loser club

ʟօ$ɛʀ

      Бомгю на секунду застывает, заторможенно хлопая ресницами — и ловя осознание реальности. Губы, рефлекторно сомкнувшиеся вокруг фильтра, едва дрогнули — то ли от неожиданности, то ли от самого действия. Страдальческое «Умри» и обнадёживающее «Возможно, так будет спокойнее» продолжают сражаться где-то в районе сонной артерии, то затихая, то, наоборот, выплёскивая злость на нервные окончания. Он не делает затяжку и даже не двигается — впрочем, как и все лузеры с выпученными глазами, недоумённые и растерянные. Бомгю отмирает, только когда Эйс отворачивается к окну, прикрывая глаза и слушая ночные завывания ветра, стучащегося в каждые окна, и призраков сада: они то ли поют реквием, то ли кого-то отпевают. Может быть, утром на суку найдут очередного висельника.       С долей неверящего сомнения Бомгю делает слабую затяжку и отцепляет от влажных губ сигарету. Вертит её в руках, пытаясь распознать марку. Кевин такие же курит? Он уже и не вспомнит. Тонкая струйка дыма просачивается через едва разлепленные губы, как и Бомгю, полусонная, до конца не понимающая и слабая. Душевно, не физически. Пристальное внимание к сигарете, вытащенной аккурат изо рта Эйса, точно так же замечает и Рэй — поэтому улыбается, мысленно завершая первый этап чёрт-знает-какого плана, в детали которого вряд ли посвящает даже самого себя. Глаза Бомгю ловят слабый блеск перегорающего торшера — и в них сквозит невнятный, пугающий интерес вперемешку с задумчивостью. Эйс всегда бьёт по рёбрам, и каждый раз больнее предыдущего.       Сегодня рыцарь Эйса ударил ферзя Бомгю поддых — и тот был уничтожен.       Бомгю ведёт плечом — от холода или из-за непонятной встревоженности — и опирается бёдрами о подоконник. Бесчисленное количество раз прокручивает между указательным и средним пальцами тонкую сигарету, прежде чем криво ухмыльнуться и снова поднести её к губам. Бомгю почему-то ведёт от осознания: это он, он в крыле С-3, он в комнате лузеров, он в комнате Эйса, он курит сигарету, вытащенную из губ Эйса. Всё это кажется каким-то сюрреалистичным и неправильным, больше походящим на очередной бред под дозой. Бомгю в своё время видел и похуже, но этот бред в реальности является страшнее и масштабнее всех предыдущих. Они после этого даже не говорят — смотрят в противоположные стороны и слушают, как ругаются остальные лузеры.       По ним и не скажешь, что чокнутые.       Бомгю хочет вдавить внутрь свои глазные яблоки. Он видит: Бин и присоединившиеся к нему Ви с залетевшим в комнату Аку пытаются обыграть друг друга в заведомо нечестной игре, Луз тщетно старается починить торшер, Рэй утыкается носом в материализовавшиеся конспекты, вернувшийся Лино задумчиво наблюдает за ходом игры — и в комнате всё равно удушающе-спокойно. Нет навязчивого страха перед тем, что тебя, наверное, изобьют; нет попыток выбраться из комнаты прежде, чем с тобой заговорят; нет излюбленного и ожидаемого «Пошёл на хуй» в голове, когда взгляд падает на Эйса. Бомгю списывает первичную реакцию на стресс и последствия от запугиваний, самовнушение, самоуничижение и всё остальное на «само-». Глубоко изувеченная душа, вероятно, попыталась найти спасение и успокоение в хаосе — так что обстановка крыла С-3 пришлась ей по душе. А, может быть, сам Бомгю уже не пытался убежать от очевидного: как Эйс и говорил — он уже давно под прицелом.       У сигареты слегка цитрусовый привкус — и это либо ему кажется, либо в самом деле. С тех пор, как он впервые встретился с Эйсом, ядовитый аромат цитрусов преследует Бомгю даже там, где это невозможно, и въедается в кожу, в ткани, в костный мозг — заражает своим присутствием, в общем. Бомгю из уважения к себе пытается его выветрить, но не получается. Этот запах сожрал лёгкие и, наверное, рассудок тоже. Едкий, мразотный шлейф парфюма и геля для душа — и Эйс ассоциируется только с ним. Такой же едкий и мразотный, словно эфир, сделанный из его души и мыслей.       Бомгю отказывается ловить себя на чувстве и слишком частом пристальном внимании к этому запаху, поэтому просто отмахивается от размышлений точно так же, как и от назойливых мух — с отвращением и презрением. Делает ещё одну затяжку, вздыхая, и задумчиво скользит взглядом по полу. И дёргается от неожиданности, едва не сваливаясь вперёд, когда Эйс со всей дури захлопывает окно, и точно так же в растерянной неожиданности позволяет выцепить почти дотлевшую сигарету из расслабленных пальцев.       Эйс тушит её ничтожный остаток о пошарпанный и истыканный шрамами-точками подоконник, бычок бросая в сымпровизированную пепельницу-убийцу, которая, по большей части, служит кладбищем для таких же, как и она, сигаретных трупов. Бомгю наблюдает за тем, как лидер лузеров зашторивает окна и пинает протестующего Аку в бок — после чего приказывает:       — Двигайся.       Тот жмётся ближе к Лузу, освобождая место, и помогает собрать разбросанные в хаотичном порядке карты в общую кучу. Пока Эйс роется в шкафу, пытаясь найти в нём неопознанный объект, остальные лузеры стягиваются на пол тоже.       И в какой момент он счёл пребывание в компании лузеров нормальным? Разве не от них он шарахался каждый раз, стоило увидеть кого-то в чём-то, напоминающим чёрный? Не от Эйса он блевал в своих мыслях, давая самому себе абсолютно невыполнимое обещание пару раз ударить его лицом о стену, если снова пристанет? Не их присутствия он боялся, когда думал о том, что сможет остаться один?       Всё как-то удивительно и неправильно перевернулось в скукоженном до размера зерна сознании — и теперь Бомгю не чувствует ни злобы, ни отвращения, ни простого человеческого презрения к людям, которые любят цеплять других за их травмы. Не контролирует даже свои чувства, ведясь на призрачную-зачёркнуто-заботу и думая о том, что дружба с лузерами — не такая уж и плохая идея. Наивный глупец, нарядившийся в костюм овечки и не располагающий информацией свыше, как и что делать дальше. В нём уже давно от самостоятельности нет ничего — есть только пакетик дряни, мысли о капельницах-убийцах и отшлифованный в мозгу ублюдско-трепетный запах цитрусов. Наверное, пребывание в пансионе начинает действовать не только на нервы — хрупкая человеческая психика подвергается влиянию мёртвых стен-насильников. Бомгю мысленно жалеет зародыш, которым он был до рождения.       — Особое приглашение нужно? — опять задумался. Задумался и не понял, что Эйс уже прилично стоит напротив и по привычке выгибает чёрную бровь, резко контрастирующую с ядерно-жёлтыми волосами. Бомгю хлопает ресницами и теряется: а что отвечать? — Будешь играть — садись. Не будешь — вали спать.       И опять это «вали спать».       Бомгю ёжится и холодеет до мозга костей, вспоминая, что Эйс успел пристрелить его ещё две недели назад. Суховато, безыскусно. Зато сегодня пустил пулю в лоб изысканно и даже как-то любовно — с сигаретой и пустыми фразами, брошенными лишь для того, чтобы заполнить неловкую тишину.       Спать Бомгю не хочет и не собирался, поэтому под пристальный взгляд лузеров опускается на колени аккурат между Бином и сползшим с кровати Рэем. Тот снова подмигивает татуировкой-сердечком, но Бомгю лишь закатывает глаза — мысленно. Эйс садится на пол тоже, и пустая бутылка-страдалица прокатывается в центр круга из психов, неудачников и несостоявшихся самоубийц. Бомгю приходится напрячь зрение, чтобы разобрать её очертания: в комнате темно и душно, а ещё как-то тревожно на уровне живота и в мозгу.       Хриплый голос Эйса сообщает:       — Правила стандартные. Сначала вопрос или задание, потом прокручивание бутылки. Отказ от выполнения не принимается, детей среди нас нет, — замолкает на секунду. — Что-то чересчур личное — сразу мимо. Я начну.       Типичная игра в бутылочку, которой от балды не страдали только те, кому было что делать.       Бомгю только согласившись понимает, что это удачный способ узнать все карты Эйса в колоде. И вместе с ним раскрыть свои.       — Тот, на кого укажет бутылка, должен рассказать свою необычную историю из жизни.       Невинное, наивное задание. Бомгю выгибает бровь, но оставляет мысли при себе.       Эйс лениво тянется к бутылке, его пальцы скользят по стеклу с привычной небрежностью. В полумраке Бомгю не видит мелких шрамов на тонких фалангах и умело игнорирует их длину. Задерживает дыхание, внимание наблюдая за действиями главы лузеров: Эйс резко прокручивает её, и та, звеня, вращается на полу, замедляясь, будто насмехаясь над ожидающими взглядами. Бомгю напряжённо следит за ней, чувствуя, как сердце стучит где-то в горле — психованное и больное. Заинтригованное и бесстрашное.       Бутылка останавливается, указывая горлышком на Рэя. Тот усмехается и кидает на Бомгю многозначный, очень опасный взгляд. Будто предупреждает. Считывает страхи и опасения. Играет.       Манипулирует.       Бомгю сглатывает, прижимаясь сильнее к собственным коленям. Рэй хитёр и жесток, умён и ловок — опасен, одним словом. Он чувствует его взгляд на себе — пристальный, изучающий, будто Рэй видит не только его дрожащие пальцы и слишком частый пульс под тонкой кожей запястья, но и все те мысли, что Бомгю так тщательно прячет. Словно знает, что трусишка без головы вряд ли полезет против него: испугается оказаться пристреленным или повешенным. Без языка. Мёртвым и прощальным, как кровавая майка мальчика четырнадцати лет, которого зарезали в прошлогодних новостях. Мальчик-самоубийца с проводами вместо вен. Бомгю смотрит в ответ затравленно, просит: не-го-во-ри. Ни за что. Не рассказывай. Пожалуйста. Молю тебя. Ты же обещал.       Но Рэй всё равно рассказывает. Предупреждает: я имею над тобой власть.       Лузер лукаво режет клыками воздух. Татуировка-сердце тоже насмешливо подпрыгивает, разыгрывая молчаливую сценку одного актёра. Бомгю чувствует, как внизу всё холодеет.       — Как-то раз один мальчишка врезался в меня по пути в толчок, — Бомгю клянётся, что его вот-вот стошнит от нервов. Снова. — Ни слова не сказал и шмыгнул за дверь. Я забеспокоился, — развёл руками. — Пошёл следом. Конечно, заботливо придержал волосы. Оказалось, мышонок с большим-большим секретом, но я пообещал не рассказывать.       Лино что-то неразборчиво тянет.       — Что за мышонок? — интересуется Ви, опершись ладонью на кулак. Чёрные глаза-висельники прожигают насквозь то, что когда-то звалось душой.       — Да ты его не знаешь, — хмыкает Рэй, ведя плечом. Растягивает губы в ублюдской улыбке: — Как-нибудь потом познакомлю, так уж и быть. С тех пор мы стали довольно хорошими друзьями.       — Забились.       Внутренности выворачивает, будто ленточный червь грызёт кишки изнутри и даже не давится. Бомгю дышит тяжело, едва хватает носом воздух, через раз задыхаясь от собственной немощности. Он чувствует, как его тело превращается в один сплошной нерв: каждое сухожилие оголено, каждая сухая мышца-дерево напряжена до дрожи — почти взрывается. Его ладони липкие от пота, но при этом ледяные, словно больное сердце, испугавшись, замерло и кровь перестала циркулировать по венам, сжавшись комком где-то в горле. В глазах панически-страшно темнеет, и Бомгю изо всех сил цепляется за сознание, боясь, что если моргнет — очнётся на полу, в луже собственного позора, в окружении лузеров, которые тогда точно, тысячу, миллион, миллиард процентов — точно всё поймут.       Глаза широкие и опухшие, а в горле — блевотно-кровавый ком, который невозможно сглотнуть. Внутри — паника, дикая и бессловесная, как у загнанного зверька, у наивной и безвольной жертвы. Собственных мыслей, паники, действий.       Рэй кидает на него лукавый и насмешливый взгляд. Бомгю хочет исчезнуть. Раствориться. Стать невидимкой или просто взорваться, раскрошившись в пыль. Сломаться напополам, распилить себе кости, сожрать язык и запить его отбеливателем для белья. Но он всё ещё здесь, и его предательское тело отказывается слушаться — пальцы судорожно сжимают пижамную ткань, словно цепляясь за реальность, и его, кажется, шатает.       Он понимает, что уже проиграл.       И самое страшное — Эйс всё понимает тоже.       Бомгю не решается поднять на него взгляд, растеряв былой напор и страшную уверенность в том, что он больше никого не боится. Жмурит веки, стараясь отогнать всплывшее из ниоткуда наваждение, но чувствует сердцем — глава лузеров наблюдает. По-прежнему молча. Смертельно мрачно. Сыро. Холодно. Апатично. Без осуждения, без жалости. Просто фиксирует момент, когда Бомгю впервые показывает ему, насколько он слаб.       А слабость здесь — в каком-то роде приговор, определяющий твоё дальнейшее существование.       Рэй, кажется, наслаждается моментом. Его ухмылка становится ещё шире, а глаза блестят; и он, действительно, улавливает волны тревоги, отчаяния и гибели — они отдаются в сквозняке и превращаются в акварельные призраки старого пансионата-могильника.       Бомгю хочет закричать. Но вместо этого он просто сидит, сжавшись, и ждёт, когда же наконец это закончится. Ему кажется, что проходит вечность, но на деле — не больше минуты. Эйс с привычным равнодушием сообщает «принято» и взмахивает рукой, давая знак продолжать. Ещё немного — и Бомгю действительно выблюет сердце, что прокатится вдоль чужих ног, оставляя мёртвую дорожку, к чужим рукам в шрамах.       — Та-а-к, — Рэй берёт бутылку в руки, задумчиво стучит пальцем по пухлой нижней губе. При этом всё так же кидает острые, дрянные взгляды на сжавшегося до размера кукушки из настенных часов Бомгю. — Следующий должен будет обменяться пижамным шмотом с соседом слева.       — Еблан, — прыскает Аку.       Рэй подмигивает, словно до этого едва не придушил правдой самого слабого из них, и возвращает бутылку в центр. Она с лёгким звоном катится по полу, постепенно замедляясь, и поражённо застывает горлышком, указывая на Ви. Тот не шевелится — только приподнимает бровь, будто бутылка сделала что-то забавное, но не особо интересное, однако почти сразу же переводит насмешливый чёрный взгляд на Эйса. Тот буравит бутылку нечитаемым взглядом, словно пытается её подорвать.       В комнате — тихо. Только глухое сердцебиение Бомгю, кажется, ломает понимание «мёртвой тишины».       — Ну что, дружище, — скалится Ви, наклоняясь к Эйсу. — Будешь раздеваться или стесняешься?       Эйс ударяет его дважды: сперва — взглядом, потом — в грудную клетку.       Одним движением лидер лузеров стягивает через голову пижамную рубашку и бросает её аккурат в наглое лицо. Ви, хохотнув, ловит ту и стягивает свою следом. Пока лузеры препираются, отказываясь стаскивать с себя штаны, Бомгю зашивает себе глаза, рот и собственное сознание — потому что разорвавшийся шов потребностей снова кровоточит и нагло требует сойти с ума.       Ожидаемо, Бомгю больно прикрывает рану рукой, зная, что испугается снова.       Он действительно замирает, когда Эйс срывает с себя рубашку. Его взгляд цепляется за каждый глубокий порез и вскрытую от скуки вену — словно лидер лузеров открывается ему с другой стороны. Всего на мгновение, но и этого оказывается достаточно, чтобы словить что-то на грани паники — третьей за эту ночь.       Сначала блестит его кожа. Мертвецки-бледная в полумраке комнаты, будто Эйс не из живой плоти вовсе, словно склеен из разбитого фарфора или кошмарно разрисованный побелкой. Бомгю смотрит и не понимает, почему Эйс — труп. Его кожа кажется тонкой, почти прозрачной в местах, где проступают скопления венозных галактик и созвездиями расцветают родинки, но при этом она вся испещрена шрамами и рубцами: старыми, невидимыми, будто кто-то когда-то методично расчерчивал его тело ножом или отрывал куски плоти. Бомгю внутренне содрогается, улавливая схожесть со своей собственной.       Потом — рёбра. Они резко выпирают при вдохе, создавая впечатление, что под кожей нет мяса, только кости да нервы — обглоданные и отшлифованные временем, потерявшие чувствительность и запутавшиеся в собственных узлах. Бомгю невольно предполагает — так же, как и пару минут назад, всматриваясь в чужие губы, — что, прикоснувшись, можно нащупать рёберные дуги — и порезаться о них, не пожалев.       Ударяет кривым восхищением самая страшная деталь на коже-холсте: тонкая, осторожная красная татуировка в виде мёртвой розы по центру груди. Там, где, по сути, люди бьют чьи-то имена или уродливо-красивые узоры. Татуировка, перекрывающая длинный, такой же тонкий шрам, и Бомгю боится предположить, откуда столько. Смятение вперемешку со смущением лезут в голову, когда он подмечает человеческую деталь: родинку под левой грудью. В той стороне, где почему-то и зачем-то бьётся сердце. Маленькая, аккуратная и странная — как и та, что под глазом. Эти родинки пугают и тревожат что-то страшно-запретное внутри. Родинки, на которые никто никогда не смотрит. В тех самых местах, которые любо бьют, либо целуют.       Бомгю вдруг осознаёт, что действительно занимается самоудушением. В полумраке комнаты холодно и тяжело, и разобрать в деталях чужое тело не предоставляется возможности. Он сглатывает, наивно полагая, что сможет отпустить образ поджарого шрамированного тела из головы завтрашней ночью. Теряет бдительность, запутавшись в собственных мыслях. И не успевает заметить, как Эйс поворачивает голову и ловит его взгляд.       Пойманный на ужасной ошибке, Бомгю торопливо отводит глаза, чувствуя, как горят уши в контрасте с ледяными кончиками пальцев.       Потому что смотреть на Эйса без одежды — это как подглядывать за чем-то запретным.       Настоящим.       Штанами они всё-таки не обменялись, но задание было выполнено — частично.       — Следующий должен рассказать, кого он хотел обнять в последнее время.       Ви, хрустнув шеей, прокручивает бутылку с преувеличенной театральностью: эмоции на его лице меняются так быстро, что Бомгю не удаётся изучить ни одну из них. Стекло с противным скрипом катится по напольному покрытию, пока не останавливается, указывая на притихшего и бесцветного Луза. Бомгю переводит на него взгляд.       Он, кажется, припоминает, что этот лузер — самый тихий и призрачный из всех ему известных. Спокойный, отчуждённый и, должно быть, равнодушный. Какая-то глубокая горечь, засевшая в острых чертах довольно привлекательного лица, выражается через поджатые губы и пустой взгляд, направленный на горлышко бутылки-убийцы — которая сегодня уже успела похоронить Бомгю.       Ви прищуривается, одаривая Луза скучающим взглядом, и раздумывает прежде, чем произнести очевидное.       — Луз, — тот поднимает глаза, которые по-прежнему — стеклянные и какие-то далёкие.       Воздух в комнате становится вязким, тяжёлым. Кажется, обнажаются самые старые шрамы лузеров — всех до единого, даже если и вопрос был задан конкретному.       Бомгю замечает, как Луз меняется в лице: брови сводятся к переносице, зрачки бегают по пыльному полу, а руки не находят себе места — цепляются то за пижамные штаны, то за пуговицы на чёрной рубашке. Хоть он и по-прежнему сквозит холодом, почти не выдавая чувств, в глазах у него что-то всё-таки дрогнуло, и он отчаянно вздыхает, распугивая акварельных призраков пансиона, подслушивающих и наблюдающих.       Отвечает Луз не сразу.       — Вчера, — неестественно и словно вспарывая кишки. Бомгю думает, что правда даётся ему — им — тяжелее, чем бесконтрольные порывы ненависти или попытки вытащить себя из петли.       — И кого? — Ви снова щурится, ища подвох в чужих словах.       Как правило, они все уже давно отреклись от понятия слов «чувства», «взаимность» и «любовь». Для них все эти вещи были чем-то пустым или неправильным. Они давно выжгли из себя эти глупые, липкие слова. Выскребли их все до мяса, как гнилую краску со стен подвала или лечебницы-убийцы, в которых хоронят живых и губят мёртвых. Они оставили только незаживающие шрамы. Белые, грубые, нечувствительные. Одинокие и жалкие, как и они сами.       Любовь? Взаимность? Это были просто детские сказки, в которые они перестали верить, как перестают верить в монстров под кроватью — не потому, что их нет, а потому что настоящие чудовища давно превратились в зеркала. Они стали мастерами саморазрушения и убийцами чувств. И если кто-то случайно протягивал руку, пытаясь коснуться их мёртвой плоти, — они отшатывались в священном ужасе. Потому что даже простые объятия могли их обжечь, оголив святое мясо и спровоцировав разложение — как, впрочем, и сами «чувства».       Чувства — приговор. Любовь — смерть. Взаимность — разложение.       Бомгю кидает взгляд на Рэя: наверное, он старается касаться невозмутимым, когда скучающе рассматривает собственные руки, но Бомгю знает, что в нём кипят удушающие отчаяние, голод и страх оказаться разоблачённым. Умело скрывая свои истинные чувства, он, может быть, ломает себя и собирает заново. Что происходит у Рэя в голове? В ту ночь, у этого треклятого подоконника, он, кажется, вывернул наизнанку собственное нутро и позволил увидеть себя уязвимым — увидеть свою главную слабость. Порезал себя на кусочки, едва не рыдая — признаваясь в том, что никогда не сможет рассказать. Даже после своей смерти, вероятно, он будучи неприкаянным призраком не произнесёт слов «люблю» и «боюсь».       Он всегда будет обречён страдать от неспособности и невозможности рассказать обо всём, о чём умалчивает уже много времени. Луз поднимает пустые глаза — теперь, правда, легко улыбается.       — Кошку. У медпункта.       Он снова сжимает пальцы на пижамных штанах.        — Она ещё дышала.       Лино резко закашливается, отвернувшись и растерев грудь. Рвотный позыв подступает к его горлу и он начинает тяжело дышать — как во время панической атаки. Бин прикрывает глаза ладонью. Рэй замирает — привычная насмешка пропадает из его глаз, и он на какое-то мгновение просто уродливо, не моргая смотрит на Луза. Кошка. Ещё дышала. Вероятно, уже полумёртвая. Бомгю чувствует, как его собственное дыхание участилось: почему-то эти простые слова резанули по сердцу глубже, чем любые откровения о порезах, самоубийствах и наркотиках.       Животные-мертвецы становятся образом похороненных в какой-то душевной глуши чувств. Всё-таки они все были детьми-свечками, привороженными смертью и околдованными жизненными обстоятельствами. Кто-то из них подкармливал бродячих собак или мыл одноглазых кошек. Плакал над смертью беспечной ласточки или просил змей не есть птенцов. Они всё ещё испытывали жалость к тем, кому не сумели помочь, хотя жалости к самим себе у них больше не осталось.       — Обнял? — голос Ви становится тихим, удушливым. Он почти хрипит, растерявшись и пробудив в себе что-то забытое.       — Обнял, — пауза. — Она что-то тихо пискнула и умерла. Я похоронил её в саду.       За окном что-то громко падает — чей-то труп или, может, понятие времени. Звук был глухим, тяжёлым и резким, как тело, с высоты собственного достоинства упавшее со смертельным хрипом. Никто из них даже не повернул голову — только затихли. Здесь падают часто — от усталости, от передоза и просто потому, что земля — она где-то там, в другом мире, а здесь только болото — вонючее, убогое и смертельное. Кто-то падает намеренно, а кого-то просто скидывают с крыши — специально.       Так или иначе, они всё равно окажутся мертвы — однажды.       Бомгю ведёт плечом и слышит, как громко воет его собственное сердце — больное и измученное. Ублюдское.       — Принято, — спустя время произносит Эйс прежним бесцветным голосом. Луз без особого энтузиазма берёт бутылку-страдалицу в ладонь и задумчиво стучит горлышком по полу.       — Пусть следующий расскажет один интересный факт о том, кого он когда-то любил.       Оу.       Кровоточащие раны никогда не заживают. Что-то агрессивно ломается, стараясь не позволить чужим заглянуть под свежие швы, которые ты сам раздираешь изо дня в день. Что-то, что никогда не должно быть произнесено вслух, чтобы не разодрать заново кожу на руках-могильниках. Убийцы чувств и первозданное зло — они видят себя в зеркале чудовищами, хотя на самом деле… На самом деле они просто устали от того, кем являются.       Была ли их главная проблема в любви?       Бутылка снова противно скрипит по полу, выбирая очередную жертву. Сделав последний оборот, медленно останавливается, выбрав новую жертву — Бина. Тот заметно бледнеет — насколько это возможно увидеть в полумраке комнаты. Губы его сжимаются в тонкую полоску, а пальцы угрожающе сжимаются в кулаки. Рэй ехидничает:       — Ну давай, — насмешливо тянет — издевается. — Расскажи нам что-то новенькое о Минджи.       Бин не отвечает. Кажется, выкорчёвывать из мозга факты о человеке, которого ты раньше любил больше жизни, можно сравнить с самой настоящей пыткой — над мёртвым телом. Сам ты уже ничего не чувствуешь, а вот другие падают под давлением священного ужаса из-за того, что чувства — ты сам — сделали с твоим телом. Мясом. Костями. Бомгю сидит тихо — почти не дышит даже. Как и заметно притихший Аку, и Ви — которого больше интересует долбящаяся в торшер моль.       Бомгю интересуется у самого себя: неужели Рэю ни капельки не стыдно вытягивать, как кишки, что-то сломанное и потаённое из человека, подвергшего себя любовным мучениям по доброй воле? Разве он сам таким не был? Разве не он тогда, всё у того же проклятого подоконника, кричал о том, как страшно и смертельно он влюблён в человека, с которым, он знает, у него никогда ничего не получится? Который боится и ненавидит его одновременно? Который должен его убить? Разве самому Рэю не больно — разве он не проецирует собственные раны на Бина?       И всё-таки он в действительности жестокий. Не только к окружающим, но и к самому себе. Ему проще самоуничтожаться и разлагаться, душить горло собственными чувствами и тянуть за собой в могилу других. Проще именно так: делать вид, будто сердце давным-давно не пускает в себя ничего, кроме свинцовых пуль — которые всегда попадают в цель. Проще плыть по течению, умело скрываясь в тени и плетя паутину из собственных амбициозных планов и каких-то странных, страшных решениях. Во всяком случае, отсутствие правды и искренности в словах Рэя не перекрывало его попытки любить — или так казалось. Эти несчастные чувства, обречённые однажды сгореть и быть похороненными под сожалениями и скорбью, всё-таки оставляли в нём что-то человечное.       Может быть, как человек он ещё не обречён — по крайней мере, пока не убьёт того, кого очень сильно любит.       Бин судорожно выдыхает сквозь зубы.       — Она любит… любит носить носки с собачками.       После недолгой тишины Рэй, Ви и Аку заливаются смехом — потому что, правда, забавно. Забавные носки с собачками. Забавная Минджи. Забавное абсолютно всё — но для Бомгю это страшно, по большей части. Потому что он видит, как взгляд Бина затуманивается, словно тот смотрит сквозь стены этого проклятого пансиона, сквозь время, сквозь свои боль и отчаяние — туда, где они с Минджи всё ещё вместе, всё ещё любят друг друга и всё ещё счастливы. Какой была их любовь? Трепетной? Нежной? Болезненной? Какими были их чувства? Почему они расстались? Кто отвернулся первым и кто сильнее страдал? Кто сделал больнее? Бомгю не знает ответа ни на один из этих вопросов, но может уловить их в чужих глазах: там поселившаяся горечь смешивается с остатками сожалений и непрощений. В свою сторону, конечно же. Бомгю почему-то предполагает, что Бин винит во всём себя — и карает себя на гильотине тысячи раз.       Тогда он переводит взгляд на Рэя и кривится, понимая, что этому человеку никогда не было жаль ни себя, ни других — в отношении чувств тоже. Он насмешливо даже моргает, скалясь и не сочувствуя чужой любви ни капли — потому что иначе ему придётся признать, что он болен тоже. Потому что, если он расколется, полетят к чертям все его установки.       Бомгю понимает. Теперь понимает: Рэй — король лицемеров, лидер лживых трусов и предводитель гниющих изнутри неудачников. Какой есть. Он умело скрывается, отмалчиваясь, прежде всего от самого себя. Но при этом сам дал слабину и сломался перед ним, Бомгю, распавшись на части и, наверное, стучась башкой о стену, крича одно-единственное имя. Подлец, трус и неудачник в любви. Он смеётся, потому что страх душит его горло. Потому что, если перестать кривляться хоть на секунду, перестать издеваться над чувствами кого-то другого и рыть яму для трупа чужой любви, придётся вспомнить свои собственные потери. Которые спят в другом корпусе под действием снотворного — Рэй уверил и Бомгю поверил. Наверное.       Бомгю закрывает глаза. Вспоминает и маму, и Кевина — и даже не понимает, на чём конкретно хочет сфокусироваться. Кто его бо́льшая травма.       Он знает, что однажды и ему придется открыть рот, и тогда из него вырвется уже не имя, а вопль.       Бомгю жмурится, отгоняя не самые приятные воспоминания, и даже пропускает мимо пару минут игры, где Бин, словно зная, что бутылка укажет на Лино, заставляет рассказать о самом бесячем студенте пансиона; Эйсу выпадает задание от Лино спародировать одного из преподов, а Лузу — в течение трёх минут отжиматься с сидящим на его спине Бомгю («Ведь он как девчонка» — слова Эйса).       Бомгю и правда не особо наблюдает за игрой пару минут — кроме тех, конечно, где у него спрашивают, какой рамен ему по душе, и где он берёт на слабо́ Аку: «следующий должен ворваться к кому-нибудь из класса А в комнату». Ви одобрительно присвистывает, Рэй снова смеётся (действительно сумасшедший), Эйс всего лишь выгибает бровь, а сам Бомгю пожимает плечами, мол, что такого. Слабо́?       Жертва — Аку, — разумеется, не испытывает дикий восторг от своей участи.       — Мне уже он нравится, маленький гадёныш, — бархатно смеётся Ви, провожая взбешённого Аку взглядом. Луз — в качестве наблюдающего и проверяющего — выходит из комнаты следом. — Кто там ваш куратор, птичка?       Бомгю едва вспоминает имя высокого татуированного учителя корейского.       — Чон Чонгук.       Усмешка со стороны собеседника совсем не внушает доверия, и Рэй только усугубляет ситуацию, говоря что-то, о чём при Бомгю заводить разговор лузеры не решаются:       — А я говорил.       Дверь грохочет, когда внутрь залетают Луз и Аку, по чьим лицам невозможно понять: им смешно, страшно или грустно — странная эмоция, которая, наверное, отображает на лице весь вихрь одолевающих их эмоций. Однако ни долбёжки, ни яростно-возмущённых криков не слышится — в коридоре тихо, как и прежде.       Аку разворачивается и следует к своему месту рядом с Эйсом под заинтересованные взгляды лузеров и Бомгю. Садится, хватается за волосы, окрашенные оттеночным бальзамом, и едва ли не воет — Эйс переводит вопросительный взгляд на Луза, который тушуется и признаётся:       — Промазали дверью, — кидает на Аку короткий взгляд, — и попали в комнату Хванна.       — Это который Пак Сан… Сун… — пытается выкорчевать из памяти чужое имя Рэй, нахмурив брови и беспорядочно выводя пальцами круги в воздухе.       — Сонхва, — помогает молчавший до этого Лино. — Отличник из А-1, — вздыхает и прикрывает глаза. — И жертва нашего маньяка, разумеется.       — А-а-а, — тянет Рэй, задумчиво постукивая пальцами по губам. — Так вот в чём дело.       Аку, красный и встрепенувшийся, больше напоминающий палитру горе-художника, чем человека, отрывает ладони от лица и выпаливает, выплёвывает с какой-то даже жестокостью — в качестве акта самозащиты.       — НЕТ! НИКАКОГО! ДЕЛА! — даже Бомгю пугается этого рёва: взбешённого, дикого… смущённого? — НИКОГДА НЕ БЫЛО!       — Тихо, тихо, Ким Хонджун, — неожиданно для всех остужает чужой пыл Эйс: ощутимо давит на напряжённые плечи, заставляя лузера беспрекословно подчиниться и посмотреть на лидера так загнанно и даже уязвлённо — а потом перевести на Бомгю потемневший, опасный взгляд. В какой-то момент он всё-таки жалеет, что поддался искушению Рэя и согласился принять участие в мероприятии, где подавляющее большинство участников — лузеры. Эйс пересекается равнодушным взглядом с Бомгю и буднично поясняет: — Он немножко психически нестабильный. Физического вреда не причинит, но пакость совершить может.       Добавляет зачем-то:       — А ещё злопамятный.       Рэй усмехается, стреляя взглядом в сжавшегося мальчишку рядом: Бомгю заметно притих, свёл брови к переносице и даже поёжился — от напряжения или гуляющей по комнате осенней прохлады.       Бомгю чувствует, как спину прошибает холодным потом: тяжёлый, колючий взгляд Аку, полный безумия и таких же безумных демонов, впивается в лицо и, кажется, дырявит грудь. Сердце. Лёгкие. Обнажает кожу и грозит чем-то смертельным — на моральном уровне, конечно же. Какой-то маленькой пакостью, маленькой дрянью, что, очевидно, будет иметь последствия в первую очередь для самого Бомгю. Он привык к злобе, насмешкам и пренебрежению, но этот взгляд — который прямо пронзает, вырезает кишки из ещё дышащего трупа — становится чем-то новым и странным. С каким-то издевательским подтекстом, но не являющимся издёвкой.       Бомгю ощутимо напрягается, когда Аку, прошипев что-то неразборчивое, в каком-то странном приступе хватается за бутылку и победно выкрикивает:       — Следующий должен засосать Бомгю! В течение… минуты! — прокручивает бутылку с гадким смешком, под присвистывание Ви оборачиваясь к Бомгю, и не видит, как на лице Эйса дёрнулась бровь.       Бомгю ощущает, как его тело превращается в марионетку с перерезанными нитями-венами. Мышцы становятся ватными, непослушными, и в горле стоит ком — будто кто-то залил туда свинец и заставил глотать. Дыхание сбивается снова, и Бомгю в который раз теряет связь с реальностью: как минимум, потому что это последнее, чего можно было ожидать за сегодняшнюю ночь. Сердце, и так нестабильный метроном, снова колотится и грозится вызвать очередной обморок или приступ удушья — но его просто трясёт.       Его сознание напоминает разбитый экран старого отцовского телевизора: изображение есть, но оно состоит из отдельных пикселей. Бомгю переваривает в голове каждое услышанное слово, беспомощно бегает глазами по каждому из лузеров и слышит собственное лихорадочное сердцебиение в ушах: вопит оглушающе, стремясь разорвать перепонки к чёртовой матери.       Нет, конечно, Бомгю уже целовался.       Целовал.       Кевина.       И он, правда, не знает, что хуже — приближающаяся экзекуция с одним из лузеров или воспоминания о том вечере, когда два обдолбанных подростка зажимали друг друга в облёванном углу богом забытого места.       Они оба находились под действием наркотиков и алкоголя, неумело смешивая отраву в гремучую и убийственную смесь; оба балансировали на грани сильнейшей интоксикации и передоза, совершенно не переживая о своём дальнейшем существовании; они оба были распутными мальчиками в пубертате с развязанными руками, мальчиками-геями, которых презирали собственные родители, и они находили зону комфорта в промёрзлой квартире без отопления в кругу накурившихся парней и девушек за двадцать.       Бомгю прекрасно помнит, как Кевин словно невзначай пробегался широкой ладонью по его худым ляжкам и слушал бредни про отца вполуха, затуманенными глазами пялясь в потолок. Бомгю вяло жестикулировал, уложив голову на чужое плечо, и под действием кайфа едва ли соображал, что несёт: его совсем, в принципе, не волновало ничего, кроме состояния накрывшей эйфории.       В какой-то момент они оба просто замолчали, вслушиваясь в приглушённо играющую из колонок музыку и хохот тех, что старше, а потом Кевин как-то резко выдохнул сквозь зубы — рвано, с каким-то отчаянием — и схватил Бомгю за лицо, в порыве прижавшись к его губам.       Бомгю опомнился не сразу.       Прижался к Кевину в ответ, словно он был полностью и всецело уверен, что смерть не хватит его на равном месте. Намотал на кулак чужие тёмные волосы, выдохнул как-то жалобно и надрывно, а потом — это он тоже помнит — забрался к Кевину на колени, делая поцелуй ещё более раскрепощённым, жадным и слишком — даже чересчур — пьяным.       Наверное, это были попытки сбежать от стреляющей в затылок реальности и призрачное «пожалеешь» отца, что дышало тоже в спину — рвано и неаккуратно, скалясь и предупреждая. Поэтому он просто потонул в гадюшнике и блядушнике: пьяный, под наркотой, с поломанными рёбрами, костлявым тазом, синяками на лице и так остервенело целующийся, будто после этого выстрелит себе в висок.       Пули в висок, правда, не наблюдалось.       Под общий шум, чьи-то стоны и пьяные выкрики Кевин кинул его на диван, едва не промазав и не отпустив Бомгю очередное сотрясение — о стену. Вздёрнул вверх его футболку, коснулся упрямо резко вздымающейся груди.       Пульс, вероятно, превышал частоту сердечных сокращений. Под алкоголем, дрянью и грядущим грязным сексом. Кевин царапал бледную грудь, кусал шею и был невменяем. Бомгю был невменяемым тоже, поэтому слишком открыто выгибался, сводил брови к переносице, кривил губы и поддавался накрывшему дурману.       Под потолком плясали бесы и красные уродливые ведьмы. Бомгю моргал, пытаясь сделать хотя бы один глубокий вдох в духоте како-то сомнительного заведения. Ловил сознание пальцами, налаживая контакт с реальностью и отгоняя разноцветные круги под веками — нервная система напряжена до предела. Ему казалось, что он задохнётся.       Только когда Кевин потянулся к шлевку, Бомгю словно пырнули ножом.       Раз десять.       Какой-то патологический страх, вызванный неизвестной близостью и перевозбуждённой ЦНС. Паническое, страшное состояние окоченевших конечностей и заплывшего разума. Он испугался, когда его коснулись там, где не следует, и выдохнул сиплое:       — К-Кев, — но Кевин продолжал. Упрямо целовал шею, пытался запустить ладонь в штаны. — Кев, пожалуйста, перестань.       Слабое, надрывное блеяние ягнёнка.       Его не услышали бы даже шёпотом.       — Кевин, — поцелуй. — Кевин, пожалуйста, — ещё один. Бомгю вертел головой, пихал нависшего над ним друга истощёнными и безвольными руками. Надрывный, слабый и жалкий голос всё повторял «пожалуйста», пока его святое мясо омрачали чужие руки. Трогали практически везде. Хотели его. — Кевин, пожалуйста, мне страшно!       И он остановился. Выгнул бровь, медленно поднял голову. Руки его задрожали.       Бомгю плакал.              Он вздрагивает, невольно погрузившись в воспоминания — что-то наподобие кратковременной комы. Сглатывает, нервно прохрустев пальцами и слишком хмуро, даже как-то жестоко, втачивает взгляд в страдальческую бутылку из-под пива.       Та крутится слишком медленно.       Бомгю молится, чтобы это оказался не кто-то пугающий. Не кто-то холодный. Не кто-то апатичный, жестокий, промёрзлый, хмурый, мрачный, цитрусовый… Не кто-то, как Эйс. Возможно, кто-то, как Луз. Или Бин. Или кто-то из призраков пансиона. В нём одновременно сидят ядовитое желание пристрелить Аку и беспомощное хотение вздёрнуть себя на потолке этой проклятой комнаты. На этой самой люстре.       Он медленно, словно боится нарушить скрип бутылки и завывания сада, выдыхает застоявшийся в лёгких воздух — нервно и рвано. Чувствует, как руки трясутся, а сердце бьётся неистово где-то в горле. Сознание выжимает из себя последнюю адекватность и здравый смысл — а потом разбивается.       Бутылка указывает на Эйса.       Бомгю издаёт полувсхлип и неловко — даже как-то боязливо, растеряв былое упрямство — поднимает глаза на лидера лузеров. Тот молча — почти задумчиво — буравит бутылку взглядом.       — Ебать, — констатирует факт Лино.       — Я даже не знаю, кому завидовать, — вздёрнув бровь, ухмыляется Ви. — Что с тобой, птичка?       И только у Рэя в глазах пробегает что-то опасное и насмешливое. Что-то, что похоже уже на закономерность или сросшееся с его личностью. Он не выдаёт себя и только стреляет взглядом сначала в скукожившегося до размера совести Бомгю, а потом на Эйса. Мысленно ставит галочку напротив какого-то из неизвестных пунктов. Делает заметку в голове: убит. Потом с искренней заинтересованностью укладывает голову на ладони и смотрит: хищно и предвкушая.       Бомгю внутренне содрогается и подавляет рвотный позыв.       Тишина в комнате стала густой, обволакивающей, липкой, давящей на виски и ублюдско-чёрной. Бомгю чувствует, как его сердце замирает на долю секунды, а затем срывается в бешеный побег — снова, будто пытаясь вырваться из грудной клетки. Оно бьётся где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев, пульсирует в висках, даже в мыслях — и каждый удар отзывается жгучим и нагим стыдом.       Бомгю не дышит. Не моргает.       Тупо, осоловело и с неверием — недоверием — просто смотрит на Эйса, а тот — на него, холодный, непроницаемый, призрачный и цитрусовый. Похоронный и похороненный, и Бомгю даже боится подумать о чём-то другом.       Взгляд Эйса слишком тяжёлый и пустой, и страшнее даже не из-за того, что он может сделать, а из-за того, что он ничего не делает вообще.       Эйс не двигается. Его лицо — бездушное полотно, без блика заинтересованности или неловкости; но в глазах, удушливых и безжалостных, как лезвие, мелькает что-то нечитаемое. Возможно, раздражение. Возможно, насмешка. А может, просто привычная апатия. Или Бомгю это всё выдумал. Выкорчевал из памяти тот самый первый день собственных похорон на подоконнике. Мёрзлом, одиноком и ночном. Где Эйс, казалось, хотел его придушить, но не смог — пожалел или оставил на потом.       — Ну что, — раздаётся абсолютно тихое и насмешливое со стороны Ви. — Кто первый?       Бомгю кажется, что пол рушится и он падает куда-то в абстрактное «что-то». Как ленивое пёрышко. Его тело становится чужим, тяжёлым, будто налитым свинцом.       Он хочет исчезнуть.       Хочет, чтобы его сожрала тьма, разорвала на части, стёрла с лица земли. Но вместо этого он сидит, скованный собственным страхом приближающейся экзекуции, и чувствует, как пальцы непроизвольно сжимают ткань пижамных штанов — до смерти.       Эйс выдыхает и медленно поднимается.       Он делает это без спешки, словно у него ещё есть выбор. Безразлично, почти лениво и даже с какой-то неохотой или брезгливостью — словно ему на Бомгю даже смотреть тошно. Его движения плавные, опасные, и Бомгю понимает, что бежать бесполезно. Даже если он вскочит сейчас и бросится к двери — его догонят. Притащат обратно. Заставят.       — Эй, — хрипит Бомгю, но голос — дрожащее блеяние ягнёнка — срывается и позорно утихает где-то на полу. Тогда он решает считать овец до десяти.       Один — Бомгю задерживает дыхание. Рэй издаёт жалкий, ублюдско-хитрый смешок.       Два — во дворе лопаются ведьмы и кровавое папье-маше. Кажется, что-то красное и грязное попадает Бомгю на ресницы.       Три — Эйс переваливается через центр. От него снова воняет цитрусовым парфюмом, равнодушием, сыростью и пылью.       На четвёртой мёртвой овце Бомгю перестаёт считать, потому что Эйс не любит проигрывать.       Ледяные иглы под кожей, масло вместо крови, свинцовая тяжесть в животе. Бабочки штыками протыкают сердце, из него выливается чёрная магма.       — Ты… — у него не получается ничего сказать — потому что Эйс, перевалившись через треклятую бутылку и расставив руки по бокам от его бёдер, наклоняется.       Слишком тяжело. Жутко.       Даже детские маньяки не были такими жуткими.       Бомгю едва дышит: лицо Эйса настолько близко, что внутренние демоны содрогаются и притихают, прячась за остатками трезвости и покорности порабощённого ума. Воспалённого, жалкого и уязвимого. Запахи страха, отчуждения, мольбы и святого равнодушия смешиваются в один — запах крови и сигареты, которую они мгновением ранее не поделили.       Поделили, вообще-то.       Бомгю издаёт какой-то жалкий звук, выдыхает через рот слишком нервно и тревожно, а ещё смотрит в чужие глаза — и душит себя ими. Эйс молчаливый, холодный и грешный, смотрит немигающим прищуром и будто ищет слабости — целится; Бомгю грешный тоже, поэтому тревожное дыхание в самые губы провоцирует самый настоящий апокалипсис.       Эйс точно так же тихо и тревожно выдыхает:       — Заткнись.       И целует.       Губы холодные. Твёрдые. Безжалостные.       Сухие, как Бомгю и ожидал. Пахнущие гарью, пеплом и цитрусами. Пухлые и жестокие, отчасти равнодушные. И холодные.       Холодные.       Бомгю замирает.       Он не знает, что делать. Не знает, куда деть руки, как дышать, как заставить сердце не разорваться — снова. Не знает, куда смотреть и как справляться с грохочущей в горле паникой. Как сбежать отсюда. Как размозжить себе голову о чужой выточенный профиль. Как утонуть в собственной крови, захлёбываясь и не моля о помощи.       Бомгю почти не шевелит губами — они панически замёрзли и панически окостенели. Словно парализованные чем-то.       Поцелуй получается не нежный. Не страстный. Скорее больше механический и равнодушный. Эйс просто касается губами, прищуренно пожирает взглядом чёрные расширенные зрачки и почти не двигается. Не осторожничает и не спешит. Не задыхается от чувств и не ломается перед тем, как взять что-то большее.       Просто выполняет условие игры.       Но почему-то от этого Бомгю чувствует себя ещё хуже.       Бомгю не слышит, как присвистывает Рэй и воет безумный Аку. Не видит, как ухмыляется Ви и отводит взгляд в неловком молчании Луз. Не слышит, не видит и не понимает ничего: он чувствует только губы Эйса на своих. Чувствует, как тот слегка наклоняет голову, как длинные и холодные пальцы впиваются в его подбородок, фиксируя, не давая отстраниться — как всегда. Эйс держит крепко и упрямо, не отводит взгляд, не отцепляет губ.       Бомгю только тянется назад в желании закончить эту пакость.       Ему дурно и совершенно не весело. Он вот-вот расплачется, униженный и использованный. Сломанный.       Но Эйс не даёт: хватает второй рукой за волосы на затылке, притягивает ближе, путает пальцы в тёмных отросших прядях. Бомгю хмурит брови, упирается ладонью в грудь, почти отлепляет от себя чужие губы.       И вдруг — укус.       Лёгкий, но отчётливый.       Бомгю прошибает током — вены и нервы закручиваются в один большой и тугой узел, сомнительный и страшный. Его тело покрывается мурашками, а сердце парализует; губы становятся сверхчувствительными, одной сплошной эрогенной зоной, святой точкой недоступности. Бомгю ощущает, как мгновенно холодеет спина, дрожат кости и внутри, где-то в районе живота, что-то непоколебимо скручивается, какой-то задетый нерв, какие-то полыхающие бабочки — тревожно.       Когда Эйс настойчиво прижимается сильнее, Бомгю непроизвольно открывает рот, и в этот момент лидер лузеров углубляет поцелуй, рвано выдыхая. Предательский и слабый вздох застревает где-то в горле, становится какой-то большой фантазией, обжигающей лёгкие. Язык Эйса скользит по его нижней губе — горячий в сравнении с холодными губами. Никотин, цитрус и, может быть, кровь смешиваются в один сводящий с ума экстракт зависимости. Эйс целует Бомгю напористо и даже как-то ревностно, всё так же сжимая его подбородок и невесомо, аккуратно проходясь большим пальцем под его нижней губой. Клеймо.       Эйс ставит на нём своё клеймо, поражая внутренности. Парализуя. Забираясь не только под кожу, в сердце, в кровь — в голову и рассудок. Тихий, безжалостный и правда будто мёртвый: Бомгю судорожно шепчет про себя его имя, прикрывая длинные ресницы и боясь спугнуть чужой призрак, как наваждение. Как очередную галлюцинацию в паутинном углу. Как что-то божественное и недосягаемое, запретное и разрушительное. Бомгю дрожит. Он дрожит и отчаянно хочет зацепиться за что-то. За чьи-то пальцы. За чьи-то руки. За чьё-то лицо. Но боится. Действительно боится, что спугнёт.       Касание властное, но такое терпкое и нежное, почти ласковое — и внутри Бомгю что-то однозначно разбивается. Глушит всё. Просит не убирать рук. Его сердце колотится так сильно, что кажется, будто оно вот-вот разорвёт грудную клетку и упадёт на чужие колени в пижамных штанах. В голове — туман, в ушах — звон, на губах — чужой горячий язык и горькое послевкусие, а в груди — пустота и паника, смешанные с чем-то ещё — чем-то тёплым и запретным.       Есть в этом что-то унизительное.       Но ему… слишком долго хотелось почувствовать хоть что-то.       Бомгю знает, что это вряд ли можно сравнить с поцелуем Кевина или того старшеклассника в переулке за школой. Вряд ли это можно назвать выражением чувств или симпатии. Это такое страшное, непонятное и вместе с тем долгожданное предчувствие, что он согласен на всё, лишь бы Эйс не переставал его целовать.       Он себя действительно пугает.       Но не жалеет. Потому что он проиграл.       Сегодня Эйс, вероятно, забрал сразу два трофея.       Бомгю практически задыхается, безвольно позволяя делать с собой всё, что хочется, и в неосознанном порыве слабо двигает губами в ответ — робко, неуверенно, кошмарно. Целует в ответ — за что получает ещё один укус. Уже более ощутимый. Почти болезненный, грубый. И поцелуй. Ещё более глубокий и болезненный. Безжалостный.       Уже не пакость, а пытка. Чувствами, в первую очередь.       Эйс терроризирует его разум и целует слишком отчаянно. Бомгю теряет себя и не находит даже на полу. Сознание сужается до размера пилюль, а горячий выдох он вводит внутривенно. Он хочет коснуться, хочет, чтобы Эйс воспринимал его всерьёз, но получается выдавить только сдавленный, какой-то булькающий звук, когда лидер лузеров сходит с ума и нависает над ним, ещё сильнее надавливая на подбородок и всё глубже целуя — словно проверяя выдержку и самоконтроль.       — М-м! — внезапно вырывается из его горла. Что-то, что отдалённо напоминает стон. Вязкий, неосознанный.       Эйс отпускает его так же резко, как и начал.       Бомгю тут же откидывается назад, освободившись от чужих рук, тяжело дышит и не смотрит на Эйса. Не смотрит. Совсем.       В его сознании что-то крошится. Какая-то частичка собственной гордости. Или резко пошатнувшаяся баррикада между «смерть» и «пожалуйста?». Ломается, скулит.       — Минута ещё не прошла, — недовольно напоминает Рэй, но Эйс уже возвращается на своё место.       — Этого хватит, — с привычной хрипотцой, но какой-то уже другой, отзывается лидер лузеров — и смотрит в стену.       На Бомгю Атлант роняет небеса и трупы мёртвых богов падают прямо ему на голову. Дереализация; что-то похожее на искусно созданный спектакль без чувств, но с умелой импровизацией. Что-то, что не похоже на реальность. Что-то, что вообще никогда не должно было произойти. Что-то, из-за чего он, наверное, расплачется завтра. Или уже сегодня. Что-то, от чего он себя всё это время оберегал и что в себе запрещал.       Над его гробом забили доску — больше не выбраться, как ни крути. В завещании он написал: «Вините во всём смерть».       Потому что лузеры не знают, что такое чувства.       Бомгю трогает свои губы кончиками пальцев. Они всё ещё горят и, кажется, совсем немного ноют.       А в воспалённом мозгу только одна совершенно абсурдная и нелепая мысль:       Он укусил.

ʟօ$ɛʀ