Воришка

Ведь это был не волк, а просто волчья тень.

Лафонтен, «Пастух и его стадо»

— Поделись, — хрипло сказал Чимин, а Юнги не стал отказывать — отдал юноше нетронутую сигару и поджег спичкой. О том, что у него сильно болит голова от табака, мальчик вспомнил, когда пальцев почти касался разгоряченный всмятку конец сигары. Чимин впечатал ее в перемешанную со снегом траву и плюхнулся назад, больно ударившись затылком о пол — голова закружилась. Он лежал, смотря наверх, в трещины навеса, а Юнги сидел рядом, не обернувшись. — Что теперь будешь делать? — спросил мужчина. Он не знал, как реагировать на воспоминания Чимина, не знал, что в принципе делать в таких случаях, когда, смотря в глаза человека, видно, как он прокручивает шестеренками покадрово свою прошлую жизнь, и взгляд его меняется в зависимости оттого, грустную или веселую картинку он видит перед собой. Мужчина лишь вывел пошатывающегося юношу на воздух, в прохладу, чтобы тот протрезвел от хмеля памяти. Чимин продолжал лежать на холодной древесине, покачивая согнутой худой ногой, жмурясь и протирая глаза. Постукивания мозга нещадно били череп, мальчик прикоснулся пальцем к дрожащей венке на виске, словно пытаясь прикосновением ее задобрить, разжалобить. — А что я должен делать? — спросил юноша в ответ. — Возвратиться. К тому, кто сделал тебя другим. — Тебе противно? — спросил Чимин, взглянув на спину Юнги. — Нет. — Тогда почему ты на меня не смотришь? Юнги вздохнул и прикрыл глаза. Как мальчику-то объяснить, что ему, уже взрослому человеку, страшно? От трепещущей радости сбывшейся надежды на то, что у него есть шанс быть принятым? Как донести, что Юнги от самого себя по ночам тошно, когда тело тянется, тянется в чужую кровать, под теплый худой бок, хотя так вообще не должно быть? Как показать, что по утрам мужчине горячо там, внизу, где он давно не касался себя, из-за откровенной тоски по определенным маленьким рукам? Юнги лег рядом, тоже разглядывая трещины на навесе. Где-то там скрывались остатки брызгов крови, застрявшая пробка от шампанского, осенние листья и еле двигавшаяся гусеница, которая должна была вот-вот упасть мужчине на прикрытый свитером живот. — Я не хочу возвращаться, — твердо сказал Чимин. — У меня там никого нет. — А здесь? Чимин сердито взглянул на Юнги, осуждая в глупости. Мужчина же честными глазами посмотрел на него, прекрасно зная ответ на свой вопрос. — Я привык к тебе, а ты — ко мне. Не вижу причин отсюда сбегать. — Ты не сбежишь, а просто уйдешь. Как уходят, переждав дождь, — пожал плечами Юнги, морщась от неприятного жжения в плечах — в кожу зубами впились опилки и занозы. Чимин в ответ помотал головой, резко поднявшись, не обращая внимания на закружившуюся голову. Он посмотрел на скрюченную и жалкую сигару, втоптал ее босой ногой глубже в землю, вышел с порога в сугроб. — И что ты творишь? — затащил его обратно в дом Юнги, посадил на кушетку и всучил одеяло. Чимин заторможенно взялся за его край, натягивая на замерзшие ноги, и опустил глаза, пытаясь понять, что с ним такое. Может, это побочный эффект от зелья? — Зря я тебе сигару дал. Пожалел, — пробурчал Юнги, плотнее укутывая мальчика в одеяло, а тот сидел, как растрепанный и голодный воробей, смотрел на него дикими глазами. — И чего ты смотришь так? Не хватало еще заболеть. Сиди, грейся, думай. Я в комнате. Услышу, что дверь хлопнула и ты ушел, за шкирку назад верну. Понял? Чимин кивнул, шморгнув. Мальчику было… приятно. Что его даже после признания до сих пор хотят здесь видеть. — Не уходи. Я не хочу оставаться один на один с собой, — пробормотал Чимин, резко встав и схватив Юнги за локоть. Одеяло скомкалось пеной у ног, Юнги вздохнул и поднял его. — Мы можем сесть здесь вместе? — с надломленностью в голосе спросил мальчик. В уголках глаз уже начали скапливаться слезы, хотя плакать ему совсем не хотелось. — Нам здесь для двоих места мало, — с удивлением посмотрел на него мужчина, но внутри него все затрепетало: уж очень сильно его тело тянулось к тактильности. — Просто сядь, — попросил Чимин. Юнги расслабленно присел в кресло, не совсем понимая, что от него хотят. Мальчик забрался на его ноги, наклонился, прислонившись к теплой груди, выдыхая. Он свернулся калачиком, натянув на них обоих одеяло, и наконец всхлипнул. Слезы одна за другой падали, впитываясь в ткань, казалось, что оставались они на всем вокруг. Мин немного опешил, не решаясь прикоснуться к Чимину сразу. Тепло, передаваемое чужим телом и одеялом, успокаивало. Когда-то давно у него было подобное с девушкой, с которой он состоял в отношениях. У нее часто случались приступы меланхолии, особенно когда она слышала плохие новости о происходящем в городе или проделках компрачикосов. Они тогда лежали на смятой постели, сплетаясь ногами и руками, чтобы стало легче. Происходящее сейчас отдаленно напоминало те ощущения, которые испытывал Юнги, медленно поглаживая девичьи волосы. Но в данный момент все чувствовалось иначе. Юноша, который младше, лил слезы на его груди потому, что ему нравились люди его же пола. И потому, что этот факт никто из его окружения не принял. — Они не первый раз это сделали, Юнги, — тихо сказал Чимин. — Что именно? — Они уже очищали мою память. Но я все равно вспомнил. И остался таким же. На эти слова Юнги обнял мальчика крепче, уткнувшись губами в его макушку, а Чимин отпускал себя, впитываясь слезами в колючий свитер мужчины. Он растекся по чужой груди, быстро дыша, закрыв глаза. Было больно: выносить эту муку собственного сознания, которое прокручивало воспоминания перед его взором неясными картинками. И каждое мелкими иглами впивалось в разные части его тела, вызывая дрожь. Горячим лбом Чимин уткнулся в холодную шею Юнги, наконец ощущая, что немного успокаивается. Мин медленно поглаживал спину мальчика, думая о том, что зелье для потери памяти у него заказывали весьма редко. И дата последнего заказа совпадает с тем временем, когда отчанный Чимин вошел к нему в дом.

Но Юнги не хотел думать об этом.

Что причиной этих страданий Чимина является он в том числе.

Скоро мальчик совсем успокоился и даже задремал. Мужчине было приятно, что юноша так доверился ему, расслабившись в чужих руках. Но ведь Юнги не знал? Если бы он был в курсе, что зелье подольют именно Чимину, он бы отказался? За товар очень хорошо заплатили. — Мы еще не завтракали. Давай ты здесь полежишь, а я приготовлю нам еду, хорошо? — Чимин на это кивнул, нехотя высвобождаясь из понравившихся объятий. Находясь в чужих руках, он ощущал защищенность. Хотя защищаться было не от чего. — Я вообще не особо голодный, — признался мальчик, который из-за переживаний потерял аппетит. — Если будешь голодать, то когда тебя взвесят, посчитают колдуном. — Мы же не в Голландии, — пожал плечами Чимин, шморгнув и укутавшись в одеяло, наблюдая за тем, как Юнги достает и разогревает оставленную со вчера еду. — Да и это было много лет назад. — Все-то ты знаешь, — с улыбкой ответил мужчина, поморщился и положил в рот палец — снова обжегся. Он мелко нарезал немного залежавшиеся овощи, и когда обернулся с миской в руках, чтобы поставить ее на ротанговый стол, взглянул на мальчика, чтобы убедиться — тот в порядке, уже не плачет. Чимин, обняв руками колени, обмотанные одеялом, постаревшим взглядом смотрел в окно, за которым медленно падал снег. Он смотрел туда, напоминая мудреца, который, даже ни о чем не думая, выглядит погруженным в размышления. Юнги никогда не мог бы подумать, что мальчик может смотреть перед собой вот так. Внутри мужчина всегда немного свысока оценивал юношу, ведь тот еще слишком молод, чтобы можно было воспринимать его всерьез. — Что такое? — отвлек его от мыслей Чимин, смотря этим невозможным взглядом теперь прямо на него. Юнги спрятал глаза. Повернулся обратно, помешивая бульон в котелке. — Чай будешь? — вздохнув, спросил мужчина, глупо глядя в бурлящую жидкость. Чимин не ответил, что Юнги расценил как отказ, поэтому он достал с полки глубокие миски, налил в каждую порцию супа и поставил на обеденный стол, жестом приглашая мальчика завтракать. — Если ты захочешь рассказать о том, что вспомнил — не молчи, — сказал Юнги, взяв ложку. — Не все так плохо, — начал Чимин. — Я раньше ездил на лошади. Это было одним из моих любимых занятий. Я ощущал знакомое чувство, когда катался на Бель, словно занимаюсь чем-то привычным, но конечно и представить не мог, что где-то у меня есть... своя. Кстати. Давай помогу тебе побриться после завтрака? Ты постоянно царапаешься, когда делаешь это сам. Юнги в ответ кивнул, улыбнувшись. Когда оба положили пустые миски в ведро для мытья посуды, они направились в хорошо освещенную комнату, в которой обмывались и чистили зубы, а мужчина — брился. У Чимина растительность на лице еще так явно не была заметна. Мальчик намылил нужные участки лица Юнги специальным средством для бритья, сполоснул ладони, взял в руки металлический плоский нож, каким пользуются, чтобы оставить в масленнице. И осторожно, словно уже делал так раньше много раз, заученным движением провел по подбородку от нижней губы до шеи. Мужчина задышал чаще от близости с юношей, который сосредоточенно следил за своими движениями, носом едва не проходясь по его скуле. Юнги отвел взгляд, сжав руками брюки на бедрах. Теперь, когда он знал, что мальчик теоретически может быть не против прикосновений другого рода, контекста, такая невинная близость пробуждала в нем неправильные, грязные мысли. Ему хотелось услышать, как нож с металлическим стуком падает на плитку возле их ног, потому что Юнги приближается к Чимину еще ближе, едва касаясь губами губ юноши. Ему сколько, девятнадцать? Мальчик уже помнит свой точный возраст? Пока нож касался его слегка ощетиненных щек, а два пальца держали и двигали его подбородок, ресницы Юнги трепетали, когда он опускал взгляд. Не выдержав, он посмотрел прямо в глаза Чимина, стараясь поймать, притянуть. Мужчина ведь совсем не знал, как к нему относится юноша.

Но на самом деле он был просто натурально слеп.

Ведь, как минимум, руки у мальчика подрагивали не только от волнения, чтобы не поранить. — Ну, погляди, — подвинул к нему ведро с водой Чимин, вытирая руки тряпкой. В отражении Юнги смутно разглядел свое аккуратно побритое и слегка покрасневшее лицо, провел пальцами по гладким скулам, поблагодарил мальчика и резко встал с табурета. Он обратил внимание на бурые пятна крови на деревянных половицах, — следы его множества неудачных попыток бритья. — Теперь… идем говорить? — с надеждой в голосе спросил мужчина, потирая слегка покрасневшую кожу щек. Чимин спокойно кивнул, пройдя в гостиную. Недавно в городе проходила ярмарка, на которой распродавались вещи по заниженным ценам. Там зельевары взяли замечательно выглядящий длинный диван, который не помещался в карету полностью; когда они отъехали на безопасное от города расстояние, Юнги наложил заклинание, благодаря которому предмет мебели запарил в воздухе на одном месте и не вывалился по дороге домой. Доехав, мужчина подталкивал диван к гостиной, спросив мнение Чимина, поставил в наиболее удобном месте комнаты. Обычно им было комфортно сидеть здесь, но теперь мальчик ощущал неловкость от предстоящих им откровений. Мысли у него все еще немного путались. — Наверное, нужно начать с семьи? — прочистил горло юноша. — Она у меня весьма большая. И богатая. Помимо меня есть две сестры, то есть я единственный наследник дела отца. Я готов был драться, притом что победителем выходил далеко не всегда, но в зубы кому-нибудь сунуть за мельчайшую обиду — это пожалуйста. «Бедовый и драчливый, как петух», — говорил обо мне отец. Он меня не очень любил. Потому что я не соответствовал тому, каким хотел он меня видеть. Особенно мы с ним отдалились, когда он узнал о моих отношениях с другом, — сглотнул Чимин. Он провел руками по лбу, разглаживая хмурость, оперся о мягкость дивана позади. — Не знаю, что рассказать по этому поводу. Точнее, не хочу. Я сейчас ощущаю, как далек оттого, кем был раньше. Куда делась вся моя спесь? Агрессивность? Словно применение зелий по утере памяти отбирает у человека часть его существа. В воспоминаниях я вижу свое лицо, но мысли и действия совсем другие. Совсем не понимаю, как мог так спокойно принимать… свое влечение к другу. — Тебе неприятно оттого, что тебя привлекают мужчины? — Скорее не это. Меня привлекает личность. Неприятно оттого, что я не могу сопротивляться своим чувствам. Даже если я не должен их испытывать. — Почему не должен? — Потому что это глупость! Как можно думать о будущем с человеком… который совсем как ты? Он — не женщина. Юнги ощутил, как сжимает челюсть, чтобы не дерзить. Он сам себя уже потерял. Не помнит, когда последний раз Чимину грубил, ставя его на место. И Мин знает, почему ведет себя так. Потому что боится мальчика потерять. — А если ты встретишь такого же, как ты? Что сделаешь? — Я испугаюсь, — признался Чимин. — Тогда бойся. Юнги не хотел так признаваться. — Что? — развернулся к нему Чимин. — Я сказал, что ты можешь испугаться прямо сейчас. Мин выглядел слишком спокойным. Он чувствовал странный запах неосторожности, которым был пропитан пол, диван и этот разговор. Не стоило говорить все в тот момент, когда Чимин наиболее эмоционален. Мальчик смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых бушевало недоумение. Даже сам Юнги услышал свои слова будто со стороны, не веря, что происходящее — реально. Чимин отвернулся, кусая губы и смущенно глядя перед собой. Он напрочь забыл все, что хотел рассказать, и теперь пытался понять, как нужно отреагировать на признание мужчины. Мальчик ощущал трепет, мял руки, и совсем не ожидал, что где-то в глубине души он хотел услышать это. Что Юнги такой же, как он сам. Мин немного приблизился, обняв мальчика за плечо: — Все хорошо. Не думай об этом. — Как это — не думать? — Просто… пусть все идет своим чередом. — А твоя семья знает? — Не знает. Я не общался с ними близко никогда, — ответил Юнги, поглаживая плечо Чимина. Тот был напряжен, кроток, на его лицо легло солнце, из-за которого он щурился, оно уже давно не грело, но надоедало светом. — Почему тебе так важно, чтобы тебя приняли? — Может потому, что меня отвергли? Те, кого я считал самыми близкими людьми? — нахмурившись, ответил Чимин, смотря в расположенные совсем рядом черные глаза, и Мин бегал зрачками по лицу взлохмаченного, волнующегося юноши. — На самом деле ты не такой уж и щуплый уже. Руки окрепли, — сказал зачем-то Юнги в чужое плечо, убрав руку и скрестив пальцы на коленях. Сердце буйно дышало меж ребрами, ликовало и танцевало, но все, что мог делать мужчина — это осторожничать. — Как думаешь, а мы с тобой. Мы могли бы…? — Чимин не знал, как это назвать. Его юная душа, едва посмотревшая на себя в зеркало, отразилась резким осознанием причины всех реакций на действия Юнги. Он хотел одобрения мужчины не только для того, чтобы тот помог ему вспомнить. Может Чимин вовсе убеждал себя, что желание угождать точно не было желанием понравиться? — Что еще ты помнишь? — постарался разбавить зависшее молчание Юнги, немного отодвинувшись. Кончики ушей Чимина покраснели, он весь немного сжался, но ответил: — Что когда я был с ним, ощущал себя очень спокойно. Дома много кричали, и не по делу. Возможно, этот человек был для меня возможностью отдохнуть от домашней суеты, с ним я чувствовал себя в безопасности. И еще, как ни странно, во время поездок на лошади мне становилось гораздо легче, ведь так я мог управлять движением своего коня, направляя его в нужные места. К тому же. Я совсем не знал, кем хочу стать. Выбора, конечно, не было, — семья приняла бы лишь престижное занятие, в котором я смогу проявить полученное в гимназии образование. Да, я учился в таком учебном заведении. А сейчас думаю, что может стать магом — то, о чем я не знал, но внутренне искал? Юнги в ответ покачал голой и остановил его жестом руки: — Давай так. Я буду честен. Никому не посоветую варить зелья и считать это полноценной работой. Благодаря нашему знакомству ты можешь побаловаться, провести некий эксперимент, посмешивать ингредиенты, получить навыки продажи на рынке. Но ты не должен считать, что это все, на что ты способен. Магия — опасное дело. Не только оттого, что пользоваться ей против закона. Ты нарекаешь на себя серьезную долю ответственности: чем больше будешь узнавать, тем более опасные зелья начнешь готовить. Я так уже натворил дел. Я говорил, по моей вине был воскрешен серийный убийца. Понимаешь ты это? Никогда не знаешь, как используют то, что ты продал. К тому же, раз в несколько лет нужно менять место жительства, даже если ты знаешь, что король о тебе еще сведует. Мне необходимо будет уехать уже совсем скоро. Хоть это и нужно сделать как можно раньше. Иначе я… мы окажемся под угрозой быть раскрытыми. — Когда ты собираешься уезжать? — сглотнув, спросил Чимин. — Через полгода. — А мне можно с тобой? Мы могли бы начать что-то новое вместе. То, из-за чего не нужно будет переезжать. — Чимин, — вздохнул Юнги. — Ты ведь еще совсем юноша, не осознаешь, как серьёзен будет твой поступок. Сейчас тебе возможно кажется, что я — твоя судьба. Ведь потеряв память, именно моя хижина оказалась на пути. И с приготовлением зелий ты неплохо справляешься. Но пройдет время и поймешь, что тебе хочется чего-то большего, серьезного. Я не знаю, куда переезжать. И что там делать. Нет уверенности, что смогу так резко отказаться от заработка и обучаться чему-то совершенно новому. Это легкие деньги. Для меня. Ты ведь только начал, а я — давно. И не смотри на меня так. Сейчас ты считаешь, будто испытываешь ко мне чувства… другого рода. Это пройдет. Просто ты один, и я один, и кажется, что вместе будет хорошо. Но нет. Будет только тяжелее. — Почему? — опечаленный и словно отвергнутый, Чимин больше не смотрел Юнги в глаза и не знал, как доказать, что он вот только что всё-всё понял. Каждую реакцию, каждую эмоцию, и тот страх ночью, когда мужчина попросил его остаться, и то странное щекочущее чувство, когда Мин обучал его кататься на лошади. Как же донести этому слишком много размышляющему человеку, что все гораздо проще, чем он уже порешил? — Сейчас для тебя это ново, необычно. Возможно, позволяет сравнить с воспоминаниями о том человеке, но уверен, что у вас были не серьезные отношения, которые ни к чему бы не привели. А ты со мной говоришь о других вещах, Чимин. Если ты остаешься, то остаешься надолго. Не год. И даже не несколько лет. Ты этого не выдержишь. Я — грубый человек, а тебе хочется нежностей, осознаешь ты это или нет? Хотя чего мне пытаться что-то доказать, ты внутренне все за меня решил. — Почему ты всегда делаешь вид, что все обо мне знаешь? — с упреком спросил Чимин. — Тогда расскажи, в чем я не прав? — выдохнув, нахмурился Юнги. — Мне, как минимум, некуда идти. — Что за глупости? Получается, ты будешь со мной, пока не появится возможности уехать в другое место? — даже повысил голос Мин, вскочив. На лице его отразилось негодование, он часто задышал и забегал глазами по юному лицу. Чимин тоже встал, отрицательно мотая головой: — Я не это имел в виду! Мне не к кому идти, потому что я этого не хочу. И не появится другого места. Я хочу остаться, решишь ли ты бросить работу зельеваром или нет! Юнги схватился за голову, сгорбившись. Он не знал, как поступить, и совета просить не у кого. Такое личное, как отношения, мужчина точно не хотел распространять даже в проверенных кругах, ведь пойдут разговоры. Конечно, он жаждал тепла. Хотел засыпать с кем-то в кровати, а не в разных комнатах, улыбаться, не пытаясь смущенно скрыть нежный взгляд, открыто заботиться, а не стараться под грубостью запрятать искренность. И так случайно и неудобно получилось, что желанным человеком стал юноша, у которого жизнь вот-вот начнется, он совсем скоро поймет, куда тянет его душа, и мальчик точно не захочет сидеть в подвале хижины, занимаясь тем, что строго карает закон. Об этом думал Юнги, отвернувшись, глупо глядя в потрескавшиеся половицы. Чимин же неловко стоял, переминаясь с ноги на ногу, размышляя о том, как донести до мужчины, что он и правда не собирается никуда уходить. Мин, не выдержав, громко распахнул дверь и вышел наружу прямо в рубахе и носках, ступая по снегу в надежде, что холод придаст разуму свежести. Чимин стоял на пороге, с удивлением глядя на удаляющийся в лес силуэт Юнги. И все же мальчик не ощущал никакой тревоги. Просто знал, что мужчине нужно немного времени наедине с собой. Только вот зачем Мин пошел в таком виде на мороз? Чимин, бранясь себе под нос, запрыгнул в ботинки, взял зимнюю обувь Юнги, их верхнюю одежду и вышел из хижины, хлопнув дверью. Мужчины уже не было видно, поэтому мальчик ускорил шаг, спотыкаясь в снегу о выпирающие корни. Нижняя часть его брюк быстро намокла от снега, который в последние дни падал с неистовой силой на лес, словно желая полностью укрыть его белой пеленой. Вокруг все казалось настолько белым, бесцветным, что юноша не видел выдыхаемый им пар изо рта. Зато это позволило легко обнаружить темный силуэт Юнги вдалеке, который брел быстро, сам не зная куда. Чимин кое-как нацепил пальто, уронил теплую одежду мужчины в снег, поднял обратно, оттряхивая на ходу. Тяжелые ботинки Юнги тянули вниз, но мальчик упрямо и быстро шагал вперед, дивясь тому, что происходит. Наконец юноша нагнал Мина, который уже успел замерзнуть и обернулся к нему с растерянным выражением лица, когда ощутил, как ему грубо накинули на плечи пальто. — Обувай. Быстро, — запыхавшийся, но все равно грозный Чимин ударил его в грудь ботинками, запуская красные ладони в теплые карманы. Юнги надел принесенные вещи и посмотрел на мальчика, не зная, что сказать. Они глядели друг на друга, словно незнакомцы, и ощущали, что нужно учиться общаться заново, ведь теперь, когда они наконец в полной мере ощутили полноту своих чувств, это осознание заставило их позабыть все разумное, рациональное. Бурный поток уверенности в нужности одного человека другому копошился в их холодных телах, распаляя, приближая, но ни один, ни другой не решались перейти эту черту, когда изменить содеянное уже будет не в силах. Чимин желал от Юнги согреться, уткнуться в его щеку губами и ощутить ответный поцелуй с тем же рвением, но смятение, смущение и робость не давали ему совершить такой серьезный шаг. Мужчина боролся с самим собой, с двумя разными частями собственного разума, советующими противоположные вещи, каждая из которых казалась единственно верной. — Давай присядем? — Юнги принялся судорожно расчищать землю под деревом, где снега было поменьше, чтобы не прильнуть к мальчику первым, не испугать его, хоть он и видел, читал в глазах Чимина то, чего хотел юноша в тот момент. Мужчина укутался в пальто, согнув ноги в коленях, и был больше похож на взъерошенного воробья, чем на человека, с помощью которого воскресили серийного убийцу. Мальчик аккуратно расположился рядом, плечом к плечу, сглотнув. У него пересохло в горле, и он ощущал, как шершавый язык липнет к нёбу. — Бывает так, что все хорошо кончается? — спросил Чимин, поправив воротник пальто. — Бывает — в пьесках, которые показывают на утренниках в городе по субботам, — произнес Юнги. — На другой ответ я и не рассчитывал, — буркнул мальчик. Пошел снег. Юнги попросил, чтобы они посидели еще недолго. Для Чимина это было странно — мужчина даже при легкой прохладе одевался потеплее, а тут даже при том, что его пальто уже ощущалось мокрым, он продолжал сидеть, словно прирос к снегу, и тот начал проникать в него понемногу, под кожу, в мышцы, добираясь до костей, покалывая, прирастая, и когда Мину показалось, что мороз подбежал к сердцу, он выдохнул, повернулся к юноше и уткнулся губами ему в горячую щеку. Жест вышел неловкий, нелепый, будто вовремя и преждевременно одновременно, глаза мальчика заискрились, ожили, всплеском в них зажегся огонь, фейерверками скользя между зрачков и радужек, и он прильнул к чужой щеке в ответ, будто им лет по десять, и на большее их детские смущенные разумы не способны. Они взволнованно глядели друг на друга, по-странной, только им понятной причине, по очереди целовали друг другу разгоравшиеся щеки. И в тот момент, когда Чимин уже несколько раз выцеловывал левую щеку Юнги, мужчина немного повернул лицо, мягко захватив нижнюю губу юноши. В животе тут же стрельнуло, забилось гулкое сердце, юноша выдохнул, чуть поднялся, прикрыл глаза и боязливо поцеловал в ответ, словно это для него впервые. Он хотел дотронуться Мину до щек, но ладони его были холодны, а вот губы — горячи. Этот неловкий, но чувственный поцелуй продолжался недолго. Они одновременно отпрянули, оперевшись о широкий ствол дерева, Чимин схватил Юнги за руку и крепко сжал. — Надо… возвращаться, — с дрожью в голосе произнес мужчина, резко поднявшись с земли из-за этого покачнувшись. Идя вслед за Юнги, Чимин прикладывал палец к горящим губам: они и вправду поцеловались! Это касание еще долгое время будет греть ему сердце. И в то же время оно сбивало с толку, заставляло мучиться вопросом: а что он будет делать теперь с этим теплом? Дома они не говорили. У Юнги дрожали руки. Он вдруг принялся убираться, хотя обычно делал это по вечерам, когда загорался закат, чтобы не жечь свечи. Мужчина громко шаркал, веником выметал мусор и тающий снег с порога, смотрел в пол и не обращал внимания на притихшего за столом Чимина. Мальчик не хотел уходить, чтобы не оставлять зельевара полностью наедине со своими дурацкими, несуразными мыслями. — Мы не сделали ничего плохого, — попробовал юноша начать неизбежный разговор. Юнги на это уронил швабру на пол, плюхнулся на диван, потирая шею. Так стыло в хижине, что мальчика охватил озноб — они забыли вновь затопить камин. Чимин думал о том, как женщины никогда не волновали в нем ничего: все казались какими-то несуразными. А этот широкоплечий мужчина, который считал теперь поцелуй чуть ли не главнейшей совершенной им ошибкой, вызывал в нем забытое желание принадлежать, пригреть, смириться со всеми недостатками, но главное — быть рядом, быть, быть. И Чимину вдруг стало очень страшно. Неужели вдруг может получиться так, что они останутся вместе? Даже в голове он осмеливался произнести это — «навсегда». Вот так просто встретились, познакомились и не разошлись уже никогда. Юнги этого тоже очень пугался. Что если они убегают от собственного счастья? Ведь в самом деле, кто в этом Богом забытом лесу может их обнаружить, обличить, осудить и привести на гильотину? Мужчина выглянул в окно. За ним никого не было. Но уже не ощущал он привычного одиночества, когда глядел в это окно. Потому что прямо напротив, румяный, будто даже на все согласный сидел Чимин, крутил в руках кружку и спокойно ждал ответа, хотя уже знал его. Ведь Юнги он научился читать глазами.