LO$ER : my life (before) after you (was) has become a mess
21 сентября 2022 г., 13:10
ʟօ$ɛʀ
Словно что-то внутри разбивается вдребезги. Так, что осколки этого чего-то со скоростью света разлетаются во все стороны души и задеваются её стенки. Они начинают кровоточить, ранки — гноиться, а болезненное ощущение в груди увеличивается вдвое, стоит грубоватым мужским рукам стиснуть тонкую шею, а губам напротив — растянуться в ядовитой усмешке. Он не может разглядеть притворство в этих глазах. Не может понять, что его обманывают, завлекая в свой Рай. Который оказывается иллюзией. Самым настоящим обманом с мантией греха. И он падает в этот грех, купается во лжи, позволяет демонам грызть свою душу. Каждый раз наивно окунается в плен желанных и обжигающих рук, допускает попадание ядовитых стрел в самое сердце. Беззащитный, слабый и зависимый от любви; болен любовью, опьянён Дьяволом в обличии человека. Поддаётся искушениям, вкушает запретный плод греховной любви, не отдавая себе отчёт в собственных действиях. Любовь одурманивает его разум, сажает на цепь — не мешайся — и управляет им до самого последнего выдоха в лживые губы. Которые потом, едко ухмыльнувшись, шепчут: «неудачник». Руки, сжимающие талию, впиваются в тонкую кожу грязными острыми когтями, оставляя раны и метки. А потом залезают внутрь. Глубоко под кожу. Как когда-то залез туда тот самый человек. Невыносимо. Так больно, что хочется кричать. Он уже кричит. Там, внутри. Невыносимый внутренний крик, оглушающий и заставляющий упасть на колени, сдирая нежную кожу о маленькие ветки. Крик, вскоре перерастающий в настоящий: жуткий, отчаянный, заставляющий схватиться за голову и сорвать голос. С этим криком выплёскиваются вся боль, вся ненависть, вся горечь его израненного сердца, израненной души. Крик громкий, душераздирающий, заставляющий рвать на себе волосы и падать на сырую землю, согнувшись в позе эмбриона. Крик, заставляющий вырывать из лёгких весь воздух, заставляющий терзать кожу на побледневших губах дрожащими пальцами. Крик, перерастающий в истерику и заканчивающийся громким «почему». Пока тело содрогается в истерике, рядом с ним кидают подожжённую алую розу. Её некогда свежие кроваво-красные лепестки медленно тлеют, обугливаются, сгорают точно так же, как и обладатель разбитого сердца. Роза становится чёрной, точно такой же, как и раненая душа. Цветок сгорает до конца спустя несколько минут, точно так же, как и способность чувствовать что-либо. Вороны сипло кричат. Но у него сил кричать нет. Теперь он просто плачет безмолвно, сжимая в грязных руках влажную траву. Глубоко в его почерневшей душе зарождается ненависть к любому проявлению чувств, зарождается ненависть к таким, как тот человек. Этот пансион отмывает кровь со своих полов и стен, снимает трупы с петель в саду и тушит взбунтовавшееся пламя, но ещё никогда он не падал на колени перед униженными и оскорблёнными. Перед неудачниками в любви. Перед такими, как он. Плачь, не плачь — исход один. Дыру в груди теперь никогда не залатаешь. А сломленного человека к прежней жизни не вернёшь. Теперь он останется безымянным призраком навсегда, подавит в себе все чувства, а любовь свою похоронит здесь, в этом саду, закопав её под пеплом алой розы. Осколки чего-то разбитого больно врезаются в пальцы, когда их начинают собирать. То было сердце.ʟօ$ɛʀ
В четыре часа утра они находятся уже на территории пансиона. С центральной трассы приходится свернуть направо и двадцать пять километров ехать вдоль мрачного и безмолвного леса, окружённого серой дымкой предрассветного тумана. Бомгю вынимает наушники из ушей, когда за поворотом показывается шпиль старого готического здания — небезызвестная башня самоубийц. — Тебя встретят. Въезд за ворота запрещён. Чемодан сам дотащишь, — сухо и без каких-либо эмоций цедит отец, не отрывая взгляд от дороги. За весь этот путь мимо них не промчалась ни одна машина. Бомгю лишь кивает и снова устремляет взгляд в окно. Мысли собираются в кучу. Из них невозможно вытянуть хотя бы одну трезвую, потому что то, что беспокоит его последние дни, смешивается воедино. После очередной ссоры отец принимает окончательное решение: избавить сына от, по его мнению, дурацких увлечений и отправить в пансион далеко за пределами Сеула. Исправительный пансион. Где он, Бомгю, должен будет провести оставшиеся два года до выпуска, потому что в подобных местах обучение сдвигается на один год: первые почти двенадцать месяцев воспитанники привыкают к ужасающей атмосфере колледжа, его правилам и всему, что от новых душ требуется. Сеульский закрытый пансион для трудных подростков окружён мрачными слухами. Один из них — организованная банда, вставшая на первую ступень здешней иерархии. Авторитетная настолько, что даже преподаватели и директор боятся её членов. Всё это, разумеется, он вычитывает в интернете. Вокруг данного пансиона ходит множество слухов. В довоенное время здесь была школа-интернат для трудных подростков, во время войны все были эвакуированы, на лет двадцать школу оставили, а ближе к восьмидесятым её превратили в пансион для мальчиков. Трудных мальчиков. Хотя таковым Бомгю себя, конечно же, не считает, но пойти против воли отца не может, как бы не хотел. Машина отца останавливается спустя несколько минут возле массивных чёрных решётчатых ворот. Те медленно открываются, и фигура в тёмно-бордовом элегантной походкой выходит за территорию пансиона, встречая нового воспитанника. Отец с решением о переводе тянуть не стал и просто забрал документы из старой школы, поэтому в начале нового учебного года (который мог быть последним у Бомгю, но судьба сложилась иначе) Чхве-младший не будет «новеньким», он станет «поступившим». Если его принудительный приезд сюда можно так назвать. Отец ничего не говорит на прощание. Да и сам Бомгю тоже. Он просто выходит из машины, с силой хлопает дверью и без каких-либо усилий вытаскивает из багажника чёрный чемодан. Машина трогается сразу после того, как брюнет захлопывает крышку багажника. Бомгю смотрит вслед удаляющемуся автомобилю и тяжело вздыхает, понимая, что отец подписал ему смертный приговор. Впереди — дикий лес, позади — место, где погибали и погибают подростки, и сможет ли выжить Бомгю в этих стенах — вопрос, на который ответ пока дать никто не в силах. Юноша медленно поворачивается лицом к пожилому мужчине, что всё это время молча стоял возле приоткрытых ворот, сложив руки за спиной. На нём круглые очки с цепочкой, сам он одет в тёмно-бордовый строгий костюм. На левой половине пиджака золотистыми завитками-буквами в чёрной рамочке выведено «г. Ли», а чуть ниже надписи сияет сапфировая брошь. Бомгю ёжится под строгим изучающим взглядом, но не смеет прервать зрительный контакт первым. Спустя несколько секунд игры в гляделки мужчина гордо вздёргивает подбородок и одаривает парня осуждающим взглядом. — Манерам не обучен, — только сейчас Чхве замечает невысокого роста женщину с собранными в пучок волосами и в очках. Она сразу же записывает что-то на листках в бордового цвета планшете и, подняв полные равнодушия глаза и столкнувшись с Бомгю взглядом, одним жестом поправляет очки. — К общению не расположен. Состояние на момент приезда нейтральное. Скованность. Будет долго приспосабливаться к жизни в пансионе. Бомгю понимает, что слухи оказываются правдивы. Это не просто интернат — настоящая дурка. Здесь тебе не только личность ломают, но ещё и карточку на тебя заводят, будто ты не воспитанник, а пациент лечебницы для душевнобольных. Он не удивится, если посещение психиатра или куратора здесь является каждодневным и обязательным. — Заселён в блок С-2. Рука женщины замирает над листком бумаги. Она поднимает встревоженный взгляд на мужчину, который не сводит глаз с нового воспитанника. — Вы уверены? — Более чем, — холодно отвечает тот. — Информации, полученной от его отца, ещё тогда хватило, чтобы понять: этот юноша нуждается в особой программе обучения, — Чхве кривится. Это место уже вызывает отторжение. Мрачный ландшафт и готический стиль здания отталкивают ещё больше. Затем мужчина всё-таки соблаговолит представиться: — Что ж, здравствуй, Чхве Бомгю. Я господин Ли, заместитель директора по воспитательной работе. Все новоприбывшие воспитанники проходят через меня, и до распределения по классам я являюсь их куратором. Надеюсь, твой отец предупредил тебя о том, что в данном учебном заведении чувствовать себя как дома не положено. «Как вообще можно чувствовать себя здесь комфортно?» — внутренне кривится юноша, но сдерживает в себе порыв скорчить недовольную мину и сдержанно кивает. — Неразговорчив, — женщина делает очередную заметку в листке, на что Бомгю лишь закатывает глаза. Какое же это всё-таки странное место. — Проходи, Чхве Бомгю. Сперва зайдём в мой кабинет и я расскажу о самом главном, что касается нашего пансиона. С этими словами мистер Ли разворачивается и с по-прежнему сцепленными в замок за спиной руками идёт вдоль выложенной светлым гравием дороге, ведущей к центральному входу. На улице стоит влажная и серая осень, а оттого большие мраморные фонтаны с фигурами морского греческого бога Посейдона выключены, а на остатках застоявшейся воды лодочками плавают жёлтые листья, принесённые северным ветром из леса по соседству. Кроме фонтанов и вечнозелёного газона на передней территории пансиона нет ничего, однако вдалеке Бомгю замечает ограждённую ещё одними воротами небольшую территорию со столиками и лавочками, высаженными декоративными деревьями и, кажется, даже кипарисами. То место явно предназначается для отдыха воспитанников или занятий на природе, однако живости этой территории оно не прибавляет: она всё ещё кажется жуткой и мрачной, призрачной, словно это не закрытая школа-интернат, а особняк из фильма ужасов. Чхве следует за мужчиной. Позади, словно контролируя каждое его действие, идёт та самая женщина. Она одета в такого же цвета костюм, однако с юбкой, но на её груди нет ни подписи, ни броши, которые, вроде как, определяют ранг или класс воспитателя. Или что-то другое. Впрочем, не важно. Входная дверь с противным скрипом открывается. Бомгю сглатывает, сжимая крепче лямку рюкзака и чуть мнётся на пороге, не решаясь заходить. Только после несильного толчка в спину он делает шаг внутрь, и его тело сковывает оцепенение. Внутри всё ещё хуже. Ужаснее. Потолки уходят куда-то ввысь, визуально делая фойе таким огромным, как великий собор Нотр-Дам. Круглые лестницы с сотнями ступеней спиралями поднимаются наверх, выше, ещё выше — на целых четыре этажа. Центральное здание, словно башня: между лестниц, расположенных по бокам — пустота, а сами они ведут в правый и левый корпуса пансиона, что соединены между собой узкими коридорчиками вокруг всей «башни» с многочисленными дверьми. Бомгю приходится задрать голову, чтобы увидеть, как потолки сужаются в конце, образуя собой несколько шпилей — настолько громадное это здание, хотя снаружи кажется куда меньше. На этаже третьем Чхве замечает едва различимую фигуру, опирающуюся на перила и явно наблюдающую за ними. Это вновь заставляет его поёжиться, а кожу — покрыться мурашками. Жуткое место. Само центральное здание внутри, как и снаружи, оформлено в мрачных тонах: резные стены из тёмного дуба, тёмный деревянный пол, длинный коридор, ведущий вперёд, и ещё два больших прохода без дверей по бокам. Посередине стоит длинный узкий диван, обитый тёмно-коричневой кожей, и два точно таких же кресла, между ними — тёмный кофейный столик и круглый чёрный ковёр. Кое-где в углах стоят однотипные растения в тёмных плошках, а на стенах развешены какие-то фотографии, непонятные своды каких-то правил и что-то ещё — Бомгю это не интересует. А над проходом в дальний коридор и чуть ниже коридорчика второго этажа висит огромный портрет мужчины средних лет с грозным взглядом: это либо основатель пансиона, либо его нынешний директор. Дав юноше несколько минут, чтобы осмотреться, мистер Ли возобновляет шаг прямиком в дальний коридор. Спустившись с нескольких ступенек, Бомгю едва не спотыкается о собственные ноги, но ловко удерживает равновесие и, оглянувшись на женщину, продолжает идти за мужчиной. Вскоре его личная надзирательница сворачивает за угол (и сколько же здесь коридоров?), а мистер Ли, достав из внутреннего кармана пиджака ключи, открывает дверь в свой кабинет. Там интерьер ни чем не отличается от общего в пансионе: так же мрачно и неуютно, только окна пропускают через себя лучи занимающегося солнца, освещая кабинет. Мужчина жестом показывает Бомгю присаживаться на диванчик рядом с рабочим столом заместителя, а сам занимает место на своём кресле. Господин Ли складывает ладони на столе (снова сцепленные в замок) и строго начинает: — Ты попал в Сеульский исправительный мужской пансион для трудных подростков, — словно приговор. Брюнет сжимает ладони на коленях в кулаки. — И ты должен понимать, что здешнее обучение — не разгильдяйство в последнем классе старшей школы. У нас есть свой режим, своё расписание дня, обязательные для посещения работы и занятия, а также свод строгих правил, нарушение которых грозит наказанием. Начну с того, что объясню тебе планировку наших корпусов. Общежитие находится в левом крыле. Оно поделено на три блока: А, В и С, — а они, в свою очередь, поделены ещё каждый на три. В блок А заселяются дети, отличающиеся своими знаниями и умениями. В блок В — дети со среднестатистическими способностями. А блок С служит местом жительства самых сложных детей, — Бомгю вспоминает, что его заселили именно в последний блок. Значит, вот как. Сложный ребёнок. — Блоки А, В и С поделены ещё на несколько. В А-1 и В-1 живут коммуникабельные дети. Туда также переселяются те, кто улучшил своё поведение и поднялся в учёбе. Блоки А-2 и В-2 заселяют менее общительные, но способные и неконфликтные дети. А-3 и В-3 — соответственно, дети, имеющие сложности с коммуникацией, общением и восприятием. А блок С сам по себе является Адом. Лицо мужчины внезапно искажает ядовитая ухмылка, и Бомгю посчитал бы её за издевательский жест, если бы не нахмуренные брови заместителя и не его нервно теребящие друг друга пальцы. — Блок С — Ад, — снова повторяет господин Ли. — Там живут самые опасные, агрессивные и трудные дети, подход к которым найти очень и очень тяжело, — что, чёрт возьми? Его подселили к конченным психам, которые его и прикончить могут? Они что, издеваются? Чхве только открывает рот, чтобы возмутиться, как властный жест одной руки мужчины приказывает ему заткнуться. Взгляд его так и говорит: не смей делать что-либо без разрешения, если не хочешь нарваться на проблемы. — Дети из блока С-1 более или менее мирные. Тяжёлые в общении, замкнутые, нелюдимые, однако практически не агрессивные и идущие на слабый, но контакт. Блок С-2 — хулиганьё, уже имевшие проблемы с законом дети, идущие против родителей и учителей, конфликтные и склонные к буллингу и пассивной агрессии. Дети из блока С-3 наиболее опасные. Выражусь некомпетентно: психи. Ранее этого блока не существовало, но несколько лет назад возникла данная необходимость из-за некоторых инцидентов. Посоветую тебе с ними не сталкиваться. У блока С-3 собственное расписание, поэтому встретить их во время занятий и перерывов невозможно, но в общежитии ты легко можешь столкнуться с кем-то из них. Следует тишина. Бомгю распознаёт это как разрешение задавать вопросы. — И как… — он прочищает охрипшее горло. — И как я узнаю, что передо мной кто-то из блока С-3? Мужчина коротко улыбается. — По чёрной форме и совершенно другой эмблеме. Вместо золотистого голубя с лентой у них на груди алая горящая роза. Бомгю сглатывает. Он читал о них. Но никто стопроцентной информацией не владеет. От этих детей не отказываются, только потому что их родители вручили директору сумму, вдвое (а то и втрое) превышающую сумму оплаты обучения в год. И пансион получает эти деньги стабильно. А ещё, наверное, потому что сами родители боятся своих детей. Бомгю становится жутко от осознания того, что он будет жить в одном блоке вместе с этими психопатами целых два года. Два грёбанных года взаперти наедине с психологическим насилием, травлей и окружающими психами. Так можно запросто по-настоящему сойти с ума. — Никого про них не расспрашивай, — сверкает линзами очков. — У каждого из С-3 есть свои шестёрки. Это не просто дети — это организованная группировка, с недавнего времени возымевшая власть даже над самим директором пансиона. Для твоего же блага будет лучше, если ты сделаешь вид, что не знаешь об их существовании. Если кто-то из них заинтересуется тобой — даже мы не сможем тебе помочь, — брюнет вздрагивает. Сейчас он сильнее чем когда-либо напоминает запуганного до смерти зверька, которому хищник — смерть — в спину дышит. — А они попытаются как-либо связаться с тобой, — Бомгю поднимает на него затравленный взгляд, — потому что их главарь уже в курсе того, что ты здесь. И тут Бомгю прошибает током. Он мгновенно вспоминает фигуру на третьем этаже и бледнеет ещё сильнее. Блять. — Я постараюсь договориться с ними и на время сделать тебя неприкосновенным. Однако лишь на время. После того, как ты войдёшь в колею, наши полномочия иссякнут и они смогут к тебе приближаться. Сейчас они через своих помощников попытаются выяснить, кто ты такой. Поэтому будь осторожен. Если проявишь себя в учёбе или отличишься хорошим поведением — мы сможем перевести тебя в блок В. А пока я могу лишь пожелать тебе удачи. Что ж, она понадобится. Действительно понадобится. Потому что догадки Бомгю подтверждаются: ему придётся здесь выживать. Он должен продержаться столько, сколько сможет, лишь бы не свихнуться. Два года. Нужно потерпеть всего два года. И он исчезнет из этого Ада. Всего два года.ʟօ$ɛʀ
ʟօ$ɛʀ
Горничная в бордовом платье с тихим скрипом открывает дверь. На часах уже чуть больше пяти утра — воспитанники всех блоков уже должны просыпаться. Бомгю заходит внутрь ровно в тот момент, когда из-под одеяла кровати, стоящей в самом дальнем углу, высовывается мятная макушка. Юноша, на вид не старше самого Бомгю, с хмурым видом оглядывает нового сожителя, а затем медленно садится на кровати, не отрывая взгляда. Бомгю снова тяжело сглатывает. Блять, ему так страшно не было ещё никогда. Он находится в одной комнате с конченными преступниками и хулиганами, совершенно один, без какой-либо поддержки. Следом скрипит вторая кровать — её хозяин тоже, заинтересованно рассматривая новенького, присаживается. Бомгю достаётся кровать в правом углу рядом с большим дубовым шкафом. Его кровать и кровать соседа разделяет только одно зашторенное окно и низенькая прикроватная тумбочка. Чхве взволнованно оглядывает сожителей, не решаясь сказать даже «здравствуйте», не то что склониться в поклоне. Хотя здесь это вряд ли приемлемо. — Ну и, — хрипит сиплым голосом тот, что с мятной растрёпанной шевелюрой. — Даже не хочешь представиться? — Зайчонок, кажись, совсем трусливый, — подстёгивает ехидно парень с цветными прядями чёлки. — Такого к додикам-ботанам нужно, хули его сюда подселили? Посмотри на него. На девственницу перед первым сексом похож. — Бля, снова ты людей по внешнему виду судишь. Про Хёнджина то же самое говорил, а он тебе после «девственницы» въебал так, что даже Лино охуел. — Чего раскудахтались, долбоящеры, — с явным раздражением бурчит третье одеяло, и светловолосая (и длинноволосая) макушка вылезает из тёплого убежища. Обладатель шевелюры сначала сонно и непонимающе смотрит на притихшего и приросшего к полу Бомгю, а затем хмурит брови: — Ты кто? — Свежая кровь, Джинни, — мелодично тянет отчего-то слишком довольный парень с разноцветной чёлкой. — Собрат наш новый, ну, глянь какая особа. Я назову его… э-э… назову его… — Члену своему сперва имя придумай, — мятноволосый поднимается со скрипящей постели и, шаркая тапками, медленно подходит к едва дышащему Чхве. Парень выше него на пару сантиметров, однако в тёмно-бордовой пижаме и с опухшим лицом он выглядит скорее смешно, чем угрожающе. — Этот конченный дурень — Хан, но его все из блока зовут просто конченный, — Хан возмущённо пыхтит. — Я Агуст, этот блондинистый долбоклюй — Сэм, — вышеупомянутый Сэм зевает и сонно машет рукой в приветливом жесте. — Добро пожаловать в нашу обитель, так сказать, — Агуст разводит руками. — Ну а ты кем будешь-то? — Могу спросить: это ваши настоящие имена? — выгибает одну бровь Бомгю, а парень напротив удивлённо смотрит на него пару секунд, а затем коротко улыбается. Тот самый Хан гогочет, за что получает удар подушкой от блондина. — Ясно, — вздыхает Агуст и чешет затылок. — Тут у каждого свой позывной, обычным именем не кличут, — тут же объясняет свою реакцию. — Ты его либо сам по приезде называешь, либо его тебе придумывают. Второй вариант, кстати, такое себе. Обычно имена любят раздавать лузеры. — Лузеры? — Давай сначала по порядку. Так как тебя зовут? Бомгю переступает с ноги на ногу. — Чхве Бомгю. Из Тэгу, — зачем-то уточняет Бомгю, после чего Агуст хлопает его по плечу: — Земляк, я тоже оттуда. Ты ел? — Нет ещё. Только приехал. Искреннее дружелюбие без капли враждебности всё больше и больше удивляет Бомгю. Почему же господин Ли говорил, что блок С — самый кошмарный и заселённый агрессивными и опасными детьми? После их небольшого разговора заместитель рассказал о том, что первый день учёбы у них завтра, то есть десятого октября. Отдыхают здесь всего лишь август, сентябрь и начало октября, а все остальные месяца учатся без каникул. Исключением становятся только какие-то праздники. Общажный корпус пансиона оказался Е-образным, как, впрочем, и основной корпус. Центральный же имеет форму буквы Т. Блок С располагается самым последним. На первом этаже корпуса общежития находится большая столовая, комнаты отдыха, маленькая библиотека и несколько душевых. Первый коридор второго этажа заселяет блок А-1, второй — А-2, и самый последний — А-3. На третьем этаже живут воспитанники из блока В. А четвёртый этаж занимает блок С. Комната Бомгю и ещё троих парней — самая первая, с номером «511». Поэтому перед поворотом в блок С-3 Бомгю замечательно разглядел табличку с надписью «LO$ER=LO♡ER». Но что это значит, он так и не понял. Также господин Ли посоветовал быть осторожнее с сожителями. Но какой-то агрессии от них даже не исходит… Да что, чёрт возьми, творится? Бомгю тяжело вздыхает. Ему страшно. Ему очень страшно. Он уже готов плакать только из-за того, что ни черта не понимает, а ещё из-за того, что будет обучаться вместе с психами. Но он ведь совершенно здоров! Он наблюдался у психолога, и кроме эмоциональной нестабильности и повышенной тревожности тот никаких больше проблем не выявил! Что такого наболтал им тут отец?! Юноша берётся за голову и с вымученным стоном садится на кровать. Агуст недоумённо смотрит на своих друзей, которые тоже не могут понять состояние новоприбывшего, а потом подходит ближе и присаживается перед Чхве на корточки. Оставшиеся парни, переглянувшись, слезают со своих кроватей и тоже подходят к Бомгю. Сэм садится справа, а Хан взволнованно заглядывает в лицо. — Эй, бро, ты чего? — встревоженно спрашивает последний. — Ну прости, что назвал тебя девственником, юмор у меня такой… — Хан, — с упрёком перебивает его Агуст и с силой отнимает руки от лица Бомгю, чьи глаза влажно блестят от плохо сдерживаемых слёз. О нет, Бомгю, серьёзно? Даёшь слабину. — Эй, Бомгю, послушай. Мы тебя не обидим, слышишь? Что тебе этот придурошный наговорил про нас? Бомгю не отвечает. Тихо всхлипывает, мелко трясясь от накрывшего страха. — Эй, эй, Бомгю, — Агуст хватает его за влажные щёки и заставляет посмотреть на себя. — Я Юнги, зови меня Юнги, хорошо? Хана зовут Джисон, а Сэм — английское имя Хёнджина, — костлявыми пальцами он начинает стирать бегущие по щекам брюнета слёзы. — Бомгю, успокойся, пожалуйста, не нужно плакать, — но парень только всхлипывает и начинает дрожать ещё сильнее, а Хёнджин в растерянности касается его тощего плеча. — Бомгю, Бомгю, пожалуйста, не нервируй себя, чёрт, — цокает Юнги и обращается к Хану: — Тащи успокоительное, у него, кажись, истерика. Растерянный Джисон тут же срывается с места, немногим позже возвращаясь с каким-то бутыльком в руках. Хёнджин по-прежнему молчит, лишь крепко прижимает тело парня к себе, а Юнги тем временем не оставляет попыток успокоить Чхве без медикаментов: — Бомгю, я убью этого ублюдка, обещаю. Не верь ему, он терпеть не может наш блок и каждого называет конченным психом. Но мы не такие, слышишь? Точнее, не все здесь, — он выхватывает кружку с водой и две таблетки из рук Джисона и протягивает их юноше: — Вот, выпей. Это успокоительное, не бойся. Вот так, — удовлетворённо кивает, когда Чхве, дрожащими пальцами подцепив таблетки, бросает их в рот и запивает те несколькими глотками воды. Юнги придерживает кружку. — Я понятия не имею, какого хуя ебанутый дед заселил тебя в этот блок, но я уверен: ты и в эту дурку по ошибке попал. — Сними толстовку. Тут очень жарко, — шепчет Сэм, и Бомгю понимает, что да: действительно жарко. Подцепляет толстую ткань дрожащими пальцами и тянет её наверх, сразу ощущая, как прохладный воздух из приоткрытого окна сталкивается со вспотевшей кожей оголённых рук. — Агуст, — обращается теперь к Юнги, — его же сожрут здесь. Молчание Агуста говорит само за себя. — Бомгю, — Чхве поворачивает голову в сторону парня. — Ты по какой причине-то тут? Шатен сглатывает и, помедлив, хрипло отвечает: — Разошёлся во мнениях с отцом, — парни удивлённо переглядываются. Чхве переводит взгляд обратно на свои мелко дрожащие руки. — Я хотел заниматься музыкой, покупал дорогое оборудование, записывал каверы. Иногда становился бунтарём и прогуливал школу, ночевал у друзей, таскался с хёнами по барам. Когда сказал, что собираюсь поступать в музыкальное училище, а не в универ, отец пришёл в ярость. — А мать твоя что? — интересуется склонившийся Хан. — Мама погибла в прошлом году. Все четверо замолкают. Джисон неловко чешет затылок, Агуст зыркает на него с упрёком. — Хуёвая причина, знаешь, — хмыкает Сэм. — Отец у тебя ебанутый. Бомгю горько усмехается. — Это, скорее, не причина, а повод. Отец пытается «вылечить» меня любыми способами, — три пары глаз выжидающе смотрят на него. Бомгю мнётся, не решаясь сказать то, что явно не приведёт его новых сожителей в восторг. Потому что подобное в их стране воспринимается как что-то омерзительное, неправильное и противоестественное. Бомгю уже от самого себя тянет блевать: отец каждый раз, вдалбливая его лбом в стол, схватившись за тёмные пряди, убеждал его в том, что он мерзкий. Что не достоин быть его сыном. Твердил, что травма, полученная после смерти матери, послужила сдвигом в его башке. Как его ориентация и посттравматическое расстройство связаны, Бомгю до сих пор понять не может. Как и сказать об этом парням. Язык словно отсох. — Эй, Гю, не томи. Мы тут все приёбнутые, — о, если бы всё было так просто. Хан, видимо, манерами особо не блещет, но не Бомгю его судить. Сам такой же. — Но если не хочешь — не нужно. Мы пока что для тебя совершенно чужие люди, тебе трудно довериться нам, мы понимаем, — Юнги ободряюще хлопает его по плечу. Агуст не производит впечатление хулигана и человека, способного на убийство. Да, есть в нём что-то от того, которому любые нормы морали и этикет чужды, однако прямо сейчас он проявляет к Бомгю неподдельную и искреннюю заботу, которую тот даже от покойной матери никогда не получал. Этот человек не кажется способным на предательство или манипулирование, чем многие тяжёлые подростки любят заниматься. Юнги какой-то другой. Явно начитанный и на удивление образованный, не позволяющий себе лишней грубости и воркующий над ним, словно над маленьким ребёнком. Полная противоположность тому бесу, которым показался Гю сперва. Хоть и внешне с этими яркими мятными волосами и пирсингом в губе и в брови напоминает дерзкого хулигана. Что-то выдуманный образ хама и панка, навеянный рассказами господина Ли, и реальность не сходятся. Либо Юнги такой перед Бомгю, либо его запугали. Надурили. Эти люди адекватные. Придя в себя, юноша коротко кивает и, облизав губы, произносит: — Спасибо. Если честно, сперва я подумал, что вы меня прямо на пороге комнаты и изобьёте. — Придурошный, что ли? — бурчит Хёнджин, вставая с его постели. — Мы, конечно, ёбнутые, но не настолько, чтобы людей без причины мутузить. — Сказал человек, который пырнул вилкой первогодку за безвинный комплимент, — хмыкает Джисон. Бомгю берёт свои слова обратно. — Ты же знаешь, что я это ненавижу, — предупреждающе шипит Сэм и громко хлопает дверью ванной. Хан цокает и перебирается на свою кровать, состроив обиженное выражение лица. Бомгю устремляет недоумённый взгляд на Юнги. Тот качает головой. — Сэма с семи лет насиловал отчим. Он не любит физический контакт, комплименты и похабные слова в свой адрес, — Чхве сводит брови на переносице. — Мне жаль. — При нём это главное не упоминай. Он тут уже пять лет с ума сходит, — Юнги облокачивается на свои руки за спиной. — Успокоился? Шатен утвердительно мычит. — Могу спросить, как вы сами тут?.. — Да ничего такого. У нас с тобой похожая ситуация, только я вообще на учёбу забил и дома почти не появлялся. Хуярился наркотой, трахался в каждом переулке, просыпался в канаве. После одного такого раза деда хватило, вот меня старые и отправили сюда на перевоспитание, — он лохматит крашеные волосы. — Сэма, как и тебя, видимо, тоже сюда отправили «лечить». Он от каждого мужика и даже парня шарахался. Мать ему не поверила, сначала в Штатах положила в дурку, а потом, после переезда, отправила сюда. А Хан, — Бомгю повернулся к притихшему Агусту, — мы сами не поймём, как тут оказался. Старый хер сказал, что у него в семье какие-то проблемы, поэтому он ещё в детстве психотравму получил и теперь ведёт себя почти как ребёнок с маниакальными наклонностями. Иногда его клинит и он набрасывается на всех, пытаясь причинить вред. Поэтому коляще-режущие у нас в комнате держать нельзя, ест он только ложками и без нас никуда не ходит. Но не волнуйся, он на таблетках сидит, главное — их приём контролировать. Бомгю пару раз кивает. Звучит не так страшно, как звучало из уст мистера Ли. — Надеюсь, ты знаешь, что делают здесь с нами, Гю, — он снова поворачивает голову в сторону мятноволосого. Тот уже сгорбился и уставился взглядом на свои бледные руки. Только сейчас Бомгю разглядывает тонкие полоски шрамов на них. — Я предполагаю, — почти шёпотом. — Читал в интернете о том, что здесь ко всему относятся слишком строго, а к воспитанникам — жестоко. Бьют палками, заставляют стоять на раскалённых углях, запирают в подвалах за непослушание. — Есть нечто похуже, Бомгю, — юноша качает головой и лениво поднимается с постели. — Они ломают личность, делая из нас кукол, которыми потом смогут легко управлять. Бомгю вздрагивает и только хочет спросить, какими именно способами это делают, но не успевает. Дверь в их комнату внезапно распахивается и с громким стуком сталкивается с обитой бордовым бархатом стеной. К косяку лениво приваливаются плечом, обтянутым в чёрное, а суженные глаза с интересом наблюдают за разрушенной идиллией и канувшей атмосферой спокойствия. — Корпус лузеров чуть дальше по коридору. Будь добр, съебись отсюда нахуй и закрой за собой дверь, — раздражённо выплёвывает Юнги, а его до этого расслабленная поза становится более напряжённой. Он так же, как и их утренний гость, складывает руки на груди и метает молнии. Парень в чёрном на это лишь криво усмехается и подбрасывает ключи, ловя их обтянутой тёмно-алой тканью перчатки рукой. — И тебе доброго утра, — насмешливая улыбка юноши вызывает у Бомгю отвращение. От него явно не стоит ждать ничего хорошего: поза и ленивая манера речи так и твердят о том, что связываться с этим парнем себе дороже. А взгляд надменный, тёмный — он залезает в самую душу. — О, кига-хён с блядок вернулся, — вылезает из-под одеяла Хан. Незнакомец стреляет в него скучающим взглядом, а потом почти сразу вновь переводит его на Юнги. — Что-то ты задержался. Целую неделю от побочек отходил? — Это ты будешь неделю от побочек отходить, когда я тебя накачаю, если ты не заткнёшься, — при этом парень не сводит глаз с Агуста, который точно так же испепеляет его раздражённым взглядом. Бомгю теряется. Он читал об этих лузерах-лаверах — та самая группировка, о которых слухов уйма ходит. Но увидеть её члена в собственной комнате он не ожидал. Хан затыкается, сводит брови к переносице и снова зарывается головой в одеяло. — У Бина вопросик к тебе есть, — незнакомец многозначительно косится на Бомгю, у которого на мгновение замирает сердце. В «кига-хёна» летит подушка. — Пошёл он нахуй, — выплёвывает Юнги. Брюнет напротив, поймав подушку в сантиметрах от своего лица, выгибает одну тонкую проколотую бровь. — Никуда я с тобой не пойду, в ваше логово — тем более. Спрашивай, что нужно, и уёбывай, пока я не натравил на тебя Хана. Брюнет прыскает и расплывается в широкой пухлогубой улыбке. — МинМин со своим синдромом мамочки о таком, думаю, говорить не захочет. — Завали ебало! Агуст хватается за вторую подушку — Бомгю, — но шатен успевает перехватить его руку прежде, чем та запульнёт её в явно недоброжелательного парня. Юнги рассерженно смотрит на младшего, а сам Чхве ловит на себе заинтересованный взгляд брюнета, что всё так же стоит с чужой подушкой и мнёт её в руках. Одними глазами юноша просит успокоиться и не делать глупостей, потому что в душе ему что-то подсказывает: все из клуба лузеров очень и очень опасны. Возможно, Юнги и этот мрачный незнакомец уже давно знакомы и Бомгю чего-то не понимает, но инстинкт самосохранения буквально кричит пресечь все попытки выплеска вербальной агрессии. Да, Бомгю по-прежнему пиздец как страшно, потому что он до конца не осознаёт, куда попал и какие люди его окружают, поэтому в данный момент он не хочет упасть на пол и распластаться там лавашом, став свидетелем чужой ссоры и, может быть, драки. Бомгю косится на дверь, за которой скрылся Хёнджин, и на одеяло, под которым прячется Хан, в поисках помощи, однако первая не открывается, а второй — сидит в своём убежище. Но Агуст тем временем остывает, отнимает руки от подушки и резко разворачивается лицом к по-прежнему безымянному брюнету. — Слушай сюда, — одной рукой цепляется за горло чужой чёрной водолазки и тянет ткань на себя. Они с незнакомцем примерно одинакового роста, но в данный момент Юнги кажется ниже и меньше, чем тот, от кого так и исходит доминантная аура. — Передай своим выблядкам Сатаны, чтобы забыли о существовании Бомгю и сидели на жопе ровно, потому что я могу чисто случайно оставить карманный нож на столе и забыть проконтролировать Хана во время приёма таблеток. Знать не хочу, как Эйс вынюхал про Бомгю, но ему явно парочку месяцев придётся держаться от него в километре, — выплёвывает уже в самое лицо: — И пусть только попробует хоть что-то сделать — я ему шею сверну. Юнги и брюнет продолжают стоять так долгие секунды. Лицо незнакомца потемнело и стало отстранённо-равнодушным, чёрные глаза опасно блестят, а пальцы в перчатках с силой сжимают мягкую подушку. Но немногим позже его лицо снова расплывается в улыбке душевнобольного человека, а сам парень бросает подушку на пол и сжимает правой рукой чужие щёки, притягивая лицо Агуста к себе. Бомгю резко поднимается с постели, но предупреждающий жест брюнета — вскинутая рука — заставляет замереть на месте. — На меня твои фокусы не действуют, Юнги, ты же знаешь об этом, — беззлобно, но опасно шепчет почти в самые губы. — Решил снова поиграть в героя? Хорошо. Играй, пока не надоест. Но мы же оба знаем: как бы ты не пытался защитить малого, Эйс всё равно достанет его. Плевать он хотел на деда, тебя и всех прочих. Не хочешь приходить к нему — он придёт к тебе сам. Ходи и оглядывайся; не слушаться Эйса себе дороже. После сказанных слов парень отпускает Юнги, смотрит на него пару секунд, а затем поворачивается лицом к Бомгю, который по-прежнему стоит, приросший к полу, и ловит его насмешливый взгляд. Брюнет улыбается дико, подмигивает и, шепнув что-то непонятное, скрывается в полумраке коридора. Лишь глухое эхо его шагов заполняет тишину помещения, а затем и оно умолкает: незнакомец сворачивает за угол, прячась среди десятков однотипных дверей и удушающей темноты корпуса блока С-3. Чхве сглатывает и переводит взгляд на Юнги. Тот стоит, побледневший, и тоже не двигается. Смотрит в одну точку нечитаемым взглядом; тело его напряжено, руки сжаты в кулаки. Бомгю сам невольно напрягается. Произошедшее пару минут назад пробуждает в нём панику, но шатен пытается удержать её внутри. Глава банды в курсе про него — господин Ли был прав. И это плохо. Несмотря на обещания, Бомгю здесь защитить не сможет никто: ушедший брюнет только подтвердил слова завуча. Чхве бросает в мелкую дрожь (то ли от шального осеннего ветра, то ли от страха), но выйти из собственных мыслей и разрядить обстановку помогает вышедший из душевой Хёнджин с полотенцем на шее. — Вы чё тут, — смотрит сначала на Юнги, потом на Бомгю. — Чё случилось? Агуст выдыхает. — Рэй. — Дай угадаю: очередные выебоны Эйса? — Хёнджин аккуратно вытирает лицо, присаживаясь на свою постель. Из-под одеяла соседней тут же вылезает Хан и с громким топотом скрывается за дверью. Юнги кивает на притихшего Бомгю. — Явно заинтересовался Бомгю. Иначе не посылал бы своих псов с утра пораньше, — цокает Юнги и поворачивается к младшему: — Испугался? — Да не особо, — врёт, хотя знает, что по глазам видно: испугался. — Кто это был? Мятноволосый рвано выдыхает. Хёнджин стягивает полотенце с головы и, вытащив из ящика какой-то гель, выливает его на ладонь. — Рэй, один из ручных псов Эйса, — юноша аккуратно наносит непонятную субстанцию — масло — себе на голову, массируя корни волос. Бомгю удивляется: неужели в такой обстановке обучающиеся здесь ещё и следить за собой успевают? — Кстати, ты знаешь о клубе лузеров? — Слышал. Информации в интернете особо нет. Пишут, что это какая-то группировка, захватившая пансион. Агуст и Сэм хмыкают. Последний подходит к Бомгю и, щёлкнув его по подбородку, улыбается: — Группировка, основанная малолетним подростком. Эйс устроил переворот после того, как его кинул то ли кто-то из преподов, то ли сын директора. Никто не знает точно — это шесть лет назад было. Тринадцатилетний молокосос держал в страхе всех пансион, представляешь? Даже поверить сложно, — Хёнджин отстраняется. — Так вот, с тех пор всех, кому разбивали сердца или кого морально уничтожали, он забирал в своё логово. Формально они делятся на две пати: лузеры и лаверы, но у них что-то типа «родовой общины». Лузеры просто лохи, а лаверы — психи. Бомгю только хочет кивнуть, мол, понял, но тут одна страшная мысль пролетает в его голове. Тринадцать? Хан тем временем уже выходит из ванной, откуда валит пар, и начинает рыться в шкафу в поисках чего-то (как выяснилось позже — формы). Юнги проскальзывает мимо младшего и тенью скрывается за дверью, с тихим стуком захлопывая её. Бомгю стоит с распахнутым ртом и таращится на обнажённую спину переодевающегося Хёнджина. Тот, чувствуя на себе пристальный взгляд, разворачивается и замирает с натянутым на руки бордовым свитером, выгнув бровь. Чхве прокашливается и ошарашенно спрашивает: — Тринадцать? Ему было тринадцать, когда он с кем-то… спал? — ком в горле мешает говорить, поэтому шатен прокашливается снова. — А что такого, — пожимает плечами Сэм. — Хёны рассказывали, что его сюда ещё в шесть лет отправили. У Эйса нет никакого представления о нормальной жизни, поэтому секс в раннем возрасте для него — норма. Бомгю, ошарашенный, падает на кровать. Это место настолько убогое, что каждый здесь пренебрегает нормами морали. Секс с несовершеннолетними, буллинг, коррупция и, что немаловажно, абсолютная анархия. Если это не Ад, то что? Как здесь вообще можно выжить? Пораскинув мозгами, Чхве пришёл к выводу о том, что Эйс, лидер лузеров-лаверов, тонет в этом болоте уже больше десяти лет. Десять лет. Никакое пожизненное наказание не сравнится с таким приговором. «Ведь даже в тюрьмах отношение к людям куда лучше», — думает Бомгю, не замечая на себе встревоженный взгляд двух сожителей. А сколько времени ему здесь отведено? Что если отец решит оставить его здесь ещё на года три-четыре? Метод «лечения» он выбрал омерзительный.ʟօ$ɛʀ
Полная спортивная сумка чёрного цвета летит на пол. Её отбрасывают в сторону ногой, чтобы не мешалась, а дверца старого шкафа со скрипом открывается. Эйс стягивает короткую чёрную куртку, оставаясь в чёрной водолазке с горлом, и запихивает её вглубь шкафа. — У С-2 новенький, — без приветствия сообщает Рэй. Эйс не говорит ничего в ответ. Сидящий на подоконнике брюнет тоже не поворачивает голову в сторону старшего, затягиваясь и наблюдая за тем, как первые солнечные лучи скользят по мрачным мраморным фонтанам. Из распахнутого окна дует прохладный осенний ветер, развевая лёгкий белый тюль и тёмные пряди волос. Блондин хлопает дверцей, смотрит на своё уставшее лицо в зеркало и поправляет вылезшие из укладки пряди. Снимает с бёдер кобуру вместе с пистолетом и, закутав их в плотную белую ткань, прячет в обувной ящик, куда следом помещает и массивные чёрные ботинки. Снимает митенки, кидает их на одну из полок, а потом принимается разбирать сумку. Там только самое необходимое: запасные патроны, противоядия, документы, складные ножи и пара вещей. В отдельных карманах — телефон, зарядка, таблетки и несколько пачек краски для волос. Рэй внимательно наблюдает за ним, ожидая, когда лидер закончит, а потом тушит сигарету, но с подоконника так и не слезает. Тут же дверь распахивается снова, и в комнату заходят два брюнета. Они обмениваются молчаливыми жестами — поднятыми вверх ладонями — с сожителями и расходятся к своим кроватям. Эйс к тому времени заканчивает разбирать свои вещи и обувает тёмные ботинки на шнуровке, по-прежнему не говоря ни слова. Рэю это надоедает и он цокает, сложив руки на груди: — Даже не спросишь? Эйс посылает ему нечитаемый взгляд исподлобья. Затянув шнурки потуже, он достаёт из кармана брюк помятую пачку сигарет и, подойдя к брюнету, вытаскивает из его балующихся пальцев зажигалку, прикрывая пламя ладонью. — К слову, Эйс, — встревает высокий брюнет, чья кровать находится ровно напротив. Он отвлекается от попытки зажечь сломанный торшер и смотрит на старшего: — Новенького подселили к Агусту, но он отшил Рэя, поэтому поговорить не удалось. Юноша дарит Рэю смачный щелбан, на что тот визжит «за что?» и потирает ушибленный лоб. — Я предупреждал о том, что без меня ничего предпринимать нельзя, — хрипит блондин и выдыхает дым в раскрытое окно. На макушку сосны, качаясь, присел ворон и начал гортанно кричать. — Так мы и не предпринимали. Дед до Бина ещё с самого утра доебался, мол, сделайте так, чтобы он попал к лузерам. Говорил, что парень тёпленький и буллинга не перенесёт. Бин, конечно, нахуй его послал с такими просьбами, но проверить малого решил. А там Агуст, как петух рядом с наседкой: подойдёшь — в жопу клюнет, — Бин и другой брюнет усмехаются на эти слова, но Эйс по-прежнему остаётся равнодушен. — Тебе бы самому их подловить и поговорить с мелким. — Я уже услышал достаточно, — Рэй удивлённо приподнимает бровь. Эйс затягивается и объясняет: — Благодаря твоей привычке уходить по-английски, оставив дверь открытой. — И о чём же лисята болтали? — проигнорировав колкую фразу. — О чём не стоило, — затягивается и поворачивается к среднего роста брюнету, переодевавшемуся в форму пансиона. — Луз, передай Каю, Лино и Феликсу, чтобы были готовы к восьми утра. Луз склоняет голову: — Зачем? Эйс тушит сигарету и выбрасывает окурок в окно. Разворачивается на пятках и, оперевшись спиной на подоконник и закинув правую руку на колени Рэя, хмыкает: — Навестим кое-чей пир. Если они не хотят идти к нам — мы придём к ним сами.ʟօ$ɛʀ
