сокджин от души хохочет. — Даже не буду спрашивать, где ты его подцепил, — веселится он. — Только пожелаю удачи. — Твой кофе готов, — Чимин намекает, что Сокджину пора. Заткнуться как минимум. — Чудненько. Сокджин их покидает, отправившись на кухню, а Чимин садится на диван рядом с Чонгуком. Хочется его обнять, но он боится его лишний раз трогать, ещё сделает больно. — Вы друзья? — спрашивает хрипло Чонгук, повернув голову к Чимину. Шея вдруг болит так, словно её пытались свернуть. А слух вылавливает причудливую мелодию, которую напевает Сокджин, попивая свой кофе на кухне. Со стороны он выглядит немного безумным: только что резал другого человека, буквально пуская тому кровь, а сейчас, едва не пританцовывая, наслаждается ароматным напитком. Но, наверное, это так у всех врачей: за годы учёбы и практики и не такого насмотришься, что уже практически ко всему вырабатывается стойкий иммунитет. — Друзья? — переспрашивает Чимин, будто не понимает значения этого слова. — Как сказать... мы соучастники, — признаётся он, — одного преступления, которое нас связало. Ничего криминального, — добавляет поспешно, чтобы Чонгук там себе ничего не напридумывал, но в подробности не вдаётся, потому что Чонгуку действительно не нужно об этом знать. И никому, кроме него и Сокджина, не нужно. Это было случайностью, но зачастую именно случайности ломают судьбы и перечёркивают чьи-то жизни. — Я обязан ему, он обязан мне. Я пользуюсь его услугами, он моими. Так что если говорить о наших отношениях, считай, мы партнёры. — Слава богу, что не по жизни, — ехидно вставляет свою ценную ремарку Сокджин, вернувшись к ним, и обращается к Чонгуку: — Так что ты крепись, парень, тебе будет нелегко. Я тебя не пугаю раньше времени, просто предупреждаю. — Иди предупреди своего начальника, что завтра опоздаешь на работу, чтобы он тебя премии в конце месяца не лишил, а то и анальной девственности, — заявляет Чимин. Слов благодарности от него Сокджин точно не дождётся. Джин насмешливо улыбается, ничуть не обиженный столь недобродушным приёмом. Чимин никогда не рад его видеть, потому что невольно вспоминает о том дне, когда они вообще впервые познакомились. И это тот день, который он бы хотел забыть. К услугам Сокджина по той же причине он прибегает в исключительно редких случаях. Увы, этот оказался одним из них. — Согласен, пора и честь знать. По графику я давно уже сплю и вижу радужные сны о волшебных единорогах, — соглашается Сокджин и, допивая кофе, складывает свои вещи обратно во врачебный чемодан. Чимин напряженно за ним наблюдает: лишь бы не забыл чего, а то ещё вернётся. Хотя им всё равно через пару дней встречаться, хочет он или нет. Ради Чонгука придётся. — Если что, звони, — говорит он Чимину, когда тот провожает его до двери и ждёт, когда Сокджин оденется. — Спасибо, — тихо говорит он. — Ты меня сильно выручил. — Не продолжай, а то я сейчас расчувствуюсь и расплачусь, — смеётся Ким. — Или срочно захочу отвезти тебя на приём к психиатру. Когда ты себя начинаешь вести по-человечески, ты меня пугаешь. Этот парень плохо на тебя влияет, ты в курсе? Чимин невольно улыбается. Сокджин, довольный тем, что его шутка наконец стёрла это тревожное выражение с лица Чимина, больше на пороге не расшаркивается и уходит по-английски, не прощаясь, взмахнув полами своего кожаного плаща. Чимин закрывает за Сокджином дверь и выдыхает, на пару секунд закрывая глаза. После чего возвращается к Чонгуку. — Давай переберёмся на кровать, — говорит он ему. — Тебе здесь спать будет неудобно. Последний рывок, — он протягивает Чонгуку обе руки, чтобы помочь подняться на ноги. Ждёт, когда тот схватится за его предплечья, а остальное он сделает сам. Он бы и на руки его взял, чтобы отнести в спальню, но боится лишний раз тревожить бок: вынужденно скрюченным положением корпуса может сделать Чонгуку только хуже. Чонгук послушно берётся за чужие руки, прикладывает последнее усилие, чтобы вытолкнуть себя с дивана и позволить Чимину удобнее себя перехватить. Не ощущать половину туловища странно, но это позволяет свободнее дышать и не крошить зубы в пыль от пронизывающей боли. Всё прошло достаточно быстро и практически безболезненно, если не считать инъекции анестетика в пульсирующую от боли кожу. Сокджин по праву хороший хирург, и Чонгука на самом деле не совсем устроил ответ Чимина на счёт знакомства с этим не внушающим доверия персонажем. Да, они договаривались не врать, и Чонгук уверен, что Чимин ему не соврал, но такого ответа мало. Они соучастники чего-то, о чём никому нельзя рассказывать, но Чонгуку хотелось бы, чтобы между ним и Чимином не было тайн. Он перед Чимином чист и открыт полностью и надеется, что вправе на то же самое и со стороны Чимина. Но сейчас он не будет продолжать эту тему и требовать каких-либо пояснений: у него на это попросту нет сил, мозг плохо обрабатывает информацию, а потому он поинтересуется об этом как-нибудь потом, обязательно. Они неспешно доходят до спальни, и Чимин аккуратно укладывает Чонгука в постель, поправляя тому подушку под головой и подкладывая ещё одну ему под бок, чтобы в будущем снизить давление и снять с той части тела напряжение. Действие анестезии прекратится через пару часов, дальше будет не очень сладко, но они справятся. Чонгук устало прикрывает глаза, чувствуя долгожданное расслабление. Интуитивно тянет руку вверх, чтобы Чимин за неё взялся и лёг рядом. Внезапно очень сильно хочется спать, но он по-прежнему боится, что Чимин может уйти, когда он уснёт. Чонгук ему доверяет, верит, что тот ничего не будет делать своей сестре, но хорошо понимает, что такое острые эмоции. Он видел их отблеск в глазах Чимина, когда тот был готов сорваться из дома с пистолетом за поясом. Порой эмоции поглощают полностью, отодвигая здравый смысл и критическое мышление на задний план, отравляют собой всё, каждую клетку. И зачастую с ними слишком сложно совладать. Но Чимин всё ещё здесь, с ним, готовится отойти ко сну, а значит, у него всё же получилось с ними справиться и придушить в себе этот жгучий порыв натворить чего-то непоправимого. — Я правда хочу извиниться… кое за что, — вдруг произносит он, потому что эта мысль гложет его, не давая заснуть. Он лежит рядом с Чонгуком, близко к нему, но не касаясь его, чтобы случайно не надавить и не сделать больно. Только гладит его предплечье и кисть. — Когда ты не вернулся домой и не отвечал на мои звонки, я решил, что ты мне изменяешь, — говорит честно, как есть. — Прости… я знаю, что это мои проблемы, это не значит, что я тебе не доверяю, просто… Ты правда такой потрясающий, и меня с ума сводит мысль, что кто-то может увести тебя… Мне постоянно кажется, что ты слишком хорош для меня. Что таких, как ты, не существует, а я не верю в свою удачу… Чонгук правда переваривает всё сказанное с запозданием, а потом, не открывая глаз, смеётся еле слышно, хрипит и закашливается невольно. — Ну ты даёшь, — улыбается широко, чуть приоткрывая глаза, отёкшие веки будто свинцом налиты. — Я, может, и младше, но не совсем дурак, чтобы променять тебя на кого-то. Лучше тебя никого нет. Для меня так точно, — тихо говорит Чонгук и сильнее сжимает чужие пальцы в своей руке. — А ещё у нас был уговор, и я слишком тебя уважаю, чтобы вот так глупо врать. Я бы так не сделал, — добавляет Чонгук, открывая глаза шире и поворачивая голову к Чимину полностью, чтобы взглянуть ему в глаза. — Я безумно люблю тебя, Пак Чимин. Не смей больше думать о чём-то другом! А теперь поцелуй меня, Отелло, — не может сдержать смешка, но в тот же момент выпускает Чиминову руку и хватает того за ворот футболки, притягивая к себе ближе, чтобы получить желаемое. Чимин набрасывается на него с обычной жадностью, но тормозит себя буквально в ту же секунду, ещё даже не почувствовав привкуса крови: вспоминает, что у Чонгука разбиты губы, поэтому касается их максимально нежно и бережно, лишь бы не задеть и не потревожить едва затянувшиеся ранки. — Надеюсь, ты молилась на ночь, Дездемона, — бормочет он и ласково гладит Чонгука по волосам, стараясь не дёрнуть пряди, которые слиплись от запекшейся крови. Завтра, если Чонгук будет себя лучше чувствовать, они приведут в его порядок, но сейчас это абсолютно неважно. Главное, что он жив, относительно цел, сейчас с ним, в безопасности, и Чимин проследит за тем, чтобы так было всегда. — Я люблю тебя, — говорит он, прислоняясь лбом ко лбу Чонгука, тоже закрывая глаза, и вслушивается в его дыхание. — Ты моё счастье, — тише, почти шёпотом, оставляя тёплую ладонь на груди, над мерно бьющимся сердцем. — И я сделаю всё, чтобы ты был счастлив всегда. Чонгук блаженно прикрывает глаза и даже не замечает, как моментально проваливается в такой желанный и нужный ему сон. Завтра будет хреново, но сейчас ему, на удивление, хорошо и спокойно, потому что рядом Чимин, а всё остальное неважно. Ни вся эта ситуация, ни то, что это снова семья Чимина… ничего.***
Суббота, утро. Чиа выезжает в пригород на конюшню, никогда не пропуская свои конные поездки — для неё это и альтернатива фитнесу, и способ снять напряжение и избавиться от стресса. Загадка, откуда он у неё берётся при её образе жизни и мышления. Чимин знает расписание сестры от и до, потому что он тот, кто много лет спонсировал все её хотелки, и собственная лошадь входила в их число. Чимин знает и маршрут, по которому Чиа всегда ездит: он самый длинный и живописный. На то, чтобы добраться до нужной точки от парковки пешком, через каменистую, заросшую кустарниками равнину, между хребтов гор, у него уходит около получаса. Он никуда не торопится, следя за временем на наручных часах. Приехал заранее, чтобы не упустить идеальный момент. Чиа как раз сейчас должна выехать по маршруту из конюшни. У него будет около десятка минут в запасе, даже если ей вдруг захочется прокатиться с ветерком и сразу пустить лошадь галопом. Укрывшись от солнца в спасительной тени небольшого, но раскидистого дерева, Чимин прислоняется лопатками к его грубому, неровному стволу и выправляет рубашку, доставая спрятанный за пояс пистолет. Он знает все эти страшилки про то, как оружие, убранное таким образом, за пояс или в задний карман, слетало случайно с предохранителя и выстреливало в ногу, а то и по яйцам, но вопрос личной безопасности не стоил возможности пронести оружие незаметно. В магазине только один патрон — ему нужен лишь один выстрел, достаточно громкий, чтобы произвести нужный эффект. Это место в долине он тоже выбрал не просто так: здесь лучшая акустика, и даже негромкий стук копыт обычно фонит эхом, отражённым от горной гряды. Чимин выглядывает из-за ствола на протоптанную лошадьми до сухой земли и песка дорогу, виляющую среди кустов и деревьев. Ждёт появления светло-серой лошади и её всадницы. Он спокоен и собран, следит за временем, уверенный в том, что рассчитал всё правильно; что хорошо знает сестру и её привычки; что не зря проделал весь этот путь под солнцепёком; что судьбоносная встреча неизбежно произойдёт с минуты на минуту. И они поговорят по душам, без ненужных свидетелей и личной охраны Чиа, которая сопровождает её только до конюшни, но не на конной прогулке. Звонкий и ритмичный стук копыт рысящей лошади становится слышен всё отчётливей. И вот уже из-за поворота появляется сама лошадь: её высоко поднятую голову с развевающейся гривой Чимин видит первой. Сразу же ныряет глубже в растительность, чтобы себя не выдать; прячется под низкими ветками, присев на корточки. Плохо различает что-либо сквозь густые ветки и напряженно прислушивается. Лошадь бодро рысит по дороге, похрапывая и звеня стременами. Равняется с ним, и из своего укрытия Чимин наконец видит верхом Чиа: в одной руке та держит повисшие поводья, а в другой телефон. Зависает в соцсетях вместо того, чтобы любоваться природой и наслаждаться совместным времяпрепровождением со своей лошадью. Его сестра себе никогда не изменяет. Чимин ждёт, когда она проскачет мимо, и выходит на дорогу. Поднимает снятый с предохранителя пистолет вверх и стреляет в воздух. Как он и предполагал, звук получается таким неожиданно громким, что лошадь реагирует мгновенно, впадая в панику: делает резкий рывок вперёд и начинает нестись, всё стремительнее набирая скорость и поднимая за собой вихрь из песка и пыли. Не отвлекайся Чиа на лайки, она не упускала бы поводья и не потеряла стремена, не только выронив телефон, но и лишившись равновесия. Она соскальзывает с лошади и падает в песок, пачкая свой белоснежный костюм. Лошадь не обращает внимания на потерю всадника: она скачет дальше по дороге, следуя её плавным изгибам, и скрывается из виду за густыми деревьями, подняв за собой шлейф пыли. Чимин за неё не переживает: территория заповедника огорожена, выскочить на проезжую часть лошадь не сможет, а когда успокоится, сама вернётся домой, прекрасно ориентируясь на местности. Может, даже решит немного отдохнуть и попастись в своё удовольствие, пока её опять не заперли в тесном деннике. Убрав пистолет в задний карман джинсов, Чимин идёт по дороге, наблюдая за тем, как Чиа садится, немного оглушённая случившимся, но целая и невредимая, разве только вся грязная. Падение в песок вышло мягким, но сильно испортило её лощёный вид, сбив привычную высокомерную спесь. Чиа в панике осматривается, ища источник выстрела. И замирает, когда в клубах рассеивающейся пыли видит Чимина. Не может скрыть животного ужаса, который в одно мгновение охватывает её, стоит ей осознать, что они тут только вдвоём, вдали от людей и дорог, посреди пустоши, и что у Чимина с собой пистолет. Первым порывом ей, конечно же, хочется убежать, но тогда ей будут стрелять в спину, поэтому она даже не встаёт: сидит и ждёт своей участи, которая всё равно неминуемо её настигнет, что бы она ни делала и как бы ни старалась спастись. Когда Чимин останавливается от неё в паре метров, Чиа уже рыдает навзрыд. И это второй раз в жизни, когда Чимин верит её слезам. Точно так же сестра убивалась, когда они прощались с мамой, безудержно и безутешно. Сейчас она прощается с жизнью, но преждевременно. Падение с лошади, правда, было самым невинным, что ей придётся в ближайшее время пережить, но, как Чимин Чонгуку и обещал, он не тронет Чиа и пальцем — и технически это обещание сдержит. Хоть это и сложно, стоит ему только вспомнить, как Чонгук был на больничном несколько недель, пока заживали раны, и это был не отдых, а мучения для них обоих. До сих пор с лица Чонгука, не говоря уже о его многострадальном животе, не сошли синяки. Видя их изо дня в день, Чимин готов был сорваться в любой момент, но не мог. Он выжидал, когда Чонгук вернётся к учебе, а Чиа останется без присмотра. И с мрачным трепетом предвкушал, когда наконец встретится со своей сестрой лицом к лицу — и вытрясет из неё всю душу. Сняв солнцезащитные очки и убрав их в нагрудный карман, он присаживается перед ней на корточки. Чиа пробует отползти, и он хватает её за щиколотку. Она не отбивается, а только рыдает громче, уже задыхаясь. — Успокойся, — произносит он холодно. — Если бы я хотел тебя пристрелить, как бешеную суку, ты бы уже заливала землю не слезами, а своей кровью. Чиа давится соплями и воздухом, честно пытаясь перестать реветь, чтобы не выводить Чимина из себя ещё больше и не давать ему повода изменить своё решение относительно её дальнейшей судьбы. — Я долго думал, с чего начать, — произносит он, смотря сестре прямо в глаза, не моргая, пробирающим до костей взглядом, который пригвождает её к месту своей невыносимой тяжестью. Чиа только быстро дышит и мелко дрожит, не осмеливаясь издать ни единого звука, пока Чимин говорит. — Есть так много всего, чего я хочу тебе сказать… Обо всём, что происходило эти годы; о том, что ты делала и как вела себя, и сколько я из-за тебя вытерпел. Но это всё не имеет уже никакого значения. Я здесь не поэтому. И ты знаешь почему. — П-прости, — задыхаясь, заикаясь, будто язык заплетается, шепчет Чиа. — П-пожалуйст-та, п-прости м-меня… — Нет, — отрезает Чимин, заставив её крупно вздрогнуть. — Я могу простить тебе всё, кроме того, что ты сделала. Разве я не доходчиво объяснил тебе в тот первый и последний раз, что ты не имеешь права трогать мои вещи? — давит своим мрачным тоном и убийственным взглядом, и сестра вся сжимается. Чимин говорит, а краем сознания отслеживает свой внутренний отклик: неожиданно, но эти слова больше ему не принадлежат. Чонгук тоже ему не принадлежит, и он не его вещь — и Чимин это понимает, принимает и изменить не хочет. Но Чиа ни к чему знать, что он изменился. Если он хочет контролировать её, она должна бояться его больше отца и больше смерти. Сестра вскрикивает от страха и неожиданности, когда он хватает её за руку, а вовсе не от боли — его пальцы максимально бережно сжимаются на тонком запястье. Чимин поднимает её руку вверх, чтобы Чиа посмотрела на неё и вспомнила, как легко та сломалась и как долго потом заживала. Им было восемь, когда терпение Чимина лопнуло: он не намеренно сломал сестре руку, это вышло случайно, но с тех пор она больше никогда не смела злить его, а тем более трогать или портить его вещи. В тот раз она сломала его любимую игрушку, которую ему подарила мама. Но то, что она посмела тронуть Чонгука, будет стоить ей куда дороже, чем перелом руки. — Не смей. Никогда больше. Прикасаться к тому. Что принадлежит мне, — чеканит он по словам, вбивая каждое Чиа в голову, словно забивает гвозди в её гроб, хороня её заживо. — Чонгук мой. Он принадлежит мне. И только мне. Ты это поняла? — он встряхивает её за руку, и сестра опять заходится плачем, отчаянно кивая. Конечно же, она понимает. Она всё прекрасно понимала с самого начала. Но пошла на поводу у своей глупой гордости и эгоистичного желания отомстить любой ценой — она получила, что заслужила. — Если ещё хоть один волос упадёт с его головы по твоей вине, я переломаю все кости в твоём теле, ты поняла? Поняла, я спрашиваю? — Да! — кричит Чиа на грани нервного срыва, и её как прорывает: — Почему?! Почему ты так со мной?! Ты же мой брат! Мой близнец, моя вторая половинка! Ты же обещал мне! Обещал, что никогда не станешь таким, как он! Почему?! Почему, Мин-а?! Чимин невольно разжимает пальцы, отпуская её. Не понимает, что сестра несёт, но внутри проскальзывает мерзкой, скользкой змеёй тревожное чувство. Будто предчувствие беды. — О чём ты? — спрашивает он, не в силах скрыть напряжение в своём голосе. Он всматривается в зарёванное, грязное, раскрасневшееся лицо Чиа, словно ищет в нём ответы. — Почему ты не помнишь?.. — всхлипывает она. — Почему ты забыл?.. Почему ты не хочешь этого помнить?! — снова переходит на крик. — Чего я не помню? — каменеет Чимин. Чиа размазывает слёзы по лицу, выглядя настолько жалко, что Чимин правда начинает жалеть о том, что обошёлся с ней так жёстко. Но он не знает, как по-другому. По-другому его сестра будто не понимает. Сколько бы он ни говорил с ней, сколько ни уговаривал, убеждал, угрожал, она всё равно всегда всё делает по-своему. Он никогда не хотел пугать её или причинять вред, но она будто специально каждый раз нарывается, выкручивая ему руки, играя на его нервах, не оставляя ему выбора. Чимин никогда не хотел таким быть — ни с ней, ни с кем-либо другим. Но жизнь его заставила. Отец его заставил. — Ты забыл, как пообещал мне, что никогда не станешь таким, как он, — сквозь продолжающие бесконтрольно течь слёзы, скулит Чиа. — Таким, как… папа. Ты ведь обещал мне, обещал, что всегда будешь рядом; что будешь защищать меня; что будешь… любить меня. Вместо мамы… ты мне это пообещал! — снова кричит она ему в лицо, а Чимин даже не находит, что ответить. Мысли панически мечутся в голове, словно пойманные в ловушку птицы — и в тесной клетке, в которой они заперты, разгорается пожар. Чимин практически на грани панической атаки, но вовремя успевает заметить её приближение и концентрируется на своём дыхании. Нельзя терять контроль, особенно сейчас. — Я не помню этого, — произносит он глухо, говоря правду. — Это было в ту ночь… — Чиа звучит тихо, горько, надрывно. — В ту ночь, когда мама… Как ты мог забыть?.. Если бы ты помнил… ты бы никогда… никогда не взял в руки пистолет! Не стал таким, как папа! — Что ты несёшь?.. — холодеет Чимин, и внутри всё обрывается, когда он слышит продолжение: — Я думала, ты притворяешься, что не помнишь. Я думала, ты делаешь это специально, потому что ты всегда был на его стороне, а не на моей. Ты был с кем угодно и где угодно, но не со мной. Ты бросил меня. Ты… — Чиа поджимает дрожащие губы. — Ты стал таким же. Таким же монстром, как и он. Уверена, ты гордишься собой. И тебе в самом деле ничего не стоит застрелить меня… Как ему ничего не стоило застрелить нашу маму. Чимин резко встаёт. Зря. У него подскакивает давление, голова идёт кругом, и он едва не теряет равновесие, чудом удержавшись на ногах и в сознании. Смотрит на Чиа во все глаза, не веря тому, что только что услышал. Хочет наорать на неё, чтобы та не смела клеветать на отца, что за бред она вообще мелет?! — но не может выдавить из себя ни звука. Что-то внутри стопорится, клинит, не даёт. Он пытается сосредоточиться, вспомнить, но чем больше старается, тем сильнее раскалывается голова. Он хватается за неё, будто силой хочет удержать кости черепа на месте, пока они не разлетелись ко всем чертям. А перед глазами вспыхивают разрозненные картинки: накрытого белой тканью неподвижного тела, лежащего в гостиной у входа; незнакомых людей вокруг Чимина и Чиа, тесно прижавшихся друг к другу, словно напуганные, потерявшие птенцы; похоронная процессия, все в чёрном, безликие люди, медленно двигающиеся между ровных рядов захоронений. И наконец то, что он помнит лучше всего: стоящую напротив, через разделяющую их свежевыротую могилу, в которую уже опущен гроб, сестру. Она жмётся к ноге мужчины, но этот мужчина не их отец. Чимин отчётливо, как никогда, видит его лицо. Это отец Хосока, который пытается утешить Чиа и уговорить бросить цветок в яму. Отца не было на похоронах. Он не пришёл. — Это неправда, — еле шевеля губами, наконец говорит он. — Это правда, — бесцветно произносит сестра. — Я была там, как и ты. И я помню всё. Всегда помнила. Всегда хотела сбежать из этого проклятого дома, но ни ты, ни папа никогда не давали мне. Я ненавижу вас. Ненавижу вас обоих! — Что случилось в ту ночь?! — тут же требует рассказать Чимин, снова присаживаясь и хватая Чиа за плечи. Он готов вытрясти из неё правду, если та вдруг откажется говорить. — Мы были с мамой в гостиной, — но Чиа готова рассказать всё. Потому что впервые Чимин её хочет услышать. — Смотрели мультик, потому что не могли уснуть. Никто из нас не слышал, как они вошли… Мама заметила их слишком поздно. Она бросилась им наперерез, чтобы дать нам возможность убежать, и они схватили её… Они использовали её, как живой щит, когда на наши крики и шум прибежал отец… Они кричали ему, чтобы он бросил пистолет; что они никого не тронут, если он выбросит оружие… Он отказался. Он выстрелил в них первым, — голос сестры, как и она, как и Чимин, дрожит. — Он выстрелил в неё… — слёзы вновь текут по её щекам, и Чиа уже не пытается их остановить. — Он убил её… папа убил нашу маму, Мин-а… А ты… ты забыл об этом… Забыл о том, что пообещал мне в ту ночь, когда нас забрала соцопека… Наверное, так было легче. Наверное, так тебе не хотелось на протяжении всех этих лет наглотаться таблеток, чтобы наконец обо всём забыть… чтобы никогда не просыпаться. Чимин ничего не говорит. Порывисто прижимает Чиа к себе, обхватывая её обеими руками, сжимая так крепко, что она всхлипывает от боли. Но не вырывается, не жалуется, только скулит и плачет, уткнувшись лицом ему в плечо. И Чимин плачет вместе с ней. — Чиа… Чиа, милая моя… — шепчет он надрывно. — Прости меня… Боже, молю, прости меня… что я наделал… Я не хотел… не хотел… — Не оставляй меня, — с отчаянием просит Чиа — повторяет то же, что кричала ему в спину, когда Чимин без оглядки убегал из их дома, решив никогда туда больше не возвращаться. — Пожалуйста, не бросай меня снова… не оставляй меня с ним… Я хочу уйти… Я не хочу туда возвращаться… — Я заберу тебя, — обещает Чимин, не задумываясь. Знает, что, чего бы ему это ни стоило, он вызволит свою сестру из-под контроля отца. А что касается самого отца… Он уже наказан. Он потерял всё: и свою любимую женщину, и своих детей. И лишь вопрос времени, когда он лишится своей бизнес-империи и останется по итогу ни с чем. Не Чимину его судить. Как бы Чимин к нему ни относился, он допускает, что в трагической гибели мамы его вины нет. Между ней и детьми отец выбрал их, он спас их ценой её жизни, и это был его осознанный, вынужденный выбор. Чимин уверен: он не хотел попасть в маму, но промахнулся — такое тоже бывает. Он не может винить отца в её смерти, знает, что дерьмо в жизни случается. Ему кажется, папа до сих пор любит их маму, поэтому всегда избегал разговоров о ней, слишком болезненных для него, и никогда не пытался найти ей замену: кроме неё, у него больше никогда не было женщин. Он согласился только принять в подарок яхту, названную в её честь. А всего себя он посвятил работе. Но всё, что отец делал после смерти мамы; то, как отдал своих детей на воспитание прислуге; то, как выстраивал общение с ними, устанавливал свои жёсткие правила и силой вынуждал им следовать; то, как без раздумий и колебаний предпочёл им свою работу, вычеркнув из своего рабочего графика и из своей жизни, и Чиа оказалась в итоге предоставлена сама себе, а Чимин — в его рабстве… за всё это Чимин никогда не сможет его простить. Говорят, люди не меняются. Чимин в это больше не верит. Каким бы он ни был человеком раньше, появление Чонгука в его жизни изменило его. И он продолжает меняться каждый день, вспоминая, каково это — быть человеком. Человеком, которого любят и который готов, хочет дарить свою любовь в ответ. Чимин наконец свободен. И счастлив как никогда в своей жизни.
