На гребне волны

— Вот чёрт! Почему ты не сказал, что у вас свадьба?! — Какая ещё свадьба? — Чимин смотрит на Хосока, как на умственно отсталого: чуть с жалостью и лёгким пренебрежением. — Ты посмотри на себя! — Хосок обводит руками его силуэт, недоумевая, как сам Чимин этого не видит или не понимает. — Весь в белом, волосы распущены, а Чонгук весь в чёрном и наконец не рваном, будто под алтарь собрались. И цветы эти повсюду… — Это Хана, — морщится Чимин. Он не хотел вешать все эти светящиеся гирлянды, цветочные лианы, расставлять горшки… Но подруга настояла, даже сама за эти украшения заплатила, потому что Чимин отказался: у них открытие школы, а не очередная пляжная вечеринка. Но теперь Чимин не может не признать, что получилось отменно. Очень красиво, уютно и со вкусом. — То есть, её в подружки невесты ты позвал, а меня в друзья жениха нет?! — Чего орёшь? — вовремя появляется Юнги, который потерял своего парня и, конечно же, нашёл его рядом с Чимином. Чимин всё ещё стоит у парадного входа — не все приглашённые гости приехали, а он лично встречает их, как полагается, пускай формально владелец Чонгук, а не он. Но он нашёл этих людей, профессионально их обработал, убедил вложить деньги — и собирается отбить в два раза больше уже в третьем квартале. Судя по количеству людей, кто приехал по интернет- и телерекламе и объявлениям, которые они развесили вдоль всей линии побережья и рядом со школами и детскими садами, он управится за полгода. Его классический стиль работы — перевыполнить изначально нереальный план. — Громко вышло? — виновато улыбается Хосок, любуясь Юнги и тая в его присутствии, хоть тот им, как обычно, показательно недоволен. — Ага, теперь тут половина гостей знает, что у нас свадьба, — флегматично отвечает вместо него Чимин. — А у вас свадьба? Гук-а не говорил, — Юнги тоже всё принимает за чистую монету. Чёрт, неужели они настолько очевидные? — Я сдаюсь, — вздыхает обречённо Чимин. Чимин скользит ищущим взглядом по залу. Все кучкуются у шведских столов, налегая на дорогое спиртное и закуски. Чонгук был против всего этого излишества, но Чимин настоял, потому что он знает, как важны для бизнеса подобные встречи, где обязательно нужно посыпать всем золотыми блёстками перед глазами, чтобы эти глаза загорелись. Завтра они тут всё уберут, все лишние уедут, и Чонгук сможет спокойно заняться тем, что ему нравится: плаванием и обучением. Они уже набрали три детских и две взрослых группы для подростков, и с обеда начинаются занятия. Чимин судорожно ищёт дополнительных инструкторов, которых они могли бы нанять, когда Чонгук одобрит их кандидатуры. Чимин сам не ожидал, что будет такое количество желающих; что им придётся заниматься расширением штата прямо с первого дня открытия. Хана самоотверженно вызвалась Чонгуку на первых порах помочь: в конце концов, у неё уже полтора года стажа, к тому же она отлично ладит с детьми и их мамочками — без помощи подруги им не обойтись. Как хорошо, что Хана у них есть. И Чимин находит Чонгука как раз рядом с ней: на подруге вызывающе алое платье с вырезом вдоль бедра, которое волей-неволей притягивает взгляд. Они с Чонгуком так красиво смотрятся вместе, что Чимин замирает, очарованный. Не испытывает ревности: он в Чонгуке, если честно, уверен больше, чем в себе. Потому что это у него случаются периодические загоны: а вдруг что-то не так; а вдруг что-то случится; а вдруг они расстанутся; а вдруг Чонгук его разлюбит — и так по кругу. У Чонгука таких метаний нет. Он Чимина нашёл, выбрал, сделал своим и отпускать не собирается. И уж тем более, не ищет ему замену или кого-то лучше — такого человека в принципе не существует. Потому что Чимин идеальный. И когда он подходит к ним, в самом деле выглядя торжественно и ослепительно в своём белоснежном костюме, Чонгук забывает, как нужно дышать. Они не виделись минут десять, наверное, а он смотрит на Чимина так, будто видит впервые и очарован им с первого взгляда. Дежавю. Они сейчас тоже на берегу океана, но совсем при других обстоятельствах, не как в самую первую их случайную встречу на той судьбоносной пляжной вечеринке. — Я украду твоего кавалера ненадолго? — вежливо спрашивает Чимин и галантно протягивает Хане бокал шампанского, заметив, что она свой допила, поэтому он принёс ей новый. — Это не мой кавалер, но так и быть, забирай, — подыгрывает она ему и широко улыбается, благодаря за заботу. — Только надолго там не пропадайте. — Ничего не могу обещать, — краешком рта улыбается Чимин и берёт Чонгука под руку, обнимая, будто они в самом деле главная пара вечера, ради которой собрались все эти люди. Чимин ведёт Чонгука за собой к открытой веранде, которая переходит в большую площадку. На ней уже расставлены столики с зонтами — всё готово к открытию кафе. Но Чимин уводит Чонгука дальше, на пирс, уходящий в океан, прочь от музыки, шумных людей и яркого света, остающихся позади. Уже держит Чонгука не под локоть, а за руку, переплетя их пальцы — теперь, когда они наедине, можно. Чимин не хочет афишировать их отношения для инвесторов: это только всё усложнит. Многие отказываются вкладываться в бизнес, который ведут семейные пары, потому что супруги имеют привычку сраться и подавать при разводе на раздел имущества. Другие никогда не станут портить себе репутацию тем, что так или иначе имеют отношение к людям с нетрадиционной ориентацией. И чтобы избежать всех этих ненужных проблем, на публике Чимин с Чонгуком максимально сдержан и отстранён. Но он заранее предупредил его об этом, и после долгого разговора, когда они обсуждали, стоит ли игра свеч, Чимину удалось Чонгука убедить. Но по его лицу видно, что он всё равно не в восторге. — Скоро всё закончится, — мягко говорит Чимин, остановившись уже за линией прибоя. Волны мягко накатывают на опорные столбы, разбиваясь шипящей пеной, и этот мерный звук успокаивает и расслабляет. Чимин просовывает руки вдоль боков Чонгука и обнимает его, притягивая ближе к себе. Они далеко от главного здания, но даже если их кто-то случайно увидит, плевать. Чимину надоело играть лицом и притворяться. За тот год, что они с Чонгуком живут вместе, он уже отвык от этого. Надевать обратно свою маску, которую он носил годами и которая приросла к нему намертво, так что пришлось её отдирать с мясом, оказалось неприятно и почти болезненно. И он сам рад тому, что скоро весь этот фарс действительно закончится. — Ага, — коротко отвечает Чонгук и лишь кивает. Он напряжен большую часть времени, с самого начала мероприятия, но совсем не из-за того, что им приходится держать лицо и улыбаться тем, кому в обычной жизни он бы даже руку не пожал: чрезмерно надменные и пафосные лица никогда не располагали его к себе. Чонгук нервничает, хоть и старается максимально этого не показывать, и даже сам факт того, что его мечта вот уже сбылась, не даёт расслабиться и не вызывает должного наслаждения. Потому что то, чего ему сейчас хочется больше всего, оказывается куда важнее для него. Если бы у него ничего не вышло со школой, не получилось осуществить эту мечту, это не так страшно и не так ударило бы по его чувствам. Трудности в жизни делают людей только сильнее. А вот то, что он планирует сделать в ближайшие секунды… — Красивый закат, — говорит Чонгук и поворачивает Чимина в своих объятиях лицом к медному солнечному диску, который медленно растворяется в ровной линии горизонта. — Ты красивее, — отвечает Чимин, но закатом любуется, откинувшись на Чонгука и расслабленно положив голову ему на плечо. А Чонгук старается унять дрожь в пальцах и дышит глубоко, но так, чтобы Чимин ничего не заподозрил. Чонгук аккуратно убирает одну руку с его живота и лезет к себе во внутренний карман пиджака. Всё удивляется, как так вышло, что это огромное недоразумение никто так и не заметил: он очень старался, избегая застёгивать пиджак, чтобы тот не обтягивал грудь. Конечно, он мог этого и не делать, не заниматься ерундой и сделать всё, как положено, просто и со вкусом, но не смог устоять, ведь он помнит, как Чимин об этом обмолвился, и это засело прочно в мозгу. Достаёт причудливую коробочку и заводит руку обратно Чимину на живот, обнимая. Открывает крышку перед ним и приподнимает коробочку чуть выше — а внутри кольцо с огромным леденцом в виде бриллианта. — Ты выйдешь за меня? — едва не запинаясь. Да, возможно, это выглядит, как шутка, но на самом деле Чонгук максимально серьёзен. И страшно нервничает, а потому он решил сделать это, стоя у Чимина за спиной, потому как в противном случае потерял бы сознание от перенапряжения. И если Чимин вдруг откажет, то Чонгук не готов видеть этот отказ в его глазах. Пусть лучше так. Утонет в последних лучах солнца… Чимин удивлённо глядит на коробочку, в центре которой, словно жемчужина в раковине, лежит детское пластмассовое колечко-леденец. Последнее такое было у него в далёком детстве, и сейчас он смотрит на него так, будто не может поверить в его существование. Осторожно трогает кончиками пальцев, убеждается, а потом тут же вскидывает взгляд на Чонгука, чтобы увидеть выражение его лица и понять, что происходит. Но это ему не помогает. Он подумал сначала, что это очередное баловство. Ну просто потому что Чонгук в принципе редко бывает серьёзным, и Чимину очень нравятся его лёгкость, открытость и непосредственность. И даже когда тот дразнится, на него и злиться толком не получается: такой забавный и хорошенький, что тянет только улыбаться. Но сейчас Чонгук мало того, что выглядит пугающе серьёзным, так ещё и напряжен, что сразу чувствуется и в его теле, и во взгляде. И Чимин пребывает в растерянности долгие секунды, пока длится молчание. А потом он мягко улыбается и тихо смеётся: — Конечно, я выйду за тебя, — даёт он беззаботное обещание, потому что леденец на пальце же ничему его не обязывает, верно? Он не против Чонгуку подыграть. До этого момента он и не задумывался о том, что им нужно как-то узаконить их отношения. Он был уверен, что официальная церемония бракосочетания и штамп в паспорте ровным счётом ничего не значат, а потому никому не нужны. А тут Чонгук делает ему предложение, пускай и в шутку, и Чимин отчего-то тревожится. Он не может так с ходу разобраться, что испытывает по этому поводу. Женитьба всегда казалась ему чем-то, чем занимаются только нормальные люди, коим он не являлся, и точно знал, что если он когда-то и женится, то исключительно по расчету. Брак стал бы очередным бизнес-контрактом, только в других юридических плоскостях. Но после встречи с Чонгуком жизнь Чимина круто переменилась. Он сам стал совершенно другим человеком, иначе смотрящим на многие вещи. Но система его моральных ценностей временами до сих пор хромает, а потому он больше беспокоится не о том, хочет ли жениться на Чонгуке, а о том, хочет ли этого сам Чонгук и почему он в принципе этого хочет. Раньше Чимин бы сразу подумал, что всё дело в деньгах — и предложение ему делают исходя из скрытого корыстного расчета. Но теперь он думает о том, что для Чонгука это действительно может быть важно. А Чимин так и не знает, как к этому правильно относиться. Он разворачивается к Чонгуку лицом, мягко высвобождаясь из кольца его рук, и снова с улыбкой смотрит на кольцо между ними. — Как я мечтал… лет с шести, — весело говорит он и протягивает левую руку, как полагается, чтобы Чонгук мог надеть ему украшение на безымянный палец. Чонгук немного выдыхает, но сказать, что расслабился, не может. Кажется, Чимин и правда воспринял всё в шутку. Вот только Чонгук никак не поймёт почему? Он был недостаточно серьёзен в своём предложении? Или он в принципе недостаточно серьёзен для Чимина? Что если Чимин не хочет вот так связывать свою жизнь с ним? В голове роится миллион и один вопрос, но задавать их Чонгук не будет. Может быть, потом, но не сегодня. Чимин улыбается, и вроде бы всё хорошо, ему не хочется портить приятный вечер. Чонгук достаёт игрушечное кольцо и аккуратно надевает Чимину на палец. Не спешит отпускать его руку, гладит пальцы и как-то неоднозначно вздыхает. Всё-таки он, наверное, ожидал немного другого. Может, не стоило этот дурацкий леденец покупать? Хорошо, что он купил настоящие кольца, чтобы всё было, как полагается: не пойдёт же Чимин и правда под венец с леденцом на пальце? Но вопрос весь в том, всё ли дело в кольце? Или всё-таки в самом Чонгуке?.. — Я люблю тебя, — тихо говорит Чонгук и смотрит Чимину в глаза. Тот давно перестал носить голубые линзы, делавшие его взгляд холодным и резким, что Чонгуку определённо нравится, потому у Чимина очень красивые глаза: их разрез и этот кофейный цвет сводят Чонгука с ума. Хочется в них смотреть неотрывно. — Я тоже люблю тебя, — выдыхает Чимин. Не отводя взгляда, подносит свою руку к губам. Обхватывает полными губами леденец, медленно обсасывая, но не проглатывая, и с улыбкой тянет Чонгука к себе, целуя. Поцелуй входит сладким — во всех возможных смыслах. Руки Чимина сами собой обвиваются вокруг шеи Чонгука, так привычно и правильно, и он льнёт к нему ближе, отзываясь на требование сильных рук, сжимающих его талию. Кольцо на пальце, пускай и лёгкое, ощущается непривычно, но Чимину нравится. Он точно сохранит пластмассовый ободок, когда они управятся с леденцом, на память — из-за Чонгука он стал жутко сентиментальным, что временами самого себя пугает. Он даже цветы, которые тот ему первый раз подарил, засушил в гербарий и хранит между страницами талмуда по мировой экономике, который Чонгук точно никогда листать не станет даже на досуге от великой скуки. А вот куда припрятать кольцо, придётся хорошенько подумать. Если Чонгук когда-нибудь его найдет, Чимин сгорит со стыда. Чонгук отстраняется от таких любимых губ, облизывает свои и пару раз причмокивает, словно смакуя послевкусие на кончике языка. — Надо было брать клубничный, — констатирует серьёзно, а после смеётся. — Дома ещё оставалась клубничная смазка, — сразу опошляет всё Чимин, которому уже давно не терпится — с того момента, как Чонгук нарядился в элегантный и дорогой костюм, который ему подогнал любитель модных шмоток Хосок. Как Чимин Чонгуку прямо в примерочной не отдался на глазах у удивлённой публики, он сам не знает. Звёзды уберегли, планеты выстроились в ряд, ретроградный Меркурий помог — других объяснений попросту нет. Чонгук игнорирует этот не двузначный намёк, потому что иначе они уже вряд ли вернутся к гостям и инвесторам, а они обещали Хане, что надолго её одну не бросят. А потому Чонгук с улыбкой пропускает ответную реплику, сдерживаясь, и просто берёт Чимина за руку, уводя обратно. Чем быстрее они вернутся, тем быстрее всё закончится. И они наконец смогут посвятить остаток вечера и ночи только друг другу.

***

      Чонгук просыпается раньше Чимина, уже светает, и солнце мягкой, тёплой бронзовой полоской озаряет горизонт. Они всё ещё живут в этой роскошной квартире, где в спальне имеется панорамное окно в пол, откуда открывается божественный вид на океан. Здесь они любуются закатами, на кухне — рассветами. Наверное, это одна из главных причин, по которой Чонгук не торопится съезжать отсюда, хотя за прошедший год у них и времени-то не было искать более подходящее им обоим жильё: у Чонгука полным ходом шла подготовка выпускной квалификационной работы с кучей выездной практики, а Чимин был занят строительством и подготовкой к открытию их школы. Чонгук мягко целует Чимина в оголённое плечо и пытается вылезти из постели незамеченным: не хочет будить его, когда тот так сладко спит. Но его план проваливается с треском, потому что Чимин сразу же ловит Чонгука за шею, заведя руку назад. — Попался, — хрипло бормочет, не открывая глаз. Голова ещё спит, но условные рефлексы никто не отменял: ловить Чонгука и надежно фиксировать уже вошло у Чимина в привычку. Он отпускает Чонгука, на ощупь находит его руку, тянет на себя, пока тот не обнимает его со спины, прижимаясь ближе, и на этом успокаивается, собираясь доспать ещё хотя бы пару минут. — Не хотел тебя будить, прости, — тихо извиняется. — Хочу посёрфить на рассвете. Мне всё равно не спится, — снова целует, уже в волосы за ухом. — Спи… — Не-а. Уже не усну, — говорит Чимин. Вздыхает, смиряясь с тем, что и пара минут сладкой утренней дрёмы в объятиях любимого ему не светит, и переворачивается на спину. Смотрит на Чонгука, борясь с желающими закрыться веками, но мысля уже внятно: — С тобой хочу. Я ведь так нормально и не покатался с тех пор, как ты меня научил. Считай, я твой первый с открытия школы официальный ученик и должно быть что-то вроде экзамена, — Чимин улыбается, почти хихикает, но выглядит таким сонным, что Чонгук не может удержаться и целует его в очаровательно маленький нос. — Тогда поехали, — соглашается Чонгук, не пытаясь уговорить Чимина полноценно выспаться после бурной ночи, и тянет Чимина за собой, помогая ему подняться. Они не завтракают, собираются довольно быстро, успев заварить кофе и прихватив его с собой в термокружках. Чонгук бросает Чимину ключи от машины, которые остались в его джинсах с ночи, как они вернулись домой, и говорит, чтобы тот спускался первым и заводил двигатель, а он возьмёт для них ещё плед, на случай, если они захотят зависнуть на пляже подольше. Но на самом деле, Чонгуку просто нужно, чтобы Чимин не видел, как он роется в шкафу гостевой спальни, выуживая ещё одну ювелирную коробочку: прятать кольца в их хозяйской было бы слишком рискованно. И если на леденец Чонгуку было бы плевать, найди его случайно Чимин, то вот на настоящие кольца точно нет. Он не совсем уверен, а решение сделать это снова сейчас, буквально на следующее же утро, приходит спонтанно. Но вопрос этот его не отпустит, ведь Чонгук действительно этого хочет, поэтому какой смысл оттягивать? Если ему откажут, то лучше сразу… В этот раз всё будет по-настоящему, без игрушечных колец-леденцов и прочего, чтобы Чимин понял, что Чонгук вовсе не шутил. И пусть это будет снова на пляже: в случае реального отказа Чонгук просто пойдёт и сразу утопится, чтобы не мучиться. Он снова нервничает, опять ладони потеют, и сердце обрывается куда-то в желудок, словно льдом набитый. Прячет коробочку в спортивную сумку, куда и правда заталкивает плед, чтобы не выглядеть идиотом или лжецом. Чимин открывает для него заднюю дверцу, ждёт, когда Чонгук закинет вещи, после чего с чистой совестью занимает пассажирское место. Он ненавидит столь ранние подъёмы, и раз Чонгуку присралось прямо сейчас ехать ловить волны, которые манили его своими белыми барашками из окон их спальни, его очередь рулить. Чимин откидывает назад спинку сиденья, надвигает на глаза козырек бейсболки и спустя минут пять пути внезапно выдаёт: — Клубникой теперь весь салон пропах. Вспоминает, как вчера, когда они собрались домой после закрытия официального вечера, любопытства ради залез в бардачок и нашёл там лубрикант с ароматом клубники. Поржал, сказал Чонгуку, что это судьба, и они в который раз порадовались тому, что у них большая машина, заднее сиденье которой раскладывается в практически полноценную двуспальную кровать. Грех не воспользоваться. — Давай в следующий раз возьмём какую-нибудь экзотику, а то я такими темпами перестану есть все ягоды, фрукты и шоколад, потому что у меня уже, как у собаки Павлова, рефлекс выработался, — Чимин в самом деле закидывает ногу на ногу, будто со стояком борется, но глаз так и не открывает. — Если хоть раз купишь с кофе, я тебя убью. — Как скажешь, папочка, — не удерживается Чонгук от подкола. Тут же смеётся и почти ёжится, ожидая, что сейчас получит как минимум кулаком в плечо. — Я за рулём! — быстро напоминает, выставив между собой и Чимином указательный палец, чтобы попытаться защититься хотя бы словесно. Но Чимин только хмыкает. В другой ситуации он бы Чонгука треснул, но сейчас ему слишком лень — пусть живёт. И мучается от неопределённости и тревоги, когда ему таки прилетит за всё хорошее. Чонгук ведёт максимально плавно, других машин на дорогах практически нет, и Чимин в самом деле начинает дремать, расслабившись и пригревшись. Когда они приезжают, ему не хочется выходить из машины, но он делает над собой моральное усилие и хлопает себя по щекам, пытаясь взбодриться. Ничего, холодная морская вода ему в этом скоро поможет. Пляж совершенно пустой. Только вчера состоялось полноценное открытие их школы, а потому сегодня будет первый рабочий день, но начнётся он позже. Сейчас у них есть время, чтобы вдоволь покатать, пока никого нет и все волны принадлежат только им двоим. Чимин поправляет молнию гидрокостюма, пока Чонгук проверяет доски — он всегда крайне дотошный в вопросах безопасности, потому что на его глазах не раз происходили несчастные случаи только по чьей-то невнимательности и преступной халатности. — Красиво, — невольно выдыхает Чимин, любуясь небом и волнами, которые его больше не пугают, даже когда накатывают очень грозно, выбивая песок из полосы прибоя, или накрывают сверху. У него случилось несколько панических атак в самом начале, когда после бассейна они с Чонгуком перенесли их занятия на открытую воду, но больше Чимин не тонул и не захлебывался. И хотя не может сказать, что воде полноценно доверяет, но Гуку доверяет полностью. И когда тот рядом, ему не бывает страшно. — Да, — отвечает Чонгук, его голос слышится откуда-то позади. Чонгук роется в сумке, а после делает глубокий вдох и идёт к Чимину. Он не будет делать предложение, как в прошлый раз, со спины. В этот раз он попробует сделать всё правильно. Всё ещё колеблется, стоит ли вставать на одно колено, или это будет уже совсем перебор? Стоит совсем близко, а сердце будто перестаёт биться. Ну всё… была не была. — Мин-а, — зовёт он аккуратно, чтобы тот повернулся к нему лицом. Держит коробочку пока что так, чтобы её не было видно, пряча в сжатой ладони. Чимин оборачивается, вопросительно приподняв брови, а Чонгук хочет себе влепить затрещину, чтобы так не нервничать и не трястись. — В прошлый раз, точнее вчера… — медлит, сглатывает. — Тот леденец… — кусает нещадно губу, грозясь её прокусить до мяса. — Я говорил серьёзно. Ты обмолвился об игрушечном кольце, вот я и подумал, что это будет забавно и необычно. Но я не шутил… — продолжает и буквально не дышит, а Чимин смотрит на него так внимательно, что хочется умереть. Ещё чуть-чуть — и Чонгук точно попрощается с жизнью от переизбытка гормонов стресса в крови. — Мин-а, ты выйдешь за меня? — Чонгук протягивает и открывает перед ним коробочку, в которой лежит не одно обручальное кольцо с бриллиантом, по классике, а два, парных, с гравировкой, которую заказал Чонгук. А у Чимина предобморочное состояние — что-то очень похожее, когда в глазах дымка, все звуки заглушаются, тело не слушается и будто становится ватным, слабым, готовым рухнуть на песок в любую секунду. И всё, что Чимин чувствует, — это как бешено, почти запредельно колотится сердце. Его охватывает дикое волнение, с которым он почти не справляется. Таращится на кольца во все глаза, видит их, но едва ли в состоянии осознать, что они для него значат. Намного больше, чем парные ювелирные украшения. Он вскидывает взгляд на Чонгука, отчаянно всматриваясь в его лицо, всё ещё тщетно пытаясь поверить в то, что происходит с ним, с ними, здесь и сейчас. Он даже дышать нормально не может, не то что связать и двух слов и наконец что-то ответить. Его молчание вынуждает Чонгука перейти к решительным действиям, и когда тот медленно всё-таки опускается перед ним на одно колено, снизу вверх смотря на него, сердце Чимина ухает вниз вместе с ним. Он делает полшага вперёд, ловя потерянное равновесие, и резкий выброс адреналина наконец хоть немного помогает ему вернуть утерянный контроль над своим телом и ситуацией. — Гук-а… — его голос сипит. Чимин понятия не имеет, понимает ли Чонгук то, что с ним сейчас происходит; что этот сумасшедший парень с ним делает своими словами и поступками, но Чимин точно знает, что должен сказать и что от него хотят услышать. Но хочет ли он сам этого? Понимает ли, что означает этот шаг? И к каким изменениям приведёт его решение? — Ты выйдешь за меня? — повторяет Чонгук. Ему терять уже нечего. Даже если Чимин ему сейчас откажет, он просто пойдёт и выбросит эти кольца в море, а следом и сам попробует утопиться. Но нет, конечно же, не станет он топиться. Но отказ однозначно его морально раздавит. Он думал о решении сделать Чимину официальное предложение не один месяц, поэтому это не просто внезапно ударившее в голову желание, которое может быстро развеяться. Чонгук всё взвесил и хорошо обдумал не один раз. Прикинул множество вариантов, и в любом из них он возвращался к тому, что без Чимина он не хочет. И да, штамп в паспорте абсолютно ничего не решает и не сковывает супружескими обязательствами, но само осознание того, что Чимин будет его по-настоящему, законно и полноправно, буквально сносит крышу. И сейчас, когда Чимин молчит, Чонгуку кажется, что он медленно умирает. Считает секунды до того, как услышит свой смертный приговор. — Боже мой… — резко выдыхает Чимин, продолжая смотреть на кольца, как зачарованный. Даёт себе мысленную пощёчину, приводя себя в чувства, и наконец, уже глядя Чонгуку в глаза, произносит: — Да. Да, я выйду за тебя. Чёрт возьми, конечно же, да! Сперва Чонгуку кажется, что ему послышалось, но осознание приходит довольно быстро, а внутри будто вздымается ураган. Он быстро встаёт с колена и вместо того, чтобы надеть Чимину на палец одно из колец, обхватывает Чимина за талию и целует с таким напором, что они вот-вот завалятся на песок. Эмоции переполняют, с ними слишком сложно совладать, а тело будто действует по инерции. Поцелуй жадный, будто воздуха совсем не хватает, а Чимин источник его кислорода. Наконец оторвавшись от сладких губ, Чонгук отстраняется, а после достаёт одно кольцо и просит Чимина протянуть ему руку. — Amor non quaerit verba, — произносит Чонгук вслух надпись, выбитую на внутренней стороне обоих колец, и надевает одно Чимину на безымянный. — Это гравировка, на латыни. Переводится как «любовь не требует слов». И слова им больше и правда не требуются. Чонгук смотрит Чимину в глаза, в которых читает искренность и видит крошечные кристаллики слёз в уголках. Целует, сцеловывая соленоватые капли. А после снова спускается к губам и целует уже куда мягче, нежнее, трепетнее, вкладывая все свои чувства. Это поистине лучший день в его жизни. Чимин обнимает его за шею, крепко, едва не вынуждая терять равновесие, и не отпускает, вообще никогда не отпустит. Увлечённо, искренне, чувственно отвечает на каждый поцелуй — и эмоции настолько переполняют, что он готов, как наполненный гелием шарик, взлететь к небесам. — Я люблю тебя, — шепчет Чимин в поцелуй. И повторяет это ещё несколько раз, зацеловывая Чонгука всего, уже покрывая быстрыми, теплыми поцелуями его лицо, снова возвращаясь к губам. Никак не может успокоиться — да и не хочет. Но в конце концов утыкается лицом в изгиб шеи Чонгука, пряча от него своё лицо, и правда плачет — уже не может держать это в себе. Он так счастлив и постоянно трогает, гладит, крутит большим пальцем кольцо на безымянном пальце, чувствуя его приятную металлическую гладкость. Он редко когда носит украшения, но это больше, чем красивое кольцо — он никогда его не снимет. Оно будет с ним до самого конца — а Чимин будет до самого конца с Чонгуком. — И я люблю тебя, больше жизни, — шепчет Чонгук Чимину в волосы, целуя в макушку и крепко-крепко обнимая. Готов и сам расплакаться: буйство эмоций стихает, выделяя сплошное, чистое, концентрированное счастье, от которого хочется разрыдаться. Но Чонгук держится. Чимин давно нет. Чонгук поглаживает Чимина по спине, успокаивая. Не выпускает из объятий, дышит спокойно и размеренно, наблюдая, как солнце взбирается по небосводу, почти ослепляя. — Ну же, Мин-а, тише, — шепчет, уже посмеиваясь. — А то я грешным делом решу, что ты плачешь не от счастья, а от горя, — прыскает смехом и легко хлопает Чимина по ягодице, затянутой гидрокостюмом. Упругая, чёрт возьми. Не увлечься бы… Шлепок по заднице Чимина отрезвляет. Он отстраняется, чтобы посмотреть в бесстыжее лицо Чонгука, который сам его до слёз довел, а теперь ещё издевается. — Грешные дела — это точно по твоей части, — говорит он, забирая у Чонгука коробочку. Он достаёт второе кольцо, отбрасывает уже ненужную коробочку на полотенца. Берёт левую руку Чонгука и гладит большим пальцем его ладонь. Смотрит в глаза, серьёзно и молча — в попытках осознать, что этот великолепный мужчина перед ним теперь принадлежит ему одному. Медленно выдыхает, успокаивая себя и вновь расшалившиеся нервы, и произносит: — Когда я впервые тебя увидел… Чёрт, из моих уст, наверное, это будет звучать так глупо, но я тогда правда поверил в любовь с первого взгляда. Я ещё ничего не видел, ни твоего тела, ни как ты усиленно потеешь и работаешь мускулами, драя мой бассейн, — пытается шуткой разбавить своё неловкое признание, — не чувствовал твоего запаха, не слышал твоего голоса, но я увидел твоё лицо, и… Я не мог отвести от тебя взгляда. Жадно следил за каждым твоим шагом. Я словно стал одержим. И это поначалу пугало меня, а сейчас… Я знаю, что ты тот, кого я даже не смел искать и ждать. Я знаю, что ты тот, с кем я хочу пройти этот путь, каким бы он ни был и сколько бы он ни длился. Хочу, чтобы твоё лицо было первым, что я вижу, когда просыпаюсь, и последним, когда засыпаю — изо дня в день. Поэтому… Чон Чонгук-ши, — он впервые к нему так обращается, и это не подтрунивание, Чимин в самом деле испытывает к Чонгуку глубокое уважение и признательность, — ты согласен выйти за меня? Нет, нет, нет, Чонгук ведь не собирался плакать. Вот же чёрт. — Боже… — опешив, произносит Чонгук и смотрит то на кольцо, то на Чимина. Сердце вновь колотится, как сумасшедшее. Этого он точно не ожидал. Его ответ, естественно, очевиден, но на глазах проступают капельки слёз, и он быстро-быстро дышит, чтобы не расклеиться окончательно и сбить этот удушливый приступ рыданий. — Согласен, — отвечает и кусает губы в улыбке. — Сотню раз согласен. Губы Чимина рвёт безумная, неконтролируемая улыбка. У него правда трясутся руки от переживаний и волнения, когда он осторожно продевает палец Чонгука в кольцо. И не отпускает больше его руки, крепко сжав в своей. Тянет к себе обратно и, опустив вторую руку на затылок, снова целует. И в этот раз остановиться ещё труднее, чем в первый — хочется зацеловать Чонгука до остановки дыхания. Чимин сам подаётся назад, прогибаясь в пояснице, когда начинает задыхаться от нехватки кислорода. Чонгук тянется за ним, и Чимин выставляет руку между их губами, не давая им вновь соединиться. Смотрит с веселой улыбкой в пропитанные дымкой страсти глаза напротив. — Знаешь, это ты виноват, что я сейчас хочу в море больше, чем в тебя, — убирает руку и быстро целует Чонгука в уголок губ, прямо в пирсинг, едва не прихватив его губами. — Пожалуйста, давай сплаваем, иначе мне кажется, что меня накроет быстрее здесь, чем волной. Ему правда сложно: он уже почти на грани какого-то нервного срыва от переизбытка чувств и впечатлений. И не понимает, то ли хочет смеяться, то ли снова плакать, то ли всё одновременно. Ему сложно справляться с такими сильными эмоциями: до встречи с Чонгуком их и не было никогда в его жизни. А теперь столько всего происходит… Он едва ли успевает это осознать в моменте. И ему нужно время, чтобы это пережить, переварить и принять. Если захлебнётся сейчас, обратно уже не выплывет. С Чонгуком всё точно так же, но Чимин в его руках словно подтверждение, что это всё реально. Чонгук нехотя, почти хныча, отпускает Чимина, а после возвращается обратно к стойке с сёрфбордами. Подхватывает две доски и несёт к Чимину, пока не передумал делать заплыв. Они ждут подходящей волны, сидя на своих досках на лайн-апе. Оба любуются рассветным солнцем, щурясь от яркости. А вода успокаивает, мягко лаская их ноги и покачивая борды. Сейчас всё кажется максимально правильным, словно наконец всё так, как и должно быть. Чонгук любуется Чимином, который с наслаждением прикрывает глаза и подставляет лицо под ласкающие тёплые лучи солнца. А после Чонгук опускает взгляд на свою ладонь, на кольцо на пальце, и опять хочется треснуть от улыбки. Ему вот-вот будет только двадцать пять, а он может с полной уверенностью назвать себя по-настоящему счастливым человеком. У каждого счастье своё, а у Чонгука оно заключается в Чимине. Как бы громко и приторно это ни звучало. Не зря же любовь называют блаженной глупостью. Каждый влюблённый так или иначе — глупец. Зато счастливый глупец. Не это ли главное? — Сейчас, — первым реагирует Чимин, потому что Чонгук совсем уплывает в своих мечтаниях. Ему остаётся только быстро сорваться с места, чтобы Чимина догнать и успеть встать на начинающую расти волну. Чимин смеётся, понимая, почему Чонгук замешкался, что на него так не похоже. Они сами на себя не похожи — потому что стали чем-то большим, чем были каждый по отдельности. И Чимину самому пока ещё сложно собраться с мыслями и вернуться к своему привычному образу мышления. Оно уже не будет прежним. Пока они балансируют на растущем гребне, Чимин успевает коснуться выставленной для равновесия руки Чонгука, а потом без предупреждения ныряет вниз, и Чонгук слышит его громкий, радостный возглас, когда он скользит по водной стенке по касательной. Если Чонгук не хочет пропустить всё веселье, ему точно следует поторопиться, иначе Чимин заберёт себе все волны, а не только его сердце и тело. Когда Чимин наконец выплывает на берег и вытаскивает следом доску, то сразу падает на песок. Задыхается от усталости и веселья, приправленного нехилым адреналином, потому что из-за поднявшегося ветра волны пошли одна круче другой, и покорять водную стихию пришлось уже одному Чонгуку — пока ещё не тот уровень для Чимина, но он знает, что ему есть, куда расти, и уверенно двигается к своей цели. — Ну что, сенсей, я прошел испытание? — спрашивает он у Чонгука, щурясь против солнца, когда тот встаёт над ним. Разглядывает его лицо и смешно топорщащиеся мокрые волосы. Не ждёт ответа — рывком садится, хватает Чонука за ладони и без предупреждения дёргает к себе с такой силой, что тот едва успевает подставить руки, чтобы не рухнуть на Чимина всем весом. А тот, бесстыжий, только смеётся ему в лицо, обнимая сразу всеми конечностями. Они на пляже точно одни, никто их сейчас не увидит, поэтому можно: не стоит в первый же день отпугивать клиентов. — Ставлю тебе «отлично», — отвечает Чонгук, улыбается, почти смеясь. Дышит тяжело, устало. — А это вместо подписи в зачётке, — говорит и тут же целует мокрые, блестящие на солнце чужие губы, чувствуя соленый привкус моря. Их поцелуи почти всегда долгие, тягучие. Чонгук каждый раз ими наслаждается, упивается их сладостью. Он спускается чуть ниже, к подбородку, чтобы провести по нему кончиком языка, собирая солёные капли воды. От Чимина невозможно оторваться, он будто самый жёсткий наркотик, от которого нет и никогда не хватит сил отказаться. Чонгук плавно добирается до мочки уха, но не кусает её, не облизывает и не вбирает в рот, лишь проходится губами по касательной, шепча: — Ты ведь понимаешь, что теперь ты без пяти минут мой муж? — от последнего слова у самого мурашки бегут под гидрокостюмом, стекаясь куда-то вниз живота. Чёрт, это возбуждает. Кто бы мог подумать, что Чонгук словит кинк на слово «муж». Прекрасно. Фетишист хренов. Чимин сам не ожидает, что слова Чонгука произведут на него такой эффект. Он весь замирает, в то время как по разгорячённому активным движением телу проходит волна щекотной, сладостной дрожи, перехватывая дыхание. Но Чонгук не даёт ему не то что ответить, даже воздуха глотнуть — раздвигает коленом его ноги и мостится между ними удобнее, чтобы прижаться плотнее, вдавливая в песок, и целует глубоко и жадно. Чёртов гидрокостюм всё сдавливает, не пропуская даже тепло чужого тела, а возбуждение стремительно растёт, учащая пульс. Они валяются на песке, и это не самый лучший вариант и место для того, чего Чонгуку сейчас очень хочется, хоть он уже почти готов закрыть на это глаза и потерпеть стёртые об песок колени, только куда уложить Чимина? И так удачно вспоминает о пледе, который прихватил лишь потому, что необходимо было чем-то оправдать свою задержку дома. Но не успевает его фантазия красочно разогнаться, как хриплый голос откуда-то сверху врезается в барабанные перепонки: — Не советую. Разодранная ракушками задница — сомнительное удовольствие. Даже на экстремальный секс не тянет, — ровно чеканит Юнги, будто произносит прогноз погоды. Он проходит мимо лежащих на берегу друзей, уже в гидрокостюме и с доской в руке, направляясь к воде. Юнги вызвался Чонгуку в помощники в качестве дополнительного детского тренера, пока они не наберут нужное им с Чимином количество людей, тщательно их отобрав. Юнги не сложно помочь, к тому же это никак не мешает его новой работе архитектора в крупной фирме, куда его порекомендовал Хосок. И нет, не потому что он его парень, а потому что Юнги действительно талантливый архитектор, отдающий себя своей профессии со всей страстью. Юнги успешно прошёл собеседование самостоятельно, Хосок лишь предложил его кандидатуру на рассмотрение. Сёрфинг — просто хобби, поэтому почему бы и не совместить приятное с полезным? К тому же, Юнги с Чонгуком договорились всего о паре дней в неделю, а потому Чонгук никак не ожидал увидеть его на пляже в первый же рабочий день: Юнги не предупредил. Чонгук разочаровано роняет голову Чимину на плечо, тяжело выдыхая и что-то бормоча себе под нос. Явно матюки какие-то. И слышит задушенный смех: Чимину неуместно весело. Ну не плакать же, что их прервали на самом интересном, верно? — Что подумают о нас твои сотрудники… — журит он молча страдающего Чонгука и даже утешающе гладит его по мокрым волосам, разделяя его разочарование и негодование из-за несправедливости этого мира. — Скоро уже начнутся секции, тебе нужно готовиться… Скажи мне, что хочешь сегодня вечером. Чимин планирует небольшой праздничный ужин, чтобы отпраздновать первый рабочий день, но только вдвоём, без их друзей, в каком-нибудь укромном и уютном месте, где вкусно готовят — у него уже есть парочка на примете. Но если у Чонгука есть особые пожелания, он их тоже учтёт, конечно же. Он больше не принимает никаких решений в одиночку, обсуждая с Чонгуком даже столь банальные вопросы, какого цвета полотенца им купить в ванную. — Тебя, — коротко отвечает Чонгук и всё же поднимает голову. Чимин спрашивает не об этом, Чонгук это знает, но всё же уточняет своё пожелание. А то мало ли… — В остальном мне всё равно. Кроме тебя, каких-то особых предпочтений на этот вечер у меня нет. Да и вообще на любой, — и сейчас Чонгука вдруг прошибает неконтролируемая нежность. Он тянется ладонью к лицу Чимина и убирает с его лба мокрые волосы. В его словах ведь не только пошлый подтекст. Чимин сам трётся щекой о ладонь Чонгука, нежно улыбаясь ему, конечно же, зная и понимая, что тот хочет сказать. — Всё, чего пожелает мой муж, — шепчет он, — я с удовольствием исполню. Быстро приподнимается, чмокнув в губы, и падает обратно. Шлёпает Чонгука по крепкой заднице, побуждая начать двигаться, но не в горизонтали. Этим они займутся вечером, а пока нужно в самом деле заняться подготовкой, скоро и Хана подъедет, чтобы помочь к открытию. Потому что, как говорят, второй раз первое впечатление произвести нельзя. И то, какое первое впечатление Чимин и Чонгук произвели друг на друга, естественно, непринуждённо, без всякого умысла и скрытого подтекста, предопределило их путь.

***

— В этот раз тебе не отвертеться, Пак Чимин, — с ехидным предвкушением, мысленно потирая ручки, говорит Хосок. — Моё предложение встретиться ты бы стопроцентно слил, а теперь у нас повода два: моё повышение и твоя помолвка, так что всё. Решено. Идём в бар. Я проставляюсь. И только попробуй не прийти, я к вам домой приеду и выволоку тебя силой. Если придётся, и Гук-а подключу, он с радостью мне поможет и тебя заодно отшлёпает по твоей маленькой, наглой, бесстыжей заднице… — Ладно, ладно, — неохотно соглашается Чимин, который, может, и хотел бы с Чонгуком затусить только вдвоём, но раз уж пошла такая пьянка… Да и отказывать Хосоку, учитывая, сколько раз он уже его динамил, не по-дружески, а ведь они практически братья. И Чимин рад за друга, но не так сильно, как за себя, конечно же. Пока он говорит с ним по телефону, постоянно теребит обручальное кольцо на пальце, бездумно улыбаясь своим тёплым воспоминаниям. Ему всё ещё непривычно думать о себе, как о женатом мужчине, который нашёл себе столь прекрасного спутника жизни, но новый статус радует каждый день уже на протяжении нескольких недель — это такое приятное, согревающее чувство, с которым он просыпается каждое утро и которое разгорается огнём любви и страсти каждый вечер. И так и быть, один из вечеров он посвятит не только Чонгуку, а ещё их друзьям. Тем более, что повод в самом деле весомый и значимый: Хосок официально назначен отцом Пака на должность директора центрального американского филиала. И, честно, Чимин искренне рад тому, что это Хосок: он больше всех заслужил это место. Пока они работали вместе, Хосок был единственным человеком, кому Чимин полностью и всецело доверял и кто никогда, ни разу его не подводил. И меньшее, что Чимин может для него сделать, — это уговорить себя поднять задницу с насиженного дивана, отложив незаконченную работу; собраться, дождаться возвращения Чонгука и вместе поехать в любимый Хосоковский бар, где у него скидка постоянного клиента и куча приятных бонусов. В своё время они частенько там зависали вдвоём после работы, заливая стресс дорогим алкоголем. Теперь повод туда наведаться намного приятней. И поводов даже два. — Ух ты ж блять! — первое, что говорит Хосок, когда его видит. Чимин садится за стол напротив. Хосок пялится на него во все глаза, забавно округлив рот. Сразу смекает, но хочет получить подтверждение: — Это что, настоящий?! — В этот раз да, — хмыкает Чимин, позволяя откровенно пялиться на свои губы и свеженький пирсинг в нижней. Ему теперь в офис ходить не надо, строгие костюмы носить тоже, так что может себе позволить светить не только татухами в отрезном вороте рубашки, но и делать пирсинг в приличных и неприличных местах. — Больно было? — Хосок излишне возбуждён неожиданным преображением друга, но сочувствие в его голосе искреннее. — Когда этот гад меня сразу поцеловал, да, — заявляет Чимин, бросив насмешливый взгляд на севшего рядом Чонгука. Тот ему, между прочим, обещал, что будет стоически терпеть, пока прокол не заживёт, а в итоге засосал его прямо в пирсинг-салоне, наконец осуществив своё давнее желание, которое не поутихло с первой их встречи. — Но ему потом было больней. — Даже не буду спрашивать, что ты с ним, бедным, сделал, — ёжится Хосок, зная, какая у Чимина рука тяжелая и насколько он скор на расправу. — По яйцам этот бедный получил, — любезно сообщает Юнги, потому что был тем, кто долго выслушивал причитания Чонгука по этому поводу, а потом и его безудержные восторги, когда губа Чимина зажила и можно было уже ни в чём себе не отказывать. Не только поцелуи стали разнообразней, но и минеты: Чимин специально оставил кольцо, не став вставлять лабрет, потому что очень быстро опытным путём выяснил, как чудесно оно ложится ровно в бороздку головки члена, когда обхватываешь её губами. Им приносят заказанный алкоголь и закуски. Чимин на свой виски не налегает: ему не хочется пьянеть, только расслабиться. Что он и делает, удобно устроившись под боком Чонгука, чья рука сразу оказывается на его плечах, обнимая. Это не гей-бар, и среди подпитых мужиков стопроцентно найдётся парочка отъявленных гомофобов, но Чимину плевать: если подойдут и попробуют что-нибудь сказать, получат в зубы без разговоров — раньше, чем охрана прибежит их разнимать. Хосоку придётся опять краснеть, оправдываться, предлагать сразу деньги и пытаться всеми способами спасти ситуацию и… Чимин решает, что этот вечер обойдётся без выбитых зубов и крови. Ему не хочется никому портить настроение. Как и не хотелось бы, чтобы настроение испортили ему. Но беда приходит к нему с той стороны, с которой он её не ждёт. Чимин бесцельно скользит взглядом по посетителям, пока парни увлечённо спорят о результатах последнего матча по футболу, в котором Чимин ничего не смыслит, и почти пропускает знакомое лицо. Но Сокджин его замечает и начинает активно махать рукой, привлекая внимание. Чимин громко стонет Чонгуку на ухо, запрокинув голову ему на плечо. — Ты чего? — удивляется Чонгук, пытаясь увидеть лицо Чимина, преисполненного невыносимых страданий. — Господи, только бы он не подошёл… — бормочет он. Но Сокджин делает именно это. Вместе с бокалом вина вальяжной походкой направляется к их столику, и предатель Хосок тут же радостно вскакивает, чтобы его поприветствовать и бодро пожать руку. — Вот это да, какая встреча! — Взаимно, — блистательно улыбается в ответ Сокджин, одетый с иголочки, лощёный и самодовольный — словом, в нём ничего не меняется. И его ослепительная улыбка становится шире, когда он видит кислое лицо Чимина, который так и не научился имитировать две вещи: оргазмы и радость от очередной незапланированной встречи с Ким Сокджином. — Знакомые все лица, кроме… — Джин вылавливает Юнги взглядом и протягивает ему руку, такую же красивую и идеальную, как и он весь. У Чимина аж горло стягивается в спазме, когда Сокджин представляется, и они с Юнги пожимают друг другу ладони, завершая ритуал знакомства. — Сядешь с нами? — предлагает дружелюбный Хосок — убить бы его за это. Чимин дёргается, но тяжёлая рука Чонгука вынуждает его остаться на месте, и он только сдавливает в пальцах гладкое стекло стакана с виски. — Я с удовольствием, но в другой раз, — максимально вежливо отказывается Сокджин, весь такой из себя воспитанный и деликатный. У Чимина скрипят зубы, когда он стискивает челюсти, лишь бы чего не сказать. — У меня тут деловая встреча, только на минутку отлучился, чтобы с вами поздороваться. — О, ну ладно, — Хосок расстраивается, конечно же, перекидывается с Джином ещё парочкой дружелюбно-дежурных фраз, и тот наконец уходит. Чимин провожает его мрачным взглядом, за что сразу получает толчок ногой под столом. Хосок, пнув его, тут же его отчитывает: — Мог бы лицо попроще сделать! — С хера ли? — огрызается Чимин. — Будь моя воля, я бы его до конца жизни не видел. — Ты так говоришь каждый раз, пока сам же не бежишь ему звонить и просить о помощи, — заявляет Хосок. Он выпил уже достаточно, алкоголь не может ещё больше развязать его и так язык без костей, зато добавляет безумной храбрости говорить Пак Чимину в лицо всё, что думает о нём и его недопустимом поведении. — Что ты хочешь от меня? — начинает заводиться Чимин. — Чтобы я ему руки целовал при каждой встрече в порыве безмерной благодарности? Хосок поджимает губы, выражая своё категоричное недовольство. Чимин сверлит его тяжёлым взглядом в ответ. Но ни один другому не уступает. — Пойду отолью, — внезапно говорит Юнги и встаёт из-за стола, не дав накопившемуся между двумя друзьями напряжению привести к неизбежному взрыву. — Я тоже, — тут же решительно вскакивает следом Хосок. Лучше правда убраться, пока они с Чимином — в который уже раз? — не поругались из-за Сокджина. Точно не та персона, которая стоит столь эмоционального обсуждения. — Только подержать? — догоняет Хосока ехидный комментарий Чимина, и тот через плечо показывает ему средний палец, даже не обернувшись. На что Чимин только хмыкает и допивает свой виски. Чонгук решается задать терзающий его вопрос, как раз когда никого нет рядом. Возможно, не появись сегодня здесь Сокджин, он был и не вспомнил, наверное, об этом в ближайшие несколько лет. Но тот снова возник перед ними, и реакция Чимина на этого мужчину сама собой побуждает в Чонгуке этот идиотский интерес: узнать её причину? Секреты ни к чему хорошему не приводят, и кто знает, когда эта правда выльется для Чонгука. Ведь всё тайное рано или поздно становится явным. И уж лучше пусть Чимин сам расскажет, чем Чонгук узнает Бог знает от кого и как. — Может, всё же расскажешь, что это за тайна, покрытая мраком, между вами? — спрашивает и глядит на Чимина внимательно, надеясь на то, что тот не ускользнёт умело от ответа. Чонгука не страшит то, что он может узнать. Ему кажется, даже если Чимин признается ему в убийстве, он сможет это… понять? Как бы дико это ни звучало. Но он успел за этот год узнать Чимина достаточно хорошо, чтобы понимать, что тот не кровожадный психопат, чтобы калечить и резать всех подряд, без повода и разбора. Чимин по своей натуре защитник, у которого словно внутренние инстинкты — оберегать и защищать своё любой ценой. В жизни всегда у всего есть свои причины и их последствия, ничего не происходит просто так. Поэтому Чонгук готов ко всему, что бы Чимин от него ни скрывал. Чимин не хочет иметь от Чонгука никаких секретов. Просто есть истории, которые не хочешь лишний раз вспоминать, а делиться ими с кем-то тяжело и, наверное, стыдно. Чимин правда не гордится тем, что сделал. Будь он трезв, а ещё не на взводе из-за очередных проблем на работе, которые свалились ему, как снег на голову в ясный летний день — по ощущениям это было очень схоже, — он бы, конечно, не натворил столько дел и не подписал контракт с этим дьяволом Ким Сокджином, который только с виду безгрешный ангел. Но они оба, и Джин, и Чимин, прекрасно знают, что это не так. И по жизни, в любых других ситуациях, от таких людей, как Сокджин, Чимин всегда старается держаться подальше — от них пахнет бедой и опасностью. Перед тем, как начать исповедь, а для Чимина это она и есть, потому что Чонгук первый человек, кому он об этом собирается рассказать — Хосок, к несчастью для него, оказался свидетелем той ситуации и хранит эту тайну вместе с Чимином по сей день, — он выпивает ещё. Для храбрости, наверное. Знает, что между ним и Чонгуком это ничего не изменит, тот не станет его обвинять или презирать за то, что он сделал. Чонгук куда более понимающий и лояльный, чем сам Чимин, принципиальный и жёсткий во многом, особенно что касается поступков. Но Чимину от этого знания не легче. Он всё ещё испытывает вину перед тем человеком, даже если тот, вероятно, заслужил то, что получил — урок, который точно запомнит на всю жизнь. — Ладно, — Чимин собирается с мыслями. Смотрит в полупустой стакан, потом всё же решает, что хочет говорить с Чонгуком, а не с алкоголем, и поднимает на него глаза. — Это был один из самых паршивых дней, которые выдавались в моей жизни. И как утро не задалось, так и вечер закончился полным пиздецом, — делает паузу, набирая воздуха побольше, готовясь выдать всё, пока не передумал: — Мы с Хо также сидели и накидывались в одном из баров, когда у меня с работы пошли звонки за звонками. В конце концов, я понял, что проще сразу поехать в офис, чем выслушивать это всю ночь и разгребать ещё больше дерьма на утро. За руль я сесть не мог, вызвал такси, но оно где-то застряло, так что пошёл голосовать к началу переулка. А дальше всё было очень банально: с другим бухим мужиком мы поймали одну попутку. Он встал в позу, не захотел мне уступать даже за деньги. Я, блин… — Чимин запускает обе руки в волосы, зачёсывая их назад, пытаясь собраться с мыслями. Не хочет звучать так, будто оправдывается, но хочет, чтобы Чонгук его понял. И это непросто сделать, потому что Чимин сам себя не понимает и какое затмение с ним случилось в тот момент. Но это роковое стечение обстоятельств привело его так или иначе в этот бар, на этот диван, к Чонгуку, и Чимин ни о чём не жалеет — принимает случившееся, как есть. Это его урок, который он усвоил с первого раза. — Если бы я был трезв, я бы смог это проконтролировать. Но у меня реально в глазах помутилось, когда этот борзый тип меня толкнул. Следующее, что я помню, как он у меня в ногах лежит, потому что удар у меня поставлен, и ему одного в голову хватило. Водитель сразу же смотался. А я вообще не понимал, что происходит, — Чимин ёжится от не самых приятных ощущений в теле, которые всколыхнули эти воспоминания. Чонгук начинает мягко поглаживать пальцами его плечо. Видит, что Чимину говорить о случившемся непросто, но он ценит его честность и открытость. — Я тогда подумал, что чувак сдох, что это я его… убил. Он вообще никаких признаков жизни не подавал, а мне его касаться было слишком… страшно. Уже начал в себя приходить и понял, что нужно бежать звать кого-то на помощь, и как раз в этот момент столкнулся с этим дьяволом. Который всё видел, затаившись в темноте с сигареткой. Сказал, что врач, быстро осмотрел бедолагу, подтвердил, что тот жив, но вряд ли надолго, потому что по его предварительной оценке я ему проломил череп. Сокджин сам скорую вызвал, сказал им, что нашёл этого мужика уже в таком состоянии, наверняка пьяная драка, камер в переулке не было, так что разговор с полицией был короткий. В общем, так или иначе, Джин меня отмазал, а этот придурок отделался только сотрясением, пластиной в башке и частичной амнезией. Чимин тяжело вздыхает. Наливает себе ещё виски, чувствуя, что, помимо молчаливой поддержки Чонгука, нуждается в ином допинге. Но не пьёт: хочет закончить эту историю поскорей и закрыть этот вопрос раз и навсегда. Он мрачнеет, переходя к причине, по которой у него любовные отношения с Сокджином так и не сложились: — В итоге оказалось, что этот расчётливый гад изначально был в курсе, кто я. Мы когда-то давно много раз встречались с ним на светских раутах, куда я приходил со своим отцом, а он со своим, одним из бизнес-партнёров моего отца. А когда Сокджин заявил, что хочет не бизнесом заниматься, а людей резать, его отец сразу его из дома выставил, лишив наследства и денег. Ким знал, что у меня они есть, так что взамен на его помощь я помог ему начать его собственное дело. Но он продолжает с завидной регулярностью сосать из меня деньги вместе с моей кровью. Чимин пьёт виски, влив в себя одним глотком, и закрывает на пару секунд глаза, проживая не самые приятные ощущения, когда крепкий алкоголь обжигает язык и глотку. Выдыхает и едко продолжает: — Хосок, блять, говорит, он мой спаситель, во веки веков, Аминь. А я жалею, что в тот вечер череп проломил тому несчастному придурку, а не этой бессовестной мрази. Но нельзя не принимать во внимание то, что этот сукин сын иногда реально бывает полезен не только для общества, но и для меня, — задумывается. — Мне руку спас, когда грозила ампутация, тебя вон быстро на ноги поставил… — он смотрит на Чонгука, который за столько времени и забыл, каким разукрашенным охраной Чиа «красавцем» явился на порог их дома. Зато Чимин этого точно никогда забыть не сможет. Чонгук внимательно слушает, ничуть не ужасаясь этой истории и, уж тем более, не осуждая. Он бы поступил точно так же, уверен. Иногда бывают такие люди, которые буквально сами бросаются на кулак, и что ж поделать?.. Он тоже встречал таких, не один раз, и по этой же причине не раз был участником драк ещё в университете. Поэтому ничего криминального в этом нет. Но то, что Ким Сокджин по итогу оказался самой настоящей змеёй подколодной, заставляет поморщиться. С виду он очень приятный мужчина, весь пропитанный вежливостью с головы до пят. Но, как известно, внешность бывает обманчива, и за красивой обложкой могут скрываться насквозь прогнившие страницы. — А руку-то он тебе когда спас? — интересуется Чонгук, вспоминая те шрамы, которые он почти всегда целует, не пропуская, словно хочет заменить хреновые воспоминания их приобретения на другие. Чонгук не знает, насколько ему это удаётся, но Чимин никогда не одёргивает руку, не запрещает касаться рубцов, но и не рассказывает их истории, отвечая «в другой раз». И этот раз настал сегодня. — Я уже говорил, что занимался единоборствами… Сначала потому что отец заставлял, а потом ко мне внезапно пришло осознание, что мне, оказывается, очень нравится бить других людей и самому ловить ответку. И через какое-то время подконтрольных спаррингов мне стало мало, так что я стал участвовать в незаконных боях, — Чимин усмехается, вспоминая, каким реально был отбитым. Но для него это было единственной на тот момент возможность вырваться из дома, из-под контроля отца и забыть о работе и своей расписанной по минутам жизни хотя бы на пару часов. — А поскольку никто и никогда не должен был об этом узнать, я не мог обращаться за медпомощью в больницу, как и ехать в подобном состоянии домой. Обычно всё было не так плачевно, так что я латал себя сам. Но в ту ночь, когда расхерачил руку, пришлось тащиться к Киму, который был за городом на уикенде со своей пассией, а ему — оперировать меня прямо в машине. Кровищи натекло… — Чимин вспоминает, сколько заплатил в автомойке, чтобы сотрудники не только салон отдраили до девственной чистоты, но и помалкивали, если вдруг спросят. Пришлось байку придумывать, что он сбил собаку на дороге и та залила ему кровью всё заднее сиденье. Побитой собакой со сломанной рукой Чимин себя, в принципе, и чувствовал. И это было тем, чего он, в общем-то, и добивался. — Зато у меня было целых две недели больничного отпуска, которого у меня на тот момент не было больше пяти лет и столько же ещё не предвиделось. Так что по итогу я ни о чём не жалею. Да и после этого мозги наконец на место встали, и я подался в танцы. Ладно, признаю, этот дьявол Ким Сокджин отлично справляется со своей работой… — вспоминает о бравом защитнике чести и достоинства Джина Хосоке и резко меняет тему: — Где эти двое пропадают? Опять в кабинке трахаются? — он цокает языком и смотрит на наручные часы. Хосок и Юнги подозрительно долго задерживаются в туалете. — Да и пусть. Оставь детей развлекаться, — с усмешкой говорит Чонгук. — Я бы сейчас тоже не отказался, — уже тихо шепчет Чонгук Чимину на ухо, больше ни слова не спрашивая о Сокджине и о всём, что с ним связано. Ему более чем достаточно того, что Чимин ему рассказал, других вопросов у него нет и не будет. Чонгук видит, что Чимину не особо приятны разговоры на эту тему, поэтому быстро съезжает с неё, отвлекая Чимина поцелуем в чувствительное ухо и видя, как его оголённая воротом светлая кожа тут же становится гусиной. И Чонгук не врёт. Он бы с удовольствием сейчас зажал Чимина в кабинке туалета, и если не оттрахал, то хорошенько бы отсосал, чтобы сбить неприятные переживания, буквально высосав все лишние мысли из его головы. От этой картинки у Чонгука самого бегут вдруг горячие мурашки, почти царапая кожу, концентрируясь в паху. Приходится закинуть ногу на ногу, чтобы контролировать возможное шевеление в штанах, но выходит хреново: ладонь, будто Чонгуку больше не подконтрольная, уже ощутимо сжимает Чиминово бедро, пока что у колена, но её путь неумолимо, по миллиметру, продвигается выше. Чимин с интересом наблюдает за перемещениями его руки. Ему любопытно, как далеко Чонгук готов зайти. И он и не думает его останавливать, шире раздвигая ноги, открывая больше простора для манипуляций и фантазии. А работает она у Чонгука отменно. — Значит, мой будущий муж, — понизив голос, жарко выдыхает он Чонгуку на ухо, — от детей быстренько избавился и сразу захотел пошалить, м-м? — чтобы не усугублять ситуацию, Чимин не двигается. Он ведь дал себе обещание, что этот вечер проведёт без глупостей — и чьих-то разбитых лиц и сломанных костей. А это обязательно случится, потому что они не в том месте, где находятся здравомыслящие, трезвые и исключительно либеральные личности, поддерживающие тему ЛГБТ и прочие демократические свободы. Чимин хорошо учится на своих ошибках. И того пьяного мужика с проломленной башкой он запомнил один раз и на всю жизнь, чтобы больше в такие истории не влипать. Поэтому он накрывает руку Чонгука своей, поймав её в уже опасной близости от своего паха. Переплетает их пальцы и, поднеся его ладонь к своим губам, целует по-очереди в выступающие костяшки. У него самого они, как у всех профессиональных бойцов, сбиты в одну плоскость. — Так, что мы пропустили? — тут же спрашивает Хосок, первым плюхаясь за стол. — Ты делаешь Чонгуку ещё одно предложение? Почему опять без свидетелей?! — В этот раз оно крайне непристойное, — насмешливо выдыхает Чимин, рассматривая своего несколько запыхавшегося и растрёпанного друга, который зачесал водой волосы назад, чтобы хоть как-то вернуть себе приличный вид, но сильно ему это не помогло. Оторванная пуговица с ворота его рубашки потерялась там же, где и его совесть. — А где Юнги? Ты его так жёстоко оттрахал, что он не смог уже вернуться на своих двоих? — Он к бару пошёл, — фыркает Хосок и бурчит себе в стакан, допивая растаявший виски. — Кто кого ещё жёстоко трахает всё время. — Ой, не прикидывайся ветошью, — Чимин сразу пресекает эту игру одного актёра в бедную и несчастную героиню мелодрамы. — Когда предложение ему сделаешь? У Хосока глаза на лоб лезут. Он даже не находится, что ответить, но тут возвращается Юнги с очередной бутылкой, и сразу вгоняет своего парня в краску. Чимин усмехается, наблюдая за их переглядками и невербальным общением на уровне движения бровей. Ладно, в этот раз он ставить Хосока в неудобное положение не будет, поэтому при Юнги продолжать выпытывать решительный ответ от друга не станет. Но они ещё вернутся к этой теме. Хосок может не надеяться слиться: и букет невесты Чимин ему швырнет прямо в лицо, чтобы наверняка. — Жаль, Ханы с нами нет, — быстро переводит тему Хосок. Да, их буйной подруги не хватает: она бы уже давно плясала на столе, отрываясь по полной, потому что, как говорится, «деньги уплочены». — Не переживай, она скоро вернётся, — утешает его Чимин, — и соскучиться не успеешь. — Я тоже на Бали хочу, — ещё тяжелей вздыхает Хосок. — Забудь. Ты теперь директор. Отпуск тебя ждёт только на том свете, — ехидничает Чимин, ужасно радуясь тому, что работает теперь сам на себя, сам составляет себе график и выделяет время для отдыха, чтобы посвятить его, конечно же, себе и Чонгуку. Не жизнь, а сказка. Но другу он искренне сочувствует: работать на его отца — так себе удовольствие. Но зато денег платят столько, что через пару лет вполне реально прикупить собственный скромный островок в Малайском архипелаге. — Как, кстати, Чиа? — вспоминает Хосок, что Хана отправилась валяться на белом песке и плавать в бирюзовой воде не одна. — Привыкает к тому, что её финансы теперь ограничены, — хмыкает Чимин, — но справляется. Первое время, конечно, звонила мне, плакала и ныла, деньги клянчила, но потом взялась за ум. Если честно, я ей почти не помогал с раскруткой бренда, она сама справилась. Как видишь, она за полгода уже даже ушла в чистую прибыль. — Так путёвку не ты ей купил? — поражается Хосок. — Нет, она сама. И как только отдаст мне оставшиеся деньги из ссуды, которую я ей давал на квартиру, станет свободным от долгов и предрассудков — не побоюсь этого слова в отношении неё — человеком. Предлагаю за это выпить. Чимин первым поднимает стакан, Хосок спешит его поддержать, Юнги лениво присоединяется, и Чимин удивлённо смотрит на Чонгука, который этот тост не пропускает и чокается вместе со всеми. С той последней встречи, которая запомнилась им всем надолго, прошло уже много времени, но почти за год Чиа так и не набралась смелости, чтобы снова увидеться с Чонгуком, лицом к лицу, посмотреть ему в глаза и извиниться за всё, что она сделала. Чимин знает, что она хочет: она сама говорила ему об этом, робко интересовалась, как у них дела и у Чонгука, но каждый раз, когда Чимин ей предлагал встретиться на нейтральной территории, находила сто и одну причину невозможности этого сделать. Чимин понимает: непросто двадцать девять лет расти принцессой в сказочном замке, думая, что жизнь волшебная и беззаботная, а потом столкнуться с действительностью и реальным положением дел. И он сестру не торопит. Он видит изменения, в лучшую сторону, которые с ней происходят, и хотя временами она всё ещё ведёт себя, как капризный, избалованный ребёнок, спеси, надменности и стервозности в ней заметно поубавилось, что не может не радовать. Хана вынесла вердикт, что она стала «вполне терпима», поэтому не отказалась от незапланированного девичника на Бали. Но с Чонгуком тему Чиа они не то чтобы обходили стороной или намеренно не затрагивали… Чимин оставил для сестры минимум места в своей нынешней жизни, поэтому и к слову не приходилось упоминать о ней. После избиения у них с Чонгуком состоялся разговор о том, что произошло, и на этом всё. Чимин никогда не просил Чонгука простить свою сестру, не спрашивал, но знал, что Чонгуку нелегко далось пережить и принять всё, что Чиа успела натворить. И поэтому для Чимина становится полной неожиданностью, когда Чонгук поддерживает его тост за сестру. Чонгук никогда не отличался злопамятством. Это морально затратно, на самом деле: копить негативные воспоминания, подпитывать в себе чувство ненависти, тем более к людям, которые точно не заслуживают, чтобы про них так часто думали. Слишком много чести. Куда проще двигаться дальше, оставив всё позади. Что Чонгук и сделал. И сделал он это, в первую очередь, не столько для Чимина, сколько для себя самого. Он не может до конца принять то, что Чиа сделала, не находя оправдания её поведению и поступкам, и, естественно, предпочтёт лишний раз без особой надобности с ней не видеться. Но он совершенно спокойно относится к тому, что иногда с ней видится Чимин, в конце концов, она его сестра. Никто не вправе указывать кому-либо, что ему делать, а что нет. Чонгук, тем более, не такой человек, который поставит Чимина перед выбором: он или его сестра. Чимин взрослый и умный мужчина, чтобы самому решать, что для него хорошо, а что плохо. С него давно хватит чужого контроля и вынужденного подчинения — режима длиною почти в тридцать лет. Чонгук хочет быть тем, с кем Чимину легко, и тот захочет остаться с ним, имея при этом практически тотальную свободу. В этом и весь смысл настоящих отношений и искренней любви: хотеть и быть рядом, не желая другого, хотя и знаешь, что перед тобой открыты все двери. Чонгук игнорирует удивлённый взгляд Чимина, сразу же припадая губами к стакану, а после, поставив его на стол, быстро целует Чимина в висок, притянув того к себе ближе за плечи. — Не смотри на меня так, будто у меня рога выросли, — произносит шепотом, глядя на Чимина с улыбкой. Он счастлив с Чимином, и никакая Чиа больше не испортит ему ни настроение, ни жизнь. А даже если она снова чудесным образом вновь утратит наконец приобретённые мозги и решится на нечто подобное, в этот раз Чонгук примет удар уже лицом к лицу, не пропустит его и совершенно точно достойно на него ответит. — Разве я когда-нибудь посмею поставить тебе рога? — тихо смеётся Чимин в ответ и, уже откровенно плюя на то, что кто-то из посетителей может их в этот момент увидеть, притягивает Чонгука к себе за шею и смазанно целует в губы: из такого положения неудобно, но он ни за какие деньги не хочет от Чонгука отлипать, пригревшись у него под боком. — Надеюсь, нет, — поддерживает шутку Чонгук и мягко улыбается. Остаток вечера проходит спокойно и даже уютно. Чонгука распирает приятное чувство того, что он в кругу семьи, в кругу людей, которые когда-то были для него абсолютно чужими, но удивительным образом стали такими близкими и родными, что он действительно уже не представляет своей жизни без них. Чонгук поглядывает на Юнги и Хосока — те будто ворчливая семейная парочка, но у которой ещё не угас тот самый страстный уголёк. Улыбается невольно, принимая всё произошедшее с ним за последние годы, начиная с его поступления в университет и заканчивая сегодняшним днём, как самый бесценный подарок судьбы, в которую он до недавнего времени вообще не верил. И несмотря на то, сколько с ним успело приключиться дерьма за это время, если бы его спросили, хотел бы он что-то изменить, будь у него такая возможность, он определённо ответил бы «нет». Чонгук не стал бы менять абсолютно ничего в своей жизни. Ну, может быть, только ту самую первую встречу с Чимином. И лишь для того, чтобы, отбросив свои трусость и неуверенность, сразу решиться и завоевать Чимина намного раньше. Но Чонгук не жалеет даже об этом: всё сложилось даже лучше, чем он представлял, потому что Чимин его, целиком и полностью, а скоро станет и законно. Разве мог ли он мечтать о большем? Его самая заветная мечта теперь в его руках — и он будет всегда любить, защищать и беречь её.