Воришка

♬ agony instrumental ♬

— Однажды мне пришлось изготавливать много зелий сразу, для торговца, который брал их у меня партиями. Сначала я испугался, услышав от него, за какой срок и в каком количестве мне стоит создать напитки для приворотов: казалось, что он хотел влюбить в себя всех жителей города. Но, выполняя этот заказ, я не задумывался о себе, о своем собственном непроглядном одиночестве, которое при отсутствии работы меня нещадно съедало. Когда я думал о пропорциях ингредиентов, о правильности итоговых оттенков жидкостей и прочем, мне уже не казалось, что я снова засну сегодня один в постели. А едва до этого доходило, я погружался в сон, пропитанный противным запахом трав и настоев. Поэтому мне так сложно уйти от этой работы: она спасала меня не только в плане щедрых мешочков с монетами, но и избавляла от самого себя, такого надоевшего, занудного, требующего слишком много внимания к себе. Когда я встречался с девушками, мне их было мало, но как только, как мне казалось, они наконец утоляли мое одиночество, тут же мне хотелось бежать вновь к себе в хижину, в тишину, избавленную от их высокого лепета и глупых надежд на то, что им удастся меня удержать. Я слишком долго был один, Чимин. И теперь, когда ты рядом, мне тяжело даже тогда, когда ты уезжаешь в город на полдня или ездишь на Бель. Это делает меня слабым, мягкотелым, смешным и жалким. Взрослый мужчина, а как собачонка жду у двери возвращения своего молодого парня, который меня накормит и пригреет. И понимаешь, я не хочу от тебя убежать. Я наоборот к тебе бегу. Оставшись наедине с собой, я непременно принимаюсь за рефлексию: неужели я всегда буду чувствовать себя одиноко? Даже через год, два, пять? Является ли это ощущение свойством моей натуры или же это просто эгоистичная прихоть в постоянном желании внимания? Или же чувства и впрямь могут быть настолько сильны, что человека всегда недостаточно? — Я пока что не настолько мудрый, чтобы точно ответить на этот вопрос, — начал Чимин. Юноша лежал, зачем-то прикрывая одеялом большую часть своего тела, стесняясь. После того как возбуждение рассеялось, тут же появились неловкость и смущение, хотя еще минуты ранее Чимин громко дышал, издавал тонкие всхлипы и переживал волнительные мгновения. — Но все же могу судить по себе, отвечая на твой вопрос. Я думаю, что чувства и заставляют тебя скучать. Они могут быть усилены из-за твоего долгого одиночества, но лишь спустя время ты сам для себя поймешь, ощущал ли ты всё под влиянием эмоций, преждевременных, как когда получил долгожданный подарок, а потом осознал, что не так уж он идеален, как ты представлял. — Да, наверняка так и будет, — кивнул Юнги, чуть успокоившись. В отличие от юноши, он не смущался наготы и спокойно встал, чтобы попить из большого ведра, в котором растопленный снег имел какое-то малиновое послевкусие: передалось от сваренного вчера варенья. Оно стояло в небольших баночках, и запах шел настолько насыщенный, что оставался в ноздрях игривой отдушкой. Чуть понежившись в постели, по-юному дурачась, улыбаясь от лучей сонного от зимней спячки солнца, они решили съездить к пианино, которое так привлекло Чимина, когда снег еще не залетал в хижину, а руки двоих зельеваров не касались друг друга с нынешним трепетом. Теперь на Юнги была не тонкая накидка, как в прошлый раз, а у мальчика — не тулупчик, выгодно купленный в обмен на несколько зелий, — правда, тут маги схитрили: зелья-то почти подошли к концу их срока годности. Сейчас же оба кутались в широкие, теплые пальто, Бель фыркала и тихо ржала, предвещая возможность чуть размять закостеневшие мышцы: в такую холодную погоду ни Мин, ни юноша не решались ездить куда-либо. Зимой нечисть была особенно неблагосклонна к людям, ибо этих редко дружелюбных обитателей леса со всех сторон заметало снегом и обдувало ветрами, от которых не спрятаться за кустами или меж веток куцых деревьев. Поэтому в такую пору существа удалялись вглубь леса, где растительность гуще, не пропускает холод так сильно. Чимин крепко обнимал мага за талию, прижимаясь, чтобы не упасть, пока Бель рассекала поля, обдуваемые холодными потоками воздуха с мелкими снежинками. Мальчик едва ли не чихал от постоянно лезшего в нос меха с воротника Юнги, а еще от ветра сильно болели уши. Кто в здравом уме подорвется после Рождества и поедет в пригород ради музыкального инструмента? Очевидно, два влюбленных мага, понемногу сходившие с ума, купаясь друг в друге. Как только Юнги остановил Бель, Чимин юрко и неуклюже приземлился в чуть заметный сугроб. Ветром снег раздувало, и он собирался кучками у стволов деревьев, создавая им подобие бархатных подъюбников. И так забавно юноша выглядел, пока глупо смотрел на свои утопающие в снегу ботинки, что зельевар захотел его всего расцеловать. Но вместо этого он всего лишь едва заметно улыбнулся и повел за собой Бель, чтобы привязать к балке на входе полуразрушенной хижины. Чимин же мчался вперед, в заветный угол с пианино. Оно частично было присыпано снегом из-за дыр в крыше, внутри постройки ощущался мороз и запах плесени: недавно чуть потеплело, снег растаял и впитался в размокшую древесину. Клавиши инструмента простыли, звук при нажатии на них чихал и ворчал, но что-то сыграть всё же можно было. Шелест штор из бусин звучал слишком громко, ибо окно было выбито и сквозило, прибавляя пианино еще причину для лихорадки. Юнги отыскал в другой комнате кусок ткани, пару гвоздей, корявый молоток, прибил его к деревянной стене, и небольшая гостиная запылала красным: холодное освещение проходило сквозь бордовые кровавые нити и получался неестественный оттенок. Чимина это немного смутило, потому что теперь всё выглядело как-то зловеще, словно недавно тут пронеслась чума, оставив после себя сплошной хаос. Юноша, как и в прошлый раз, заиграл, кажется, Шуберта; у него откуда-то была странная привычка цокать во время нажатия аккордов, кивать и морщиться, когда инструмент расстраивался. Юноша сутулился по привычке, стучал по клавишам и улыбался. Юнги смотрел на Чимина, сидя в продавленном кресле, в котором копошились клопы и готовы были вот-вот укусить незванного гостя за одно место, и не понимал, как всё так быстро поменялось в его размеренной жизни. Как так получилось, что он стал заботиться о другом человеке? Что когда едет в город за едой, берет то, что нравится Чимину или на что у него нет аллергии. Еще взял и отдал ему свой единственный способ отпугнуть скомороха — потеряв востребованность в их работе, эти бродячие актеры ошивались в лесу в поисках нечисти для сделок и нередко сами уже наполовину не являлись людьми из-за проклятий фей. Еще и Юнги теперь спит не один. Как ни проснется, рядом свернулся в комочек Чимин: мальчику так спать было удобнее всего. — А почему ты тогда сказал мне свое имя? — вдруг спросил юноша, закончив играть. — Я понимал, что ты можешь выдать кому-то, что встретил меня. Но, посмотрев на твой потрепанный вид, захотел как-то успокоить что ли. Что я нормальный человек, с именем, а не сумасшедший, который живет в одиночестве посреди леса. Конечно, чего я явно не ожидал, так это того, что ты представишься мною. Я думал, что у тебя некое помутнение, головой ударился, вот и ненадолго память отшибло. А все оказалось сложнее. — А с какой вероятностью зелье, которым меня напоили, сварил ты? — удрученно задал вопрос Чимин, сутулясь еще больше, выглядя совсем уж странно в переливах красного света. — С очень маленькой. Мне самому интересно, кто кроме меня в округе умеет изготавливать такой сложный напиток. — Может, он не из округи? Точнее, я, — пожал плечами мальчик, снимая пальто, в котором стало отчего-то жарко. Взору открылась худая спина, заметные лопатки, и юноша выглядел еще отчаяннее, чем казалось по голосу. — Перестань же думать об этом, Чимин. Мы столько раз обсуждали, что эти твои раздумья только заставляют переживать. Ты не узнаешь. Понимаешь? Не узнаешь, что там на самом деле произошло. В любом случае, на данный момент ты другой человек, никакого отношения к тебе «прошлому» уже нет. И даже если в прошлом именно я создал зелье, которое в итоге принесло тебе столько проблем, то именно я и привел тебя — к себе. Знаю, нехорошо так говорить, но возможно оно и к лучшему, — осторожно и тихо закончил Юнги, прикусив губу. Чимин закрыл глаза, вообразив в мгновение всех тех, кем он мог быть раньше. Искусный шарлатан, известный пианист, иллюзионист, бродячий шут, изящный аристократ, удачливый вор и далее, далее, далее. Десятки картинок, предлагаемых сознанием, мелькали перед взором вспышками, быстро сменялись и не имели ровным счетом никакого значения. И откуда в юноше вдруг возникла такая тяга к сочинительству. Оттого ли, что нынешний «он» в его понимании весьма заурядный? Обыкновенный зельевар, ничего не значащая личность в огромной цепочке таких же одинаковых персон. А что если человек, сваривший зелье, стирающее память — это он сам? Сам Чимин пожелал забыть прошлое и стать кем-то большим. Может юноша узнал какую-то королевскую тайну, не смог справиться с тяготящими думами и лишил себя этих воспоминаний?

♬ Brokendate - Com Truise ♬

Но это тоже ничего уже не значит. Что дала бы Паку желанная истина? Раньше Чимин постоянно испытывал жалость к себе: ни один житель города не может понять, какого это — потерять себя. Теперь же от этих мыслей стало противно — сожаления приравнивались к проявлению слабости, теперь же юноша хотел стать сильнее. А зачем, он еще не понял. Внутри что-то скреблось и выло, клавиши перед глазами чуть плыли, растворяясь в винном освещении. Тело мальчика обездвижилось, и он, сгорбившись, сидел на треснувшем стуле, вдыхая морозный воздух. Одна штанина брюк задралась, и голень тоскливо облизывал холод. Юнги рядом взволнованно дышал, дивясь такой тишине в ответ на свой небольшой монолог. Обычно Чимин не оставлял его мысли без ответа; это скорее было прерогативой старшего. — Ты так спокойно принимаешь все мои словесные царапины. Стало душно и тесно, хотелось сбежать из этой треклятой комнаты. Пахло мышами, плесенью, ворчливой сонной скукой. Юнги и Чимин застыли, словно замороженные статуи, ни один не смел двинуться. Но причина была не в том, что старший зельевар вновь задел потаенные уголки разума юноши. По крыше кто-то весьма четко постукивал когтями, перебирая лапами осторожно, чтобы не провалиться сквозь ветхий навес. То, что еще могло называться крышей, было всё в прорехах, дырах и существо, хищно подходящее к самому большому проёму, явно услышало игру Чимина издалека, когда затихла метель. Друиды, насколько помнил Юнги, здесь не водились уже давно. Несколько лет назад они улетели на север, из-за частых атак людей их число резко сократилось. Там, в глуши, эти подобия птиц непонятно кем питались, и видно некоторые из них оголодали настолько, что осмелились вернуться. Юнги не знал, что делать. Никакого оружия они не взяли, разве что в кармане завалялся мешочек с остатками пыльцы. Из-за ужаса, сковавшего всё тело и сознание, мужчина осознал, что совсем позабыл нужные заклинания. А Чимин их и не знал. Юноша, выпрямившись стрункой, неестественно ровно сидел на пошатывающемся стуле, тихо и медленно дышал, боясь даже чуть повернуть голову в сторону Юнги. Любое движение могло спровоцировать друиду на атаку, хотя та и так чувствовала среди плесени и пыли запах человечины. Чимин в панике посмотрел на мужчину, который поднялся с кресла, запустив руку в карман за мешочком. Терять время было нельзя, существо приближалось к верхнему «входу» в хижину и явно не собиралось просто поздороваться. — Заклинание исчезновения, Чимин. Ты помнишь, что там во второй строчке? Помнишь, когда мы ругались, ты говорил, что с удовольствием бы применил его ко мне? — смотрел мужчина на мальчика огромными глазами, вспотев, побледнев, а Чимин не мог вымолвить и слова, как рыба на суше глотая воздух и с отчаянием смотря в ответ. Друида грузно плюхнулась на пол, встрепенулась, стряхивая застрявший в перьях снег, фыркнула, тяжелой поступью надвигаясь на увиденных магов. Ее длинные когти с каждым шагом противным звуком царапали деревянный пол, громкое сопение паром выходило из клюва и казалось даже, что он влажный от слюны: настолько ярко обрисовывал и так страшную картину разум Юнги, еще больше не давая вспомнить ему заветную строчку из заклинания. Друида, мерзко закричав, налетела на мужчину, тут же сбив его с ног, пригвоздив плечи лапами к полу, сверкая безумными глазами. Чимин вскрикнул, рухнул с до конца развалившегося треклятого стула, попытался пихнуть существо в огромное черное крыло, но был откинут им же на спину. Юнги пытался брыкаться, уворачиваться от целившегося в него клюва, пока мальчик жалкими попытками старался сбросить нечисть с зельевара. Юноша подхватил мешочек, выпавший из руки старшего, отбежал назад, но друида, услышав шорох и звон пыльцы, настороженно вздернула большой клюв, яростно подскочила, крикнув, пока Чимин быстро, молниеносно бросил ей в лицо блестящие крупинки, не своим голосом четко выговаривая каждое слово из заклинания. И звучал он зловеще, страшно, зрачки мальчика расширились, когда он смотрел, как друида чуть поднимается в воздух буквально в сантиметрах от него, не успев даже щелкнуть грязным клювом. Еще мгновение, и два зельевара вновь были наедине с механическим пианино. Чимин рухнул, задрожал, остатки пыльцы выпали из рук, просеявшись сквозь трещины в половицах. Юноша подполз к старшему, который хватался за поврежденное плечо: на него особенно сильно надавило своим весом существо, еще и успело пацарапать предплечье, которым загораживался зельевар. Чимин подхватил Юнги, перебирая дрожащими ногами, подходя к Бель, которая мирно стояла под угольными ветками облезлых деревьев, и мальчик не понимал, почему друида не покусилась на беззащитное животное. Старший маг кое-как, со стонами боли забрался на лошадь, Пак сел спереди, трясущимися ногами подбивая Бель в бока, чтобы та ускорилась. Чимину постоянно казалось, что Юнги вот-вот упадет, что он скатывается вниз или теряет сознание; но на деле мужчина крепко держался за мальчика, громко и хрипло выдыхая: болела стёсанная о пол спина, вся левая рука и жутко трещала голова. Они не могли ехать быстро, потому что от каждого прыжка на Бель седло отдавало в позвоночник, и мужчина ощущал как боль проходится по всей верхней части тела. Как назло поднялся ветер, их покачивало то вперед, то назад, оба еле удерживали равновесие. Прошло около часа езды. Осталось еще в несколько раз больше до заветной теплой хижины. Чтобы тело Юнги хоть немного отдохнуло, Чимин остановил лошадь, помог Мину спуститься и приложил снег к опухшему плечу. Мужчина оставил свое пальто в той постройке, когда в ней стало душновато, и сидел на холодной земле в одних брюках и разодранном свитере. Чимин хотел было укутать его в свой тулупчик, но Юнги строго посмотрел на него, отталкивая. Тогда мальчик прислонился к дереву рядом, выдыхая, угоманивая быстро колотящееся сердце. — Надеюсь, у тебя не будет лихорадки от этих царапин. Юнги поморщился, словно Чимин произнес несусветную глупость; хотя юноша был прав — друиды «славились» не столько своей силой, сколько увечиями, которые приносили их удары. Нередко бывало, что эти твари лишь забавлялись, издеваясь над людьми, которые не могли сопротивляться этим грузным тушам. — Ты как? Может, хоть мох приложить? — не мог спокойно сидеть рядом без дела Чимин, ёжась от пробирающего до костей ветра. Юнги лишь кивнул, напомнив, что нужен мох с белыми крапинками, и мальчик пошел искать. Было тяжеловато, потому что крапинки могли оказаться и снегом, да и одному шастать по лесу, где могли затаиться и другие друиды было жутко. И Юнги там один совсем, без какой-либо защиты. Хотя что, собственно, мог сделать Чимин? Теперь уж точно ничего, без спасительного мешочка. Чтобы отогнать противные мысли о нечисти, притаившейся в кустах, юноша подумал о хорошем: вот так впервые он смог вспомнить заклинание и, если говорить по правде, спасти другому человеку жизнь. Юнги всегда говорил, что применение пыльцы никогда ничем хорошим не заканчивается: все добрые деяния прекрасно совершаются и при помощи зелий. Но ведь заставить исчезнуть никому ничего хорошего не приносящее существо — это во благо? Или же юноша оправдывает свой поступок желанием спасти любимого человека? А если бы на Юнги напал разбойник или охотник за головами, Чимин смог бы применить заклинание и к нему? Настолько ли хорошо мы знаем сами себя, раз так каждый раз удивляемся, не понимая, как могли совершить только что сделанное? Блуждания мысленные сменились блужданиями тела меж тощих деревьев, юноша старался выхватить глазами нечто похожее на то, что он видел на иллюстрациях в книге про лечебные отвары. Отыскал среди протоптанного оленями снега немного мха, аккуратно отсоединил его от почвы и понес обратно, чтобы поскорее вернуться к Юнги. Тот сидел спокойно, на лице только едва дергались мускулы оттого, что тянущая боль проходилась по телу. Мужчина не хотел показывать, насколько неприятны ощущения в руке и спине, поэтому со стороны выглядел лучше, чем чувствовал себя на самом деле. Видеть, как глаза Чимина бегают по его телу, с жалостью и беспокойством оглядывают, выдавая беспомощность и раздражение от этой беспомощности. Черт, Юнги правда понимал, что любит этого человека. Вот так странно, но четко и ясно осознал этот простой факт после осторожного прикосновения мха к самой глубокой царапине. Чимин взволнованно-дрожащими ладонями касался его свитера, раздвигая прорези, прикладывая мох; он набрал достаточно и не жалел на кровоточащие участки. Юнги часто и коротко дышал, хмурил брови, потел. Юноша закончил, присел рядом, неловко комкая одежду холодными пальцами, обеспокоенно оглядываясь вокруг, напрягаясь на каждый шорох. Когда старший немного восстановился, но еще сильнее замерз, Чимин помог ему встать, залезть на лошадь, чтобы пуститься в дальний путь. Ехали молча, стучали зубами; Юнги крепко держался за мальчика, чуть навалившись, оперевшись, даже задремав. Приехали поздно. Голодные, холодные, с посиневшими губами ввалились в едва сохранивший тепло дом. Как только зашли, Чимин захлопнул дверь, плотно затворив, а Юнги тут же плюхнулся на софу, расслабляясь, грузно и глухо выдыхая в подушку. Не было сил даже голову повернуть, чтобы удобнее было дышать. Носом он уткнулся в мягкую простынь, пока Пак помог снять свитер и обрабатывал раны лечебной мазью. Эта мазь весьма быстро заживляла раны благодаря специальному соотношению трав. Затем Чимин подождал, пока спасительное средство быстро впитается в кожу, оставив липковатый след, помог мужчине повернуться на спину, чтобы обработать порезы на грудной клетке и левой руке. Затопил камин, по пути завалив стопку с книгами, споткнувшись о ящик с картофелем. Когда юноша вернулся к софе, Юнги уже крепко спал. Брови его все еще были нахмурены, губы плотно сжаты в тонкую линию. Чимин лег рядом, умостившись на краю, и несмотря на зло рычащий голодный желудок также провалился в беспокойный сон.