Воришка

— В Аду огня нет. — Я знаю. — Откуда? — Я был там. Хотел прикурить, просил огня, а они не дали. Сказали, каждый сюда попадает со своим. — Симона де Бовуар. Прелестные картинки

Проснулись поздно: время уже перевалило за полдень. Неожиданно ярко светило солнце, и казалось, что оно греет. Чимин, напрочь позабыв события прошлого дня, подскочил с софы, запутался в простынях, выбежал на крыльцо, подставляя округлившееся личико лучам; но они лишь равнодушно блистали, жадничали теплом, дразня. Согретому под овечьим одеялом тельцу слишком быстро стало холодно, юноша вернулся внутрь и с досадой заметил, что его возня разбудила Юнги. Тот выглядел потрепанным, невыспавшимся и недовольным. На его хмурый взгляд Чимин съежился, молча и стыдливо вернулся в постель, отряхнув перед этим влажную от снега хвою с босых ног. Большую часть сумерек Юнги не спал из-за жгучего ощущения на местах ран: таков был эффект от заживляющей мази. К тому же, они не знали, что эту мазь нельзя класть поверх следов от мха, ибо этот синтез замедлял процесс лечения. Поэтому обнаружив, что за ночь, как ожидалось, раны не зажили, Юнги сильнее нахмурился и устало рухнул на сплюснутую подушку. В последнее время он реже бранился, чувствовал, что настойчивый рой волнений затих и теперь в голове было совсем тихо. Видно их наладившиеся отношения с юношей, их нынешняя возможность предаваться близости помогла мужчине выпустить засевшее в нем желание, которое так часто не давало ему спокойно спать. Как можно было мирно сопеть, когда совсем рядом теплый человек, робкий, смышленный, часто озорной и также часто неуклюжий. Из постели выбраться было невероятно сложно. Одеяло ощущалось тяжелым, давящим, не отпускало и щедро грело, да и Чимин тихо лежал под боком, не мог уже заснуть, раз проснулся, но опасался спросить о состоянии Юнги: и так знал, что счастья на лице мужчины не заметно. На улицу выходить страшно: есть опасение, что друиды выследили их до самой хижины. Чимин было принялся заслоняться окна дощечками от ненужных ящиков, гасить камин, чтобы не выдавать их дымом из трубы, но мужчина остановил его: — Ты же знаешь, что эти твари сюда не доберутся — слишком близко к городу. Не суетись. — Мы наделали слишком много шуму, я не осматривался вокруг, когда мы вернулись. Мало ли кто затаился в лесу, — мокрый, как оборотная сторона марки, Чимин упрямо устраивал темноту в хижине, которая постепенно остывала. Юнги был слаб и не мог подняться с постели, чтобы собственноручно прекратить действия взволнованного мальчика. Он лишь молча смотрел за тем, как комнату начинают по-немногу освещать поочередно зажигаемые свечи. И только когда обряд был завершен, Чимин спокойно плюхнулся рядом, вздыхая. Оба проголодались еще со вчерашнего дня, но в доме почти не было необходимых ингредиентов для готовки привычных блюд. В погребе мирно ждали своего часа сохраненные с лета овощи, грибы и, конечно же, варенья. Это не могло полноценно насытить двоих мужчин, но выезжать сейчас в город казалось слишком рискованным: в эти дни к тому же участились нападки лесных змей. Эти существа больше напоминали небольших драконов, зимой приобретали белый окрас, сливаясь с снегом. Жители города восклицали, что в самую стужу змеи подбирались ближе к людям, ощущая их запах за много километров; в теплое время им хватало пропитания благодаря большему количеству нечисти. Как только наступали холода, многие разновидности леса покидали свое место обитания, отправляясь по другую сторону широкой реки, туда, где зима имела не такие суровые морозы. В неожиданном, незапланированном пребывании дома была и своя положительная сторона: юные зельевары могли изучать тела друг друга дольше, не думая о делах. Когда Юнги немного поправился, в нем вновь загорелось желание. Он чуть заваливался на Чимина, который чутко реагировал на поступавшие требовательные поцелуи, отзывался мычанием и несдержанностью. Внезапно они оказались влюблёнными друг в друга — безумно, неуклюже, бесстыдно, мучительно; казалось, что неистовое стремление ко взаимному обладанию могло бы быть утолено только, если бы каждый из них впитал и усвоил каждую частицу тела и души другого. Вероятно поэтому им хотелось целыми днями лежать в постели, прикасаться друг к другу, не выпускать из объятий, тем более холод неотопленного дома заставлял их выбираться из-под одеяла только для того, чтобы опустошить очередную банку с закрутками и выпить чаю с вареньем. Зимой было проще достать воду; растопленный снег отдавал хвоей, и казалось, что кипяченный напиток слегла сладковатый. Едва делая последние глотки, они на ощупь добирались до кровати и забирались к изголовью. Зачастую у их любовных утех был единый сценарий, но сегодня все ощущалось иначе: их глаза привыкли к мраку, свет проникал лишь сквозь тонкие щелки между досками. Их руки привыкли изучать тела друг друга снова и снова, на ощупь добираясь до наиболее чувствительных мест, надавливая, сжимая, царапая. И обычно инициатором этих действий был Юнги; более уверенный в силу опыта и возраста, он со временем перестал скрывать свое желание и снова и снова доводил юношу до исступления. Сегодня же осмелевший Чимин слепо действовал так, как считал нужным. Одежду не нужно было снимать. В темноте они различали лишь силуэты друг друга и стесняться было нечего. Поэтому Пак начал с медленных, нежных поцелуев лица Юнги, пропуская припухшие губы. Ему нравилась мысль, что несмотря на порочные мысли он не забывал про ласку. Их любовь не проявлялась только в похоти, под этим обоюдным желанием двух доселе одиноких людей раскрывалась нежность, трепещущая, заговорческая, чуть озорная. И как только Чимин переставал дразниться и все же прикасался к губам, нежность сменялась жадностью, пылкостью, словно они куда-то спешили, словно боялись, что их друг у друга заберут. Но никто не стучал в крепко запертую дверь, никто не заглядывал в закрытое окно. Раньше из-за страха быть замеченными юноша просил их перебраться на второй этаж, куда точно не заглянет глаз человека. Теперь же скрываться было не от кого. В тени свечей Чимин прогинался под ладонями Юнги, часто дышал, немного хмурился, боялся, что делает что-то не так, но все же продолжал. Мужчина в ответ дрожащими руками касался его оголенной спины, приподнимал бедра, чтобы коснуться чувствительно там, где скопилось всё, где концентрировались все ощущения. Юнги плавно опустил ладони на ягодицы Чимина, опуская их, прижимаясь пахом к члену мальчика, потираясь, понимая, что даже такой контакт их кожи вызывает муражки по всему телу. Пак срывался, отпускал себя, больше не опасаясь быть осужденным за проявление чувств, ритмично двигал тазом, но постепенно затих, замер, потому что понял, что до последней стадии сексуальных отношений они еще не доходили. Взаимного удовлетворения рукой уже не хватало, хотелось ближе, откровеннее. Чимин стыдился своего ощущения пустоты внутри, своего желания проникновения. Он не знал, как будет лучше. Не знал, как правильно, как по-взрослому, по-опытному. Юнги знал все только понаслышке и благодаря логичным заключениям. Чимин чуть остыл, слез с мужчины, лег лицом к Мину, взяв его за руку. — Не тебе одному тут страшно и неловко, не переживай, — голос зельевара предательски дрогнул; а он ведь хотел сделать вид, что на самом деле не так сильно взволнован. Чимин уткнулся ему в плечо, дернулся от холода и тут же был укрыт одеялом. Юнги поднялся, чтобы сходить за маслом, которое они использовали против сухости рук; его состав был лечебным, поэтому мужчина надеялся, что оно не вызовет аллергии. Когда он вернулся, юноша лежал, свернувшись в клубочек, и мужчина аккуратно приоткрыл этот милый кокон: — Не прячься от меня. Я сделаю все, чтобы тебе никогда не было больно. Только приятно, Чимин. Юноша в ответ кивнул, и мужчина понял это лишь потому, что нежно гладил того за волосы. В темноте он нащупал прохладную ладонь, подбадривающе сжав. У них не было разговора о том, кто будет в себя пускать. Юнги никак не мог себя представить в принимающей позиции, к тому же порочный разум подбрасывал ему яркие картины с тем, как он нависает над раскрасневшимся юношей. Хотелось убрать мешавшие проникать свету доски, но зельевар понимал, что в сумерках Чимину проще открыться и довериться. Обычно он всегда прикрывался одеялом, стесняясь своей наготы. Перевернув Чимина на спину, Юнги начал произносить комплименты, ублажая его рукой, чтобы вновь возбудить, завести, успокоить и раздразнить одновременно. Юноша сначала молчал, зажимался, но постепенно откликнулся, замечая, как тревожные мысли вытесняются жаром чувств и неги. Когда они помогали друг другу рукой в первый раз, всплеск эмоций был так силен, что весь рационализм был забыт и отброшен. Теперь же, когда долго сдерживаемое желание было в какой-то степени утолено, сознание подбрасывало множество щекочущих вопросов. Вдруг Юнги что-то не понравится? Вдруг он поймет, что я не так отзывчив, раскрепощен, как ему нравится? Вдруг после этого раза он не будет меня хотеть? Из-за навязчивых мыслей возбуждение то спадало, то появлялось вновь, Юнги старался, чувствуя, как волнение передается и ему тоже. Не хотелось, чтобы юноша так сильно переживал, скрывался, но неопытность всегда проявляется неловкостью и неуверенностью. Тогда мужчина, горячо выдохнув на розовое ушко, произнес: — Прикоснись и ко мне тоже. Я по тебе скучаю. Эти две странные фразы, так несвойственные привычной речи Юнги, откликнулись в Чимине пылко, молниеносно. Ведь вместо грубого «подрочи мне» мужчина сказал совсем другое. Конечно, он не мог тянуть дольше, опасаясь выдуманных последствий. Конечно, он тут же прикоснулся к Юнги. И причем так резко, грубовато, сильно сжав головку члена, что тот промычал, схватившись за бедро юноши, отвел его чуть в сторону, подрагивая от такой нужной, несдержанной стимуляции, облизал средний палец, капнул на него масло, растирая. Он осторожно нащупал сфинктер, шепотом попросил Чимина расслабится и медленно начал вводить. Рука юноши на члене Мина замерла, он вновь сконцентрировался на своих ощущениях, не самых приятных, неизведанных. Юнги понял, что в прошлом Пак и правда ни с кем… Совсем никто не делал с ним все эти грязные вещи. Юнги чуть ускорился, иногда добавляя слюны, чувствуя, как мышцы расслабляются, как Чимин пытается подстроиться под ритм, опускаясь и в нужный момент поднимаясь. Его ладонь возобновила движения, но Мин остановил его, боясь кончить раньше времени. Тогда Пак крепко ухватился за плечи мужчины, чувствуя, что возбуждение возвращается, что ему и правда начинает нравиться. Было странно чувствовать Юнги так близко, так откровенно, так непривычно. На растяжку ушло много времени. Мин боялся в первый раз навредить, Чимин сам не знал, готов он уже или нет. Оба немного остыли, но чувствовали, что медлить не стоит, что замешательство лишь вредит, перекрывая главное. Тщательно смазав член, Юнги встал с согнутых ног, навис над юношей, подбирая угол, осторожно и мягко вошел наполовину, замирая. Он чувствовал, как горячие стенки обхватывают его, как Чимин выгнулся, как он часто дышит и дрожит. Мин вошел до конца, не останавливаясь, продолжая медленные движения, чувствуя, как с каждым толчком он может все меньше сдерживаться, как с каждой фрикцией Пак звучит громче, расслабляется, ибо кажется Юнги наконец нашел самое удобное положение. Мужчина ускоряется, переходя на маленькую амплитуду движений, его ноги уже затекли, колени разъезжаются, но желание так велико, так преобладает над физическим неудобством, что Мин не позволяет себе менять позу, останавливаться; он прикасается к Чимину, головка его члена слишком чувствительная, пульсирующая, Юнги резко двигает ладонью, быстро доводя юношу до окончания. Он продолжает медленно собирать пальцами выходящую сперму, ощущает, как Пак сжимает его мышцами внизу от слишком сильной стимуляции. Мужчина выходит из него, Чимин тут же прикасается к нему, чуть лениво и невыносимо медленно надрачивая, но и этого Юнги хватает, чтобы закончить следом. Они поочередно обмываются под блёклым светом от свеч, натираются полотенцем, возвращаются в постель, и Мину кажется, что простынь все еще откликается стонами юноши. Оба молчат. Но Юнги чувствует, что Чимин улыбается. От такого всплеска эмоций, такого сильного волнения вскоре захотелось есть. Закрутки подзаканчивались, варенья надоели, да и приподнятое настроение напрочь отбросило страх прошлых дней. Распаренные, розовощекие зельевары вывалились из хижины под смех друг друга от какой-то очередной острой шутки. На всякий случай они взяли с собой остатки пыльцы, охотничье ружье Юнги, которое тот положил под руку, чтобы сразу же схватить при надобности. Лардо пустовало, ведь они планировали забить его пропитанием и ингредиентами до отвала. Всё им казалось ни по чем. Никакие друиды, никакие лесные твари, змеи не пугали их теперь после того, как они наконец в полной мере открылись друг другу. Словно тяжелый груз был сброшен, когда невыраженной выразилось, когда больше не нужно было скрывать свои желания и порывы. Перед тем, как Юнги сказал «но» и хлестнул Бель поводьями, Чимин мягко взял его за руку и крепко сжал. Лес окружал их падающим медленно снегом, тишиной и какой-то правильной умиротворенной атмосферой. Со временем пыл зельеваров поутих, Чимин ощутил смущение: правильно ли он себя вел? Понравилось ли Юнги такая близость с ним? Нужно ли было ему брать больше инициативы? Задавать такие вопросы юноша еще не готов, словно его откровенность остановилась на обнаженности тела, но пока что не души. Юнги же не так много думал о произошедшем, скорее смотрел в будущее, в город, где планировал впервые повести Чимина в свой любимый кабак. Чтобы они, как настоящие мужчины, посидели там за кружкой темного пива, перекатывая на языке приятную горчинку. Интересно, пил ли юноша такое ранее, или наслаждался изысканными винами, которые подавались строго после обеда в размере половины одного бокала? На удивление, никто из лесных жителей их не побеспокоил. Плечо и другие мелкие раны Юнги благодаря лечебной мази зажили, и он чувствовал себя гораздо лучше, насвистывая какой-то малознакомый Чимину мотив. Когда зельевары приблизились к городу, началась метель, поэтому закупиться ингредиентами и продуктами хотелось поскорее. Они опрометчиво взяли больше, чем могло понадобиться и чем они могли съесть, но озорное настроение заставило их забыть о разумности трат. Не обошлось даже без горячо любимых Чимином лакричных конфет, запах которых Юнги терпеть не мог. Пока они ехали по узкой улочке, лардо сзади тяжело покачивалось, юноша с интересом разглядывал дерзкие плакаты и надписи на каменных стенах зданий, редких в такую неуютную погоду прохожих и небо, которое едва проглядывалось из-за широкого ворота капюшона. В кабаке, как сказал Юнги, можно было снять их барьер от нежелательного узнавания. Внутри было жарко и душно от танцующих, пьяных мужиков, заигрывающих женщин и сильно натопленного камина. Из-за непривычной высокой температуры зельевары быстро скинули свои меховые одежды, и Чимин еще некоторое время прятал голову в плечи, опасаясь быть замеченным. Но здесь все были как они — скрывающиеся, безликие и опасные. И только здесь они могли вновь обрести себя, полностью расслабиться и уйти впляс. Чимин впервые пробовал местное крепкое пиво и еле осилил одну кружку. Хотел было отказаться, но глаза Юнги щурились, ехидно подначивая не останавливаться на таком малом количестве. Когда Мин повел юношу танцевать под музыку, которая по мотивам напоминала шотландскую, Пак ощущал, как пиво барахтается у него в желудке, тоже пляшет, гогочет и не дает ему ровно стоять на ногах. Жар повышался, стук от чужих ботинок отдавался в голове звоном, и Чимин прибавил к ним удары своих подошв. Его рубаха, теперь не скрытая мехом, прилипала к телу, и Юнги засматривался на него, такого юного и красивого, удивляясь плавность и одновременно энергичностью движений, словно зельевар раньше танцевал так каждый вечер. Они присаживались обратно, за свой перекошенный деревянный столик, большими глотками почти залпом выпивали кружку пива, свистели, смеялись без особой на то причины и в полной мере ощущали, как им хорошо, спокойно, свободно. Чувствовали, как же им замечательно друг с другом. Женщины, сверкавшие своими полураскрытыми грудями, наигранно обижались на отсутствие внимания со стороны двух симпатичных парней, которых тут еще не видели, но тут же переключали внимание на других, в надежде уйти с кем-то из них сегодня ночью. Юнги и Чимин же лишь посмеивались на подмигивания девушек, передразнивая их, подмигивая друг другу. Теплый приглушенный свет ламп, запах хмеля и влаги уже ничуть не отвлекали; наоборот, оба зельевара словно слились с этим местом, сами стали хмельными и румяными, безостоновочно били подошвой ботинок о досчатый пол, и казалось, что эту возню, брань и хохот слышал весь город. Они не знали, сколько пробыли внутри, но вышли лишь тогда, когда валились с ног, а стол заполнили их пустые кружки. Едва они зашли за угол, чтобы пройти к оставленной Бель, Чимина стошнило, словно в кабаке он являлся не человеком, а оболочкой, которая шутила, смеялась и громко танцевала. Юнги вытер рот юноши краем своей накидки, помог ему дойти до повозки, усадил на место, и сам, пошатываясь, уселся на свое. Его тоже мутило, кружилась голова то ли от алкоголя, то ли от слишком высокой активности, — ведь он обычно лежал или сидел, какие пляски? — но он взял себя в руки, уткнулся лицом в снег, чтобы остудить красное лицо, вернулся на место и дернул поводья. Бель, единственная здесь не захмелевшая, негодуя от аромата, исходящего от двух ее спутников, привычно зацокала по гравию в сторону моста к лесу. Юнги, покачиваясь, старался следить за дорогой, а после все же решил остановиться, проделав то же, что и Чимин. Теперь они оба, с опустошенными желудками, заехали в лес. Пьяному и ожившему Чимину очень захотелось окунуться в ледяную горную реку. Пьяный и еще не до конца оживший Юнги согласился с этой сумасшедшей идеей. По пути к реке Чимин восклинул: — Смотри, тут кто-то звезду обронил! — и понесся к ярко-мигающей серебрянной точке. Это оказался всего-навсего кем-то утерянный бинокль, в который юноша тут же заглянул, направляя в небо. Ни он, ни Юнги ни разу не видели такой предмет, и дивились тому, как видно вблизи маленькое дерево вдалеке. Мужчина, желая тоже воспользоваться необычной находкой настойчиво просил передать ему бинокль, словно ребенок, поскорее желающий облизнуть купленный мамой леденец. Вдоволь насмотревшись на луну, звезды, деревья, Чимин напомнил о первоначальной причине их остановки. Не чтобы они не закалялись: не всегда хотелось греть воду в котелке, разбавлять с холодной, чтобы обмыться, поэтому и в растопленном снеге они тоже принимали прохладные ванны. Но даже боязнь быть унесенными быстрым речным течением не заставляла их нетрезвые головы образумиться. Скинув прямо на снег одежду, они по колено, в одних подвернутых подштаниках зашли в воду, моментально окоченев. Этот мороз, охвативший мышцы, быстро привел их в чувства. Недолго и как-то нелепо постояв в воде, стараясь удержаться и не упасть, оба все же позорно выкарабкались, плюхнулись на снег, тут же укрываясь верхней одеждой. Жар внутри от алкоголя все еще не утихал, и они не так сильно ощущали холод. — К-кем бы ты хотел стать в с-следующей жизни? — спросил Чимин с дрожащими зубами, сильнее кутаясь в мех. — К-камнем, — ответил Юнги серьезно, кивнув. Под лунным светом его алые щеки были едва, но различимы, грудь была усеяна каплями еще не испарившейся воды, которые пьяный мозг Чимина командовал зачем-то слизать. Но он всего лишь укрыл мужчину его пальто выше, не удержавшись и поцеловав в приоткрытые, глубоко вбирающие воздух губы. Пар из их ртов смешался, Пак улегся сверху, отдавая едва заметным теплом, холодными пальцами гладя Юнги по щеке, часто дыша. Его мокрые волосы — он зачем-то, зайдя в реку, решил сразу же умыться — касались лба Мина, оставляя на нем ледяные капли. Они мерзли, но упрямо целовались, цеплялись друг за друга, не думая о том, что могут быть кем-то замечены. От этих действий они распалялись, начинали согреваться, касаться друг друга, страстно тереться, мычать и понимать, что останавливаться совсем не хотят. Чимин уверенно взял оба возбужденных органа в свою небольшую ладонь, стараясь правильно надавливать, двигать рукой, пальцами больше задевая головку члена Юнги. С каждой секундой они дурели все больше, тонкий слой снега, недавно сдутый метелью, растаял под мужчиной, и теперь он частично лежал на траве, чувствуя легкую щекотку, отдаваясь Чимину, чьи губы так сладко целовали, так несдержанно покрывались стонами, его мокрый горячий лоб прижимался к его плечу. Юнги, позабыв обо всем, трогал спину юноши, его позвоночник, лопатки, цеплялся за волосы, сжимая, мял ягодицы, подмахивал бедрами, дрожал, шумно дышал и на пике, когда Пак слишком по-сумасшедшему быстро задвигал ладонью, выплеснулся резко, глухо застонав на подставленное горячее ухо. Чимин лежал на нем, закончив тоже, от этого громкого звука, их ноги подрагивали от сильного оргазма, и юноша перевалился на снег, восстанавливая дыхание. Очистив следы их утех снегом, они поняли, что почти окончательно протрезвели. Быстро набросили всю одежду обратно, на перегонки добегая до повозки, забираясь в лардо, уместившись на полу меж сидениями. Там они находились в сильной тесноте, близости друг к другу, чихали от насыщенного запаха купленных трав. Последствием алкоголя и танцев стал незамедлительный сон. Зельевары провалились в него неожиданно, незаметно, уснув в неудобных скрюченных позах, но с осознанием, что завтра будет отличный день: они приготовят из купленного, наконец, нормальную еду, приготовят заказанные зелья, которые задерживали на несколько дней, и все станет еще лучше, чем было раньше. Чимин сзади меня, за мной он в безопасности. Юнги чувствует спиной движения юноши, как тот пытается вступить в диалог, но мужчина отклоняется вправо, стараясь укрыть от стражи. Он дрожит, поднимая руки, показывая, что безоружен, и его грубо, за шкирку, как котенка, сильные пальцы охраны вытаскивают из лардо. Сейчас они сделают Чимину больно. Сердце заходится еще более бешеным ритмом, когда он слышит, как юношу также вытаскивают наружу, он вываливается на снег, больно ударившись коленями. На это у Юнги начинает подрагивать веко, он напряжен больше, чем напуган, а Чимин смотрит в землю, боясь поднимать взгляд. Их обнаружили несколько мужчин, которых до этого Мин не видел. Новенькие, неподкупленные и неподкупные, с суровыми лицами, сухими, безжизненными, словно их никогда не трогала улыбка. И как только они открыли дверь, увидели свечение от пыльцы, сразу все поняли — король обучал стражу заранее всем нюансам, по которым можно легко вычислить тех, кто шел против закона. Охрана ни в какую не хотела договариваться — точнее, они в принципе не говорили. Силой поволокли двух магов к своим лошадям, забрались сами, подождали, пока зельевары сядут тоже, и резко тронулись с места, направляясь к замку. Раньше было принято казнить магов прямо на месте, где их обнаруживали с поличными. Теперь же, из-за нескольких случаев ошибочного принятия торговцев за волшебников, король лично разбирался с непослушными гражданами. И Юнги, и Чимин до сих пор не проснулись, казалось, что это просто кошмар, который вот-вот закончится. Пока они ехали по городской площади, на них пялились жители, среди которых сонный Пак даже якобы разглядел кузнеца и его жену с младенцем. Над зельеварами посмеивались, тыкали пальцем, потому что знали — такое подобие процессии всегда означало, что везут магов. Затем, уже оказавшись посреди красивого зала в замке, Юнги и Чимин оказались в разных коморках в темнице. Король вызвал бы их в тот момент, когда разобрался бы с более важными делами. И когда этот момент должен был настать — неизвестно. Маги молчали. Им не давали еды и даже воды, стража пыталась узнать по-хорошему имена и нахождение тех, кто продавал ингредиенты. Но и старший, и младший упрямо не произносили ни слова, кутаясь в одежду, которая пропитывалась сыростью и запахом плесени. Вокруг пищали крысы, стонали другие заключенные, моля хоть о капле воды. Охрана убеждала, что скажи они хоть одно имя — их тут же отпустят. Конечно, это была уловка. Даже если бы оба нарисовали карту с подробным указанием кто и что продает, стража не имела бы права отпускать тех, кто нарушил самое серьезное правило королевства. В коморках было темно, от каменных стен отдавало холодом, а факелы были расположены лишь в двух концах коридора. Юнги пытался подбадривать Чимина, когда стража бросила попытки что-то у них узнать, но Пак не отвечал — он был в смятении и ужасе. Он ведь даже мест точно не помнил, где ингредиенты покупал: после недавнего обнаружения в городе торговли трав, которые использовались для зелий, многие торговцы распределились по разным мастерским и прочим местам, где не искали что-то противозаконное. Платили за комнату, которую превращали в своего рода склад, и торговали только раз в неделю, по договоренности на определенное время. Новые места Чимин так и не запомнил, и мог показать лишь остатки от прошлых торговцев, которые наверняка уже покинули город или вовсе продавали ингредиенты из своих подвалов. Стража пришла за ними, обессиленными, продрогшими, на следующее утро, когда король позавтракал и еще не приступил к выполнению дел. Ни Чимин, ни Юнги главу королевства лично никогда не видели — а портреты, которые изображались на листовках для горожан, часто приукрашивались. Когда они услышали спокойный, ровный голос, оба вздрогнули, словно их свело судорогой перед сном, но головы поднять не решились: любопытство пересилил страх, у них дрожали колени от холода пола, который ощущался сквозь ковер. — Что ж, наш разговор будет короткий, — начал правитель, поудобнее устроившись на троне. — Мне нужно знать, где в последний раз вы покупали пыльцу. Я знаю, что далеко не всегда удается купить ее у одного и того же человека два раза подряд: стража ловит каждого, кто успевает ее перепродать, и тут же избавляется от него, — король поглаживал круглый золотой конец подлокотника, смотря на двух зельеваров, которых поставили перед ним на колени. Он не испытывал злости, раздражения; уже давно прошло желание понять, почему люди, несмотря на строжайший запрет, продолжают идти против закона. Дело ведь всегда было не только в деньгах. — Ваше Величество, пыльцу я покупал в прошлый раз у Большого Билли. Насколько я знаю, на прошлой неделе он слег с лихорадкой, что оказалось для него смертельным, — начал Юнги, чтобы Чимин на эмоциях не наговорил лишнего. — Что ж, превосходно. Значит, вы оба больше не принесете мне никакой пользы, — кивнул король, — Стража! — Погодите, Ваше Величество. Мы как раз-таки сможем принести Вам пользу, — осмелился произнести Юнги дрожащим голосом, смотря на короля исподлобья. Но он тут же опустил глаза, потому что правитель встал, сделав шаг к нему. Мин ожидал, что его сейчас ударят, но король сказал: — Что можешь дать мне ты, жалкий маг, который не может себя прокормить без взмаха своей волшебной палочки?! — голос правителя был тверд и страшен. — Исцеление Вашей дочери, — тихо сказал Юнги, но продолжил. — Пока мы ждали Вас, один из пленных рассказал, что Ваша дочь больна. — И ты поверил сумасшедшему? Да как смеешь ты говорить мне в лицо, что у дочери моей недуг?! — король пытался сдержаться, ибо проявление грубой силы на жителях его владений не являлось мудрым, но мальчишка выводил его из себя. Он приказал стражу публично казнить двух магов сейчас же, но Юнги громко выкрикнул: — Малярия! Год назад, у Вашей сестры! Это у меня заказали зелье. Я был единственным, кто согласился, зная, как сильно я рискую, — Юнги вырывался из цепких рук, пытаясь заглянуть в глаза отвернувшегося короля. — А теперь, когда я знаю, что Ваша дочь уже неделю не встает с постели и теряет разум, то не могу умереть, зная, что мог бы ее спасти. Пожалуйста, Ваше Величество, — кричал уже в дверях Мин, — я прошу, просто позвольте мне вылечить ее! Вы будете рядом, видеть каждое мое действие. Я также готов сначала сам принять зелье, чтобы доказать, что оно не отравлено. Король вздохнул, смотря перед собой, нахмурив брови. Он жестом приказал страже остановиться, и та отпустила зельеваров. Юнги тут же поднялся, медленно подошел к королю, которого тут же загородила охрана. — Не переживайте, я не думаю, что он будет показывать здесь свои фокусы, — произнес король, оборачиваясь. Стража разошлась, и Юнги оказался лицом к лицу с правителем. — Значит, это правда ты помог моей сестре в прошлом году? — задал риторический вопрос и выдохнул. — Что ж… пойдем со мной. Король провел Юнги сквозь коридоры, на стенах которых висели портреты правителей, сквозь залы, — их каменные стены отдавали холодом. Мин переживал за Чимина, который остался наедине с стражей: с юным зельеваром он успел лишь обменяться взглядами, и глазами мужчина пытался показать, что сделает все возможное, чтобы они остались живы. Думал ли Юнги до этого о возможности перестать скрываться и доказать королю, что не все в зельеварении, магии — плохо? Скорее мечтал об этом, но не верил, что это правда может произойти. Отвращение к магам так сильно чувствовалось отовсюду, что вероятность что-либо поменять казалась невозможной. Юнги дрожал от волнения и холода замка, когда стоял возле двери в покои: оттуда слышался кашель, надрывающий тишину. Когда король и Мин зашли внутрь, их обдало жаром — камин сильно топился, укутанная в одеяла, затерявшаяся среди подушек девушка хмурилась и не отреагировала на нежданных гостей. Юнги смутился, опустил взгляд, не зная, что он должен сказать. Он ведь не врач, только знает какому диагнозу можно противостоять с помощью определенного зелья. — Как думаешь, сможешь ей помочь? — спокойно спросил король, смотря на сестру, цвет кожи которой очень отдаленно напоминал ее прежний румянец, а на лице не наблюдалось признаков сознания. Юнги боязливо поднял глаза, встретившись взглядом с напряженным правителем. Выбора у Мина не было. Поэтому он уверенно кивнул. — Ваше Величество, но ведь это безумие! — вмешался королевский советник, который всегда был рядом с правителем. — Как можно доверить жизнь Вашей сестры какому-то волшебнику с улицы? — Знаете, Шиллер советовал тем, кто берется творить, «убрать стражников от ворот разума». Если этот юноша сможет сотворить невероятное, то, что не смогли сделать наши врачи… Значит, судьба решила над нами смилостивиться. Уговор с королем в итоге оказался таков: Юнги вместе с стражей поедет в хижину, используя свои ингредиенты и котел создаст зелье и вернется в замок, где зелье сначала попробует королевский дегустатор. Чимин останется с правителем, ему выделят комнатку для слуг; правителю нужна была гарантия, что лекарство будет изготовлено как можно скорее, из боязни Мина, что с его напарником может что-то приключиться. И если сестра короля пойдет на поправку, король задумается о том, что зельевары могут и впредь создавать только лечебные зелья, находясь в замке под присмотром. Юнги не знал, хороший ли это исход. Конечно, по сравнению с гильотиной это было явно лучше. Но стать прислужником короля? Потерять свободу? Даже если в каком-то плане она была и мнимая. Мину не позволили даже попрощаться с Чимином: к Юнги все еще относились презрительно, с недоверием. И сейчас он ехал меж двух крупных мужчин, в карете, сутулился и прятал голову в плечи. Ехал, понимая, что его прежняя жизнь с каждой секундой удаляется от него, растворяется, и на ее место встает новое, неизведанное. Но как надеялся Юнги, это новое подарит ему и Чимину долгожданный покой.