Воришка

♬ Them & I — Lover's grip ♬

Чем шире твои объятья, тем проще тебя распять.

Реакция Чимина на восхищение Юнги собственными амбициями была весьма очевидна; юноша демонстративно негодовал каждый раз, когда мужчина открывал пугающе-чахлую книгу. Уже спустя время Мин понял, что увидев всю прелесть и возможности темной магии, нельзя было о них ничего никому говорить. Это всё слишком зыбкое, сокровенное, чтобы посвящать кого бы то ни было в тайны, скрывающиеся в кое-где размытом, кое-где разборчивом почерке. В последнее время Юнги казалось, что они с Чимином духовно очень сблизились, и он начал полагать, что юноша понимает его с полуслова, желает того же, что и он, думает также, как и он. Вероятно, вернувшаяся рутина начала по-немногу губить их отношения. Мальчик словно слился с хижиной, цвет его одежды и кожи будто слился с древесиной. Копоть от котла, испарения странных ингредиентов, купленных в этот раз у другого торговца, оседали на юноше, омрачая его, зля еще больше. Один раз Чимин, если быть честным, хотел уйти. Импульсивная мысль, сладостная, решающая, закралась в голову и шипела оттуда змеей в очаровательно-розовое ухо: «Он тебя не любит, не бросает ведь магию ради тебя», и после такой фразы казалось, что это уже арабеска, это последнее слово, и если ему не внять, то куда уйдет его непобедимая юность? Завершится в дурном запахе трав, паре из котла и грязных от капель полах. Заманчивая идея стать спасителем, безликим героем для города прочно укрепилась в разуме Юнги, но он не хотел делиться ею с Чимином; казалось, что выскажи мужчина вслух, это чревато саморазоблачением: в какой-то фразе не дай бог промелькнет непризнанная еще им самим истина — он всеми силами избегает смены деятельности. Зацепившись за темную магию, Мин оправдывал ей нежелание уходить в другое ремесло. И все, чего желал Юнги — поддержки. Ему очень хотелось получить от Чимина одобрение, такой же, как и у него, восторг от новых знаний. Но юноша лишь хмурился, молчал, спал отдельно в своей комнате, нарочно оставлял окно в комнате мужчины открытым, запуская северный ветер, который охлаждал даже скомканные простыни. Чимин вдруг приобрел усталость глаз, морщинку на лбу, уголки его губ опустились, щеки померкли. По-прежнему он был молод, еще совсем мальчишкой в своих неуклюжих движениях, здоровых, недавно приобретенных округлостях тела, грубоватым и по-юношески неумелым в ласках, которыми он редко одаривал Юнги, когда за обидой просыпалась нежность и он ложился к мужчине в постель, прижимаясь щетинистым подбородком к чужой рубахе. — А что если твои расшифровки кто-нибудь найдет? — обеспокоенно спросил Чимин, смотря, как Мин сбитым почерком записывает очередное заклинание к себе на бумаги, скрепленные нитями для удобства. — Вокруг ни души. Кому нужно здесь ошиваться да еще и рыться в моих вещах? — с раздражением спросил Юнги, отвечая уже на пятый подобный вопрос за сегодняшний день. — Я видел чьи-то следы у нас возле крыльца. Они остановились незадолго от порога, поэтому кто-то здесь все же бродит. Это плохая примета, скоро могут и посетители нагрянуть, — произнося это, Чимин мял руки и чесал коленку, опасливо выглядывая в окно. — Единственная плохая примета, в которую верила моя семья, — оставлять бренди в графине. Нужно допивать все до капли. Впрочем, я толком не знаю, это суеверие или алкоголизм, — зачем-то припомнил Юнги, вздыхая. Он снял очки, оперевшись на кулак, и смотрел на Чимина, который выглядел младше, чем обычно, взъерошенным и невыспавшимся. Мужчина знал, что один в кровати мальчик теперь заснуть совсем не мог, не хватало тепла под боком. Но и заставить спать с собой тоже не мог. — О чем ты так переживаешь, Чимин? Уже несколько дней места себе не находишь. — О том, что ты теперь уделяешь времени этим рецептам больше, чем мне, например? — не повернувшись, промолвил юноша. — И еще о том, что я хотел тебе рассказать еще до Рождества, но ты был слишком занят. Юнги обнял юношу со спины, утыкаясь носом в вихрастый смуглый затылок, пахнущий сахаром. — Прости, что из-за моей заинтересованности в темной магии ты чувствуешь, что один. Но понимаешь, я, со своей стороны, отнюдь не намерен мыслить и жить менее страстно, чем сейчас. Пускай я нередко совершаю ошибки, часто бываю не прав — все это не так страшно, потому что в основном я все-таки прав. Я правда уверен, что это всё не зря. Это может помочь людям, Чимин. — А мне? Это поможет мне? — как-то отчаянно спросил мальчик, опустив голову. — О чем ты хотел рассказать мне до Рождества? — сжал крепче в объятиях Юнги, слабо целуя в шею. — Воспоминания поменялись. Юнги отстранился, удивленно глядя на ссутулившуюся нежную спину и опущенные плечи. Чимин развернулся, все еще глядя в пол, но взяв мужчину за руки. — Понимаешь… Это было очень странное чувство. Я осознавал, что мне снится сон, но в то же время это походило на тот момент, когда я впервые начал вспоминать. В этом сне я был крестьянином, пахал землю, питаясь только рисом и лепешками. Был женат, но наличия детей не припомню. Редко чувствовал себя счастливым. В тех воспоминаниях, которые мне пришли изначально, я как раз-таки ощущал, что потерял счастье. Из-за своей семьи. И она же меня и отвергла. Теперь же разум мне подбрасывает историю противоположную. Я не знаю, чему мне верить, Юнги. Кем же я являюсь на самом деле? Мин нахмурился, задумавшись. Может ли быть такое, что зелье создал очень опытный маг, специально для такого случая, чтобы воспоминания не являлись реальными? Чтобы истории создавались разумом самостоятельно, убеждая в своей правдивости? — Я же еще отцу письмо писал, понимаешь. Еще тогда думал, а правда ли он у меня был такой, какой я вспомнил? Был ли он у меня вообще? — А иначе как бы ты на свет появился, Чимин? — постаравшись чуть убрать серьезность Юнги, слегка улыбнувшись. — Тогда где же он, мой отец? — посмотрел большими глазами на него юноша, словно он прятал отца за спиной. — Так бывает, Чимин, — только и мог ответить мужчина. — Значит, он не любил меня по-настоящему. Я вот тебя выгонять не хочу. Каким бы ты ни был. Потому что как только представлю, что тебя рядом не будет, так сразу плохо становится. А ты не мой сын. — Это хорошо. А то родился бы таким же щупленьким. Чимин придирчиво оглядел свои черные рваные штаны, которые он носил только дома, такого же цвета рубашку в серую клетку, заправленную небрежно и кое-как. Один край свисал, другой задыхался в плену крупного ремешка, и мальчик хмуро ответил: — Ничего, еще вырасту, и посмотрим, кто из нас окажется самым щуплым. — На самом деле, тяжело быть одному, — меняя тему, промолвил Юнги, потянув за собой Чимина и присев на софу. — Почему? Мне казалось, тебя это устраивало. Кое-как перестал ворчать, а то раньше меня совсем не переносил. — Конечно один — это не ноль. Но ближе к нему, чем все остальные, — пожал плечами Юнги, обнимая юношу. Тот прижался к его плечу лицом, вдыхая запах шеи, от которой шел аромат трав, недавно используемых для зелий. — Я все не понимаю, — начал Чимин. — Как так получилось, что из закрытого простака ты открылся, доверился мне? И теперь не выгоняешь, а хочешь, чтобы я никуда не уходил. — Я долго думал над этим, — кивнул Юнги, прикрыв глаза. — И пришел к тому, что поначалу я тебя подпустил оттого, что увидел в тебе любовь. Не в том смысле, что романтическую. А вообще. Бывает так, что из человека так и плещет нерастраченной любовью, и я подумал, что могу стать тем, кто ее примет. Всю, на себя. Мне это нужно было. Чтобы кто-нибудь этакий, смышленый и сентиментальный увидел во мне больше, чем есть на самом деле. И тогда я решил: «Люби меня тогда, когда я меньше всего этого заслуживаю, потому что в этот момент это то, что мне безумно необходимо». Чимин молчал, обдумывая сказанное. Иногда он не совсем понимал, что имел в виду мужчина, что хотел услышать от него в ответ. — Может это ты не видишь в себе то, что есть на самом деле? — спросил юноша. — Всё то время, что мы знакомы, ты всегда говоришь, что ты плох. Разве что в зельях разбираешься да готовишь хорошо; и будто нет в тебе больше ничего достойного. А ты принял меня. Да, в качестве помощника, однако это многого стоит. — А что если это было всего-напросто из эгоизма? Хотелось перестать спать одному, готовить одному, зельями заниматься одному. Показать кому-то свою обнаженную душу и истинные эмоции — это то, что мне действительно трудно сделать. С чего ты так уверен, что я открылся тебе до конца? — И что с того? Ты не относился ко мне плохо. Не так плохо, как мог бы. Ты знал, что мне некуда идти и что я все равно остался бы. Но не воспользовался этим. Юнги пожал плечами, кусая губу. Ему больше не хотелось разговаривать, и юноша это почувствовал, замолчав. Они лежали в обнимку, задремав, и слушали, как за окном сыпется снег, деревянные стены дома шуршат, ворочаются, смахивая с себя надоевшее за первый месяц зимы покрывало. Зарубцованное сердце уже по-хозяйски хрипело в тоннелях ушных раковин; Юнги переживал, не сказал ли он слишком много. Никогда не знаешь, как твои слова воспримутся другим человеком. Чимин восхищал отсутствием пессимистичности. Да, он много переживал насчет прошлого, но понемногу, осознав, какую злую шутку играет с ним разум, подкидывая всё новые версии ушедших лет, решил перестать думать о том, откуда он и кем является на самом деле. Он ведь уже всё и так знает. Сегодня утром он зельевар, вечером — пекарь, завтра будет кучером, послезавтра — строителем жутких больших снеговиков напротив порога дома, чтобы Юнги, выйдя на крыльцо, чтобы посмотреть на лес, испугался, бранясь на юношу за эту шалость. Из дремоты оба провалились в сон, хотя спали совсем недавно. Четвертый день Юнги лихорадочно спит и видит фантастические сны, в которых пытается вернуться назад во времени, и ему это удается. Но каждый раз он прыгает слишком далеко и оказывается в прошлом, где Чимин еще не родился. Во сне он видит его родителей: пьяного отца, с удовольствием смахивающего с усов пенку пива, и беременную мать, поначалу отнимающую у него бутылки. Юнги не знал, почему переносил свою семью на близких мальчика, словно они и в этом обязательно должны быть похожи. Проснулись к полудню и принялись за обед. — У тебя было какое-то представление о жизни, была какая-то вера, какая-то задача, ты был готов к подвигам, страданьям и жертвам — а потом ты постепенно увидел, что мир не требует от тебя никаких подвигов, жертв и всякого такого, что жизнь — это не величественная поэма с героическими ролями и всяким таким, а мещанская комната, где вполне довольствуются едой и питьем, кофе и вязаньем чулка. Когда ты жил в закрытом доме, огражденном манерами и богатствами от правды жизни, тебе казалось, что у всех так. А потом понял, что это ровным счетом ничего не стоит. — Да, ты прав, — согласился с ним Чимин. — От этого я и не знаю совсем, как мне мыслить. — Со временем поймешь, — улыбнулся Юнги, снимая с чугунной сковороды очередную мучную лепешку, которую щедро смазывал маслом. Мужчине мешал небольшой насморк, у него текло из носа, он беспрерывно возился с носовым платком, проклиная мороз, а Чимин суетился вокруг него с зельями исцеления: но от них был весьма странный эффект. Если несколько раз вылечить лихорадку или простуду с помощью такой волшебной микстуры, через какое-то время обязательно сляжешь с таким тяжелым состоянием, что ни одно зелье не поможет. — И знаешь, самое темное время перед рассветом, — добавил Юнги, ставя тарелки с обедом на стол. Наевшись, они решили выйти на улицу — снег перестал. Внезапно у Чимина начала проявляться игривость, когда он принялся легонько толкать плечом Юнги. Тот, не замечая ранее подобного поведения со стороны юноши, призадумался и напрягся. И вдруг мальчик слишком сильно толкнул мужчину, что он, оступившись, завалился на спину. Чимин сначала испугался, ожидая, будет ли Мин злиться, но после, увидев лишь недовольство, навалился сверху, влепив гигантским снежком в раскрасневшуюся щеку. Они барахтались в белой пене по меньшей мере минут десять, сытые, еще теплые от огня камина, их волосы наглотались снега и мокрыми сосульками путались в вороте пальто. Между ними в этот момент не было никакой скованности, сдержанности, снежинки барахтались между губами, таяли и жгли холодом потрескавшуюся кожу. Румяные, взбудораженные и счастливые они на перегонки добежали до двери хижины, врываясь в дом, оставляя снежные комья следов на пороге. Юнги, вроде как, уже двадцать шесть, а Чимину скоро перевалит двадцать один. И в хижине, как-то по-юному, со стеснением, они впервые друг друга касаются. Когда поцелуи колят рты, дыхание ускоряется, руки лихорадочно бродят по одежде, раздражаясь ее наличию. Юнги что-то бурчал про свой насморк, что заразит, а Чимин не отпускал, не позволял осторожничать. Обгладывая каждую секунду, прячась во мраке угла, куда не так сильно доходил свет, они судорожно раздевались. У обоих смущались руки, колотились сердца, а одежду полностью не сняли — откровение было в другом: в отзывчивости, робости и вдруг не пойми откуда взявшейся скромности, даже у Юнги, который до юноши нередко состоял в отношениях. Худое тело Чимина изматывала дрожь волнений лишь оттого, что мужчина на него смотрел. Он его видел. Вот такого открытого, румяного и желал его такого сейчас сильнее прежнего. У них и до этого едва не доходило до следующего этапа отношений, но всё казалось, что рано, что еще так близко нельзя подпускать. Теперь же все события сложились воедино, раскрепощая, не давая друг от друга разбегаться в разные комнаты и помогать себе самостоятельно. Юнги, едва запустив ладонь в чужие брюки, громко выдохнул от жара тела и от силы желания. Весь Чимин был такой просящий, что невозможно было противостоять мыслям, кишащим в голове, побуждающим его продолжать быстро, сильно сжимая в конце, наплевать на усталость руки. Иногда даже казалось, что он сжимает слишком сильно — тогда он извинялся, подставляясь под небольшую ладонь юноши, которая двигалась в откровенной тоске по нему, в каком-то даже недовольстве: «Почему ты не позволял сделать это раньше?» Резко и быстро Чимин закончил. Он был тихим и дрожащим, прикрывал расслабившееся лицо, замедляя дыхание, а другой рукой продолжал медленно доставлять Юнги удовольствие, не желая оставлять его одного. Едва придя в себя, он ускорился; было неудобно, потому что мужчина почти полностью лежал на нем, стараясь создать еще большее трение. И когда юноша прошептал нежное признание, Мин почувствовал, как теплая жидкость касается их животов. От всего вдруг стало неловко, они поднялись, смущенно улыбаясь друг другу. Юнги пустил Чимина первого к ведру с нагретой водой в ванной комнате, чтобы тот перестал избегать его взгляда. — Так ли у тебя было с тем, другим? — вдруг спросил Мин, кусая себя за губу, осознавая, насколько глуп его вопрос. — Это неважно, Юнги. Честно, — приподнял брови Чимин, кутаясь в плед. Дальше он молчал, наверное, обдумывая произошедшее. Должно ли это ощущаться так? Словно новый этап их отношений совсем не утоляет жажду друг друга, а только усиливает. У всех ли так? — А чем бы ты хотел заниматься вместо зельеварения? — спросил Юнги, ложась рядом, приобняв. — Открыл бы свою булочную. Меня всегда больше привлекали простые изделия, нежели те, которые мы кушали в качестве десерта у нас в доме. Они были какие-то вычурные, слишком сладкие. Проходя мимо пекарен, обычные лепешки с сыром казались мне весьма привлекательными. — То есть хочешь готовить лепешки с сыром, а начал с зелий? — Я не думал об этом в таком контексте, но может и так. Мне нравится создавать что-то своими руками, понимая, что вкус моей выпечки может стать для кого-то хорошим воспоминанием. — Странный ты. Мыслишь, как девчонка, — усмехнулся Юнги, но задумался.

Может и правда им открыть свою булочную?