loser club

ʟօ$ɛʀ

      И так проходит две недели.       У Бомгю кроме железного привкуса крови во рту больше нет ничего. Он сам был ничем. Обычная пустышка, обречённая на бренное существование в анархии, покрытой скатертью чёрно-алых роз. Был только Рэй, злорадно напоминающий о том, что медведь попал в капкан и стал заложником обстоятельств, в которые его насильно заставили войти, шагая по собственному отражению на воде.       Накамура Рэй, наследник опасной мафиозной группировки, не имел ни малейшего понятия о том, как с этим быть — и это было сложно. Бомгю не понимал тем более. Они оба — в кандалах, идут на эшафот, где свершится экзекуция, заказанная людьми, действительно не переживающими о подростковых чувствах и жизнях. Бомгю едва девятнадцать (их даже нет), и он невменяем, а ещё для него в Раю нет места — как и для Рэя, собственно, как и для Эйса и прочих, прочих, прочих.       — Так поэтому ты здесь? — Рэй кивнул — и снова что-то сверкнуло в его опустошённых, затянутых мёрзлым холодом ледников, зрачках. Чёрных-чёрных, которые вряд ли могут рассказать о помыслах чужой души, но этого и не нужно. Рэй расскажет о них сам.       Он поэтому здесь — потому что Юнги. И это Бомгю заставило вздрогнуть и завыть от отчаяния, в которое он впал с тех пор, как пресловутый Рэй, разрыдавшись от такого же отчаяния, сказал: выхода нет. Точнее, он есть, но в конце тоннеля должен погибнуть кто-то из них двоих. Рэй поставил на кон себя, наивно полагая, что это поможет избежать смерти другого человека — но Бомгю понимал, что жизнь Агуста для Чимина имеет большой вес, словно Агуст — кольцо с бриллиантом двенадцати карат, первозданный облик Б-га или не разрушенный землетрясением Колосс Родосский.       Как нечто, которое определённо точно нужно спасти и сохранить — как в христианской мольбе Б-гу.       — …Что мне необходимо сделать?       Рэй поворачивает к нему лицо, смотрит с осевшим в груди желанием себя пристрелить. От отчаяния и беспомощности, опять-таки.       — Ему приказали меня ненавидеть, а ненависть — самое страшное человеческое чувство. Приглядывай за ним, а я буду защищать вас обоих. Попытаюсь, по крайней мере.       «А кто защитит тебя?»       Бомгю не стал спрашивать. Он с призрачной надеждой верил, что открывшийся с другой стороны Рэй будет в силах починить сломанный механизм. Бомгю не хотел думать, что будет с ними, если Агуст убьёт Рэя, но ему почему-то казалось, что акварельные призраки пансиона не дадут этому случиться — самоубийцы предотвратят Апокалипсис. Который так или иначе случится, но явно позже.       Когда Бомгю или кто-то из них будет уже не в силах пытаться сделать из себя подобие человека.       Тик-так. Тик-так.       Тик-так.       Бомгю нервно дёргает ногой.       Мысли путаются, как вермишель. Черти в голове стучат по черепной коробке. Взгляд бегает с Агуста к распахнутому окну, с пачки сигарет на подоконнике к собственным бледным рукам. От холода трясутся стены и содрогается спящая Божья матерь. Где-то во дворе ухает сова, раздражённо махнувшая крылом.       Октябрь дерёт глотку сырой погодой и свежими сплетнями. Вчера призраки повесили в лесу семиклассника. Тринадцатилетнее папье-маше смиренно раскачивалось на ветру около суток. «Мама, папа, простите, — написало оно перед тем, как умереть. — Они сказали, что вырвут мне язык». Кто они — призраки или дети, — никто так и не понял. Бомгю видел, как посиневший труп снимают с дерева. Почему-то на мгновение ему показалось, что этот мальчик открыл глаза. Открыл глаза и заплакал кровью, позвал кого-то одними губами и открыл рот, в котором не было языка.       Бомгю вздрагивает, когда вспоминает бледное лицо в трупных пятнах. Агуст нервно пошутил, что Бомгю тоже можно было сравнить с трупом: сине-фиолетовые паутины разводов на руках и синяки были схожи с тем видом, который был у семиклассника в тот день.       Агуст щёлкает зажигалкой и затягивается далеко не сырым воздухом. Бомгю медленно переводит взгляд на дым в форме смерти. Сразу же вспоминается время, когда они с Кевином, наколовшись, блевали по сырым углам какого-то сомнительного клуба во втором часу ночи, а те, что постарше, выдыхали дым в лицо, били по щекам и смеялись, словно видели перед собой цирковое представление, а не наркотическое отравление. Бомгю зажмуривается, отвлекаясь на дрожание в груди.       Сэм укрылся одеялом по самую макушку и считает овец во сне, Хан читает конспект по биологии на полу, Агуст курит на подоконнике, а Бомгю сидит на кровати и смотрит на оглушившую память тишину.       — Видишь ли, Бомгю-я, — Рэй болезненно кривит губы, собирая мысли — себя — по кусочкам и нервно щёлкая зажигалкой. — Я не могу ему помочь. Он обречён. Вероятно, умрёт. Даже если убьёт меня — умрёт, — Рэй истерично смеётся, накрыв ладонью глаза. Бомгю сглатывает — Рэй выглядит сумасшедшим. — Даже если убьёт меня — умрёт. И, знаешь, Бомгю-я, у меня нет причин молчать.       Тошнотворные слова всплывают в голове. До десяти — Рэй сказал считать, когда станет плохо. Плохо было всегда и критически. Бомгю укладывает голову на согнутые колени и смотрит, как нервно вертит в пальцах сигарету Агуст. Морщится — то ли думает, то ли вспоминает.       Бомгю тоже помнит всё: дрожь бледных рук, когда Рэй слишком близко; убедительно наигранный серьёзно-разъярённый тон, когда Рэй рядом; страх в глазах, когда Рэй хватает за горло. Агуст притворяется, что он сильный — на самом деле у него слишком много скелетов в шкафу. Даже сейчас, когда, казалось бы, мифический образ Богоматери стёрся, Юнги всё ещё оставался слишком таинственным, чтобы разоблачить его.       — У меня нет причин молчать, — повторяет Рэй отчаянным тоном, потерянным и брошенным смехом отражаясь от стен пансиона. Бомгю подходит ближе, Рэй цепляется взглядом за его пижамные штаны. — Видишь ли, Бомгю-я, — гримаса боли расползается на его лице. Гримаса-улыбка, — у меня нет причин молчать. Я слишком слаб. Я просто не могу его убить. Я не могу представить, как он захлебнётся кровью у меня на руках. Наверное, я слишком человечен, — выдыхает. Тоже болезненно. — А, может быть, слишком влюблён.       Бомгю замечает каждую деталь: то, как курит Юнги; то, как бегает его взгляд; то, как его пальцы нервно сминают пачку сигарет; то, как поджаты его губы и то, как обессиленно он вздыхает, распадаясь на атомы. Думает, как убить? Определённо. Переживает? Агуста выдаёт его поведение. И страх.       Юнги слишком сильно боится Рэя, чтобы его убить.       А Рэй слишком сильно любит Юнги, чтобы погубить его собственными руками.       Поэтому убить себя они должны самостоятельно.       — Пойду проветрюсь, — кровать скрипит. Агуст машет рукой. Даже не провожает взглядом.       Дверь хлопает. Щелкунчик догрызает последний орех. Одиннадцать часов вечера отдаются в голове сонливостью и усталостью, но Бомгю предпочитает их проигнорировать. Холод пробегает по голым щиколоткам. Бомгю ёжится — на нём только тонкая пижама. Оглядывается по сторонам и, крадучись, минует крыло С-3.       Располагается там же, где и всегда — на подоконнике, забравшись с ногами и уткнувшись виском в холодное окно. Больше не боится, что лёгкие поразит пневмония или туда залезут тараканы. Апатия рухнула на голову бетонным блоком. Бомгю вздыхает, ёжась от ветра и вспоминая, как на этом самом подоконнике Эйс залез ему под кожу.       Вздрагивает. Фантомные касания пальцев всё ещё ощущаются на тонкой коже мёрзлыми покалываниями.       Бомгю понимает, насколько это абсурдно-неправильно, и тонет в своей глупости. Ему всё кажется, что это страшный сон, и он — заложник обстоятельств. Ему невозможно отсюда выбраться, пока он не проснётся или не умрёт. Второй вариант, кстати, такое себе.       Он обнимает себя за плечи и жмурится, свыкаясь с собственной обречённостью. Прошло всего две недели из двух лет — одна песчинка свалилась вниз, под ноги, и затерялась где-то в трупах здравых мыслей. Слишком тяжело привыкнуть к тому, что запах смерти витает повсюду вперемешку с цитрусом, и Бомгю это очень, очень не нравится.       — Не замёрз тут сидеть? — Рэй ехидно даёт о себе знать, шагнув из темноты своего блока к Бомгю. Он шмыгает носом, переводя взгляд на лузера. — Чего так поздно бродишь?       Рэй выгибает бровь, но Бомгю не отвечает. В его голове слишком много мыслей, от которых почти невозможно избавиться.       — Бомгю-я, — тон вмиг становится серьёзным, что побуждает повернуть голову. Рэй теперь больше похож на наследника якудзы: холодный, мрачный, пугающий. Бомгю понимает, что Хан был чертовски прав: с Рэем опасно иметь дело. Но бежать уже поздно. — Ты из-за этого переживаешь?       Ветер ломает деревья сада.       — Не о мафиозных распрях я думал, когда приезжал сюда, — голос тихий и шелестящий. Рэю приходится подойти ближе, чтобы хоть что-то услышать. — Тем более не думал о том, что стану их участником.       Рэй хмыкает.       — Боишься? — Бомгю не отвечает. — Это нормально. Я тоже испугался бы. Ты близок к Агусту, поэтому клан Накамура обязан взять тебя под контроль. Ты уж прости.       — Так вот, что Эйс имел в виду, когда говорил о том, что я нахожусь под прицелом, — Рэй вопросительно выгибает бровь, облокачиваясь бёдрами о подоконник. Бомгю кидает на него взгляд. — Не бери в голову.       Наследник якудза ведёт плечом с задумчивой улыбкой. Бомгю следит за этим действием, но ничего не говорит.       — Не думаю, — наконец отзывается Рэй. — Наверное, он говорил о другом. Впрочем, мысль твоя в какой-то степени верная.       — Сэм с Ханом тоже?       — Тоже, — Рэй играется с зажигалкой, подбрасывая и ловя её ладонью. — Лино уже давно следит за ними. Хан вряд ли что-то выкинет, а вот Сэм достаточно умён, чтобы нас обдурить.       Бомгю вздыхает.       — Понятно.       Начинается дождь. Сначала капли медленно стучат по крыше и карнизам, а потом разбиваются о тонкие стёкла окон. Дождь залезает внутрь, пощипывая щиколотки ударами. Лес шелестит, словно пытается что-то сказать, или чихает, смахивая потревоженных птиц со своих веток.       — Не спится? — Бомгю кивает. Бессонница мучает его часто, а приступы никуда не уходят. Остаётся только мысленно думать о приближающемся конце и о чём-нибудь ещё. — Пойдём к нам.       Медленно, очень медленно, Бомгю поворачивает голову на Рэя, но тот, кажется, ничего запредельно странного в своём предложении не видит — наоборот, его это скорее забавляет, а вот Бомгю начинает нервничать, сминая пижамную ткань. Татуировка-сердечко на щеке Рэя дёргается, когда тот тянет острую ухмылку и прищуривается, склоняя голову вбок. Что-то внутри трескается, словно натянутая нитка, и почему-то вызывает приступ паники.       Бомгю выдавливает истерический смешок и, безумно вылупив глаза, смотрит на Рэя. Тот, вопреки собственным убеждениям, почему-то улыбается с корявыми мыслями в голове.       Рэй, как ветер: резкий, непредсказуемый и своевольный.       Тянет за ниточки марионеток.       Упивается чужой беспомощностью.       И продумывает каждую деталь своего слишком сложного плана.       — Что?       Уголок губ дёргается вверх. Рэй прыскает и больно хлопает ладонью по тощей ляжке. Бомгю дёргает ногой, но Накамура сжимает её слишком сильно, впиваясь пальцами в кожу.       — Ты слишком много думаешь, Бомгю-я, — он смеётся глазами — тату-сердечко подпрыгивает, имитируя сердцебиение. — Нет ничего плохого в том, чтобы тусить с лузерами — гораздо хуже точить на них ножи.       Фраза, брошенная словно невзначай, на самом деле несла за собой жуткий смысл. И Рэй вряд ли сделал это случайно. Бомгю понял уже давно: Рэй — Чимин — очень умён и очень опасен. Он ведёт себя как социопат, скрывающий собственные намерения за поставленной речью и умением убеждать. Рэй как союзник очень полезен, а вот иметь его в качестве врага — жить в постоянном ожидании приближающейся смерти. Бомгю видит по чужим глазам: он понял всё правильно.       Рэй прожигает взглядом и усмехается. Между ними опять раскрывается ящик с секретами: Рэй складирует по порядку, начиная от тех, что не так важны, и заканчивая его собственными слабостями и компроматом. Рэй знает многое, слишком многое, и Бомгю не хочет знать, что он может сделать с этой информацией в случае, если Бомгю сорвётся с цепи и попытается перегрызть своему хозяину горло.       Рэй, кажется, опаснее даже Эйса — и это ни капли не успокаивает.       Вот только что ему на самом деле нужно?       — Не ломайся. В твоём случае лучше довериться Эйсу, чем продолжать плеваться желчью в его сторону. Если ты думаешь, что это его не задевает, то очень сильно ошибаешься, — Бомгю перевёл взгляд с собственного колена на продолжающего буравить его взглядом лузера. Рэй в неоднозначном порыве хрустнул шеей, сползая ладонью к худому колену Бомгю. — Ты, если честно, отличаешься от всех первогодок, переведённых сюда, — Рэй очерчивает взглядом тело в одной тонкой пижаме и улыбается собственным мыслям. — Во всех смыслах.       Бомгю возмущённо спихивает с ноги чужую руку и, смутившись, сползает с подоконника. Слова Рэя заставляют щёки покрыться липким румянцем — и это вызывает неудержимый издевающийся смех.       — Не будь таким неженкой, Бомгю-я, — Рэй, опираясь локтями о подоконник, поворачивает голову в его сторону. Бомгю гулко сглатывает, подавляя желание стукнуть со всей дури лузера по башке. — Поверь мне, так или иначе тебя здесь кто-нибудь скоро выебет.       По пустому коридору эхом расходится звук глухой пощёчины — и, к счастью, кукушка не издаёт ни звука.       Рэй ошеломлённо давит смешок, даже не дрогнув, а Бомгю сжимает кулаки. Рэй слишком резок и нетактичен, прямолинеен и груб. Он выдаёт сходу всё, о чём думает — и, вероятно, он чертовски прав. Бомгю на мгновение забывает, что таких, как Рэй, ненавидят и боятся, а потому раскалываются чуть ли не в ту же секунду. Рэй проницателен и знает практически всё о том, что происходит, но, тем не менее, Бомгю никогда не позволит издеваться над собой.       Больше.       Теперь.       Рэй медленно выпрямляется, тяжело вздыхает. Бомгю отступает от него на шаг, но лузер совершенно не двигается. Просто смотрит — тяжело, устрашающе — и молчит.       — Смело, — на его лице расползается острая улыбка, не предвещающая абсолютно ничего хорошего. Бомгю зажёвывает внутреннюю сторону щеки и пытается побороть нарастающий в груди страх. — С виду тощий, а кулаком приложил сильно.       — Что ты от меня хочешь? — наконец выдавливает из себя Бомгю. Голос дрожит — собственно, как и сердце, и все внутренности, и душа.       Рэй пожимает плечами.       — Разве плохо — пытаться сблизиться? И мы, вроде как, уже проговорили этот момент, — Рэй закидывает голову назад, не отрывая свой взгляд от сжавшейся в углу фигуры. — Теперь ты мой, — поразмыслив, добавляет: — Частично.       Бомгю выдыхает сквозь зубы.       — Ты сейчас издеваешься, да? — Бомгю надеется, что да. Потому что голова уже не выдерживает — потому что он уже сам не выдерживает.       Рэй хмыкает.       — Не люблю про такие вещи шутить, знаешь, — лузер проводит ладонью по своим волосам. Отворачивается. — Мы с Эйсом в детстве любили всё подряд делить. Игрушки, книжки, слуг. Людей. Иногда договориться не могли и дрались. Потом успокаивались и делали вещи общими. Но в твоём случае всё немного… по-другому.       — Ты… — начиная со слов про детство и заканчивая речью о Бомгю — всё порождало в и так воспалённом мозгу сотни вопросов и идей, как получить на них ответ. Потому что Рэй ни за что не расскажет. Что значит — любили делить всё с детства? — Ты его с детства знаешь?       — Я предвидел этот вопрос, — лузер улыбается и выпрямляется. — Да, с детства. Не-а, — отрезает Рэй прежде, чем Бомгю успевает сказать хоть слово. — Даже не спрашивай, я всё равно не расскажу. Если так интересно — сам у него спроси, думаю, он удивится инициативе.       Бомгю трёт виски. Рэй хитёр и очевидно чего-то добивается, но Бомгю слишком тяжело понять, что у наследника якудза на уме. Он улыбается с мутной плёнкой во взгляде, словно наслаждаясь чужими попытками выявить смысловую связь между его действиями и словами. Между тем, что происходит, и лузерами. И это тяжело — пазл не складывается, а в голове зияет дыра непонимания и безысходности.       — Предложение всё ещё актуально, к слову. У нас намечается игра в «правду или действие», так что это твой шанс.       Бомгю косо смотрит на лузера, выдыхая через рот и пытаясь собраться с мыслями. Он слишком сильно ненавидит себя в этот момент — отчаянный и загнанный в угол, он уже не способен делать правильные решения. Рэй давит психологически, манипулирует и угрожает даже взглядом — и для психически нестабильного Бомгю это слишком тяжело. Вспоминается упаковка белого вещества в чемодане — сейчас хочется запихать её себе в нос как никогда. Чтобы сорвало крышу. Чтобы, сделав решение, о нём не пожалеть. Чтобы больше не искать призрачной защиты и не хотеть оказаться в блоке С-3.       Чтобы что?..       …       Он уже, вероятно, сошёл с ума.       Определённо.       — Если Агуст узнает? — он пытается выстроить последний путь отступления, но всё с крахом рушится, когда:       — Агуст уже давно видит десятый сон, Бомгю-я. Поверь мне.       С чего вдруг такая уверенность, Бомгю спрашивать не решается. Рэй мягко скользит по его тощей руке и крепко сжимает израненное предплечье. Бомгю следит за чужой ладонью уставшим взглядом и не сопротивляется, собственно, уже ничему.       Лузер тащит его за собой в логово Эйса и его подручных псов. Тревога, не спадающая с самой первой их встречи, лишь усиливается, сжимая горло и заставляя больное сердце распадаться на молекулы. Бомгю почему-то вспоминает свой первый день в этом Богом забытом месте и проклинает себя — за то, что не сбежал вместе с Кевином, и позволил всему этому произойти.       Он наступал себе на горло, отчаянно обещая, что больше ни за что не приблизится к Эйсу или к кому-то из лузеров. А теперь на него смотреть смешно: куда делись былая уверенность и из ушей текущая ненависть к человеку, который с самого первого дня пробудил в его груди нечто страшное? Это было неправильно, иррационально. Глупо и необъяснимо. Бомгю, очевидно, уже давно потерял здравый рассудок и теперь идёт на поводу у своего собственного второго «я», которое он так усердно старался скрывать. Его тошнит от самого себя, и осознание происходящего завязывается в тугой узел абсурда. Абсурд. Всё, что происходит, — это не стечение обстоятельств или дозволение расправляться с собой как душе угодно, это самый настоящий абсурд.       Бомгю устал вдалбливать себе в голову, что он должен ненавидеть Эйса.       Вот только почему?       Потому что он стриггерил давнюю травму и распорол едва зажившие швы на истерзанной душе? Забрался под кожу холодным дыханием и спровоцировал землетрясение где-то в районе грудной клетки? Поселился в голове, заставляя из раза в раз вспоминать фантомные касания?       Эйс был никем — безликим и безымянным призраком, галлюцинацией больного сознания, немой тенью в беспорядочном потоке тревожных мыслей.       Эйс был недотлевшим окурком, растаявшим на ладони снегом, растворившимся в дожде сигаретном дыме.       Эйс был главным наблюдателем его жизни — и это, наверное, единственное, что делает его призрачное присутствие более ощутимым.       Страх заползает под воротник, мечется из стороны в сторону. Предчувствие чего-то страшно-неправильного и, возможно, слишком опасного, забегает в грудную клетку по мере приближения к комнате. Той самой. За которой, вероятно, спит первородное зло.       Рэй ничего не говорит — и Бомгю этому рад. Он поддался своей слабости, оказавшись загнанным в угол и схваченным монстром в обличии человека. Призраки не успели ничего сделать — не смогли. Они, наверное, тоже боялись Рэя, раз поисчезали в стенах вместе с остатками собственного достоинства Бомгю. И что ему теперь делать?       Жить, надеясь на скорое удушение — в одичалом страхе и желании как можно скорее накинуть петлю на тонкую шею.       — Там Эйс, Бин, Луз, Лино, Ви и, может, заглянут Кай с Феликсом и Аку. Тебе бы, к слову, обозваться тоже, — мурчит Рэй. Бомгю едва не закатывает глаза, напряжённо выпрямляя спину и буравя взглядом табличку с высеченными… кличками. Оригинально. — Например, Трусишка, как тебе?       — Захлопни рот, Рэй, иначе — клянусь — я вышибу тебе все зубы, — прекрасно зная, что Рэй скорее пристрелит его первым. Говорить это вслух не было нужным — они оба всё и так прекрасно понимали.       — Дело твоё.       И открывает дверь.       У Бомгю вмиг рушится земля под ногами, а сердце летит следом. В глазах, кажется, темнеет, а дышать становится труднее — и именно тогда приходит осознание абсурда, неправильности происходящего и безумия, которое он, Бомгю, творит собственными действиями. Фраза «нужно держаться от него подальше» растворяется в кипятке сразу после того, как Эйс, сидящий на подоконнике, медленно поворачивает голову.       И Бомгю готов поклясться, что снова чувствует его мёртвое дыхание на своих губах.       — Сюрприз, — выдаёт Рэй, когда озадаченные Лино и Бин распахивают рты.       — Придурок, ты нахуя его спиздил? — сдвинув брови к переносице, непонимающе выпаливает Лино, случайным движением руки задев карточный домик. Тот трагично рушится и разлетается в разные стороны — Бин с грустным вздохом наблюдает за печальным финалом сооружения, которое они с осторожностью собирали последний час.       — А я его не спиздил, он сам со мной пошёл, — буднично выдаёт Рэй и, подтолкнув Бомгю, сам проходит вглубь комнаты. Валится рядом с Лино, вальяжно закинув правую руку на кровать, за спину лузеру, и оборачивается к Эйсу: — Сидел один на подоконнике, дрожал, вот я и подумал, а почему…       — Ты всю жизнь был идиотом, — бесцветно выдыхает Эйс, уже не смотря ни на кого из них — лидер лузеров отвернулся сразу же, как только они зашли внутрь. Но Бомгю уловил: удивление, промелькнувшее в глазах на какое-то мгновение, и странную эмоцию, которую так и не удалось распознать. — Тебя даже пуля в лоб не исправит.       — А что в этом плохого? — пожимает плечами Рэй. — Мамочка Юнги после своих снотворных кое-как с постели поднимается, думаешь он заметит, что Бомгю тусуется у нас? Сэму похуй, а Хан всё равно ничего не расскажет.       — Хан твой — тип мутный, — басит кто-то из правого угла. Бомгю, всё ещё растерянно стоящий посреди комнаты, не сразу замечает лузера крупного телосложения, примостившегося на ящике для обуви. Его чёрные кудри спадают на совершенное лицо, затемняя острые черты лица и чёрный взгляд из-под полуприкрытых век. Лузер замечает на себе осторожную пару глаз и дёргает уголком губ в полуулыбке. — Расслабься, птичка. Принадлежность к бунтарям ещё не делает нас плохими людьми, и ты в курсе.       Бин хлопает по месту рядом с собой, приглашая сесть. Выбора нет — потому что стоять в центре комнаты и ловить на себе периодические цепкие взгляды пяти из шести лузеров не было особо хорошим занятием. Бин единственный, кто изначально располагал к себе: от него Бомгю не ощущает такой опасности, как от тех же безумного Рэя и апатичного Эйса. Игральные карты уже давно сложены в аккуратную стопку бережливым Лино, теперь так же аккуратно раздающего карты на троих.       — Последняя, окей? Обещаю, Бин-а, я заставлю тебя пойти с ней на свиданку, — хитро тычет пальцем в грудь Бина Лино, на что правая рука лузеров шипит и отмахивается.       — Ты хули до него доебался, когда у Минджи парень есть? — раздражённо кинул Рэй, по привычке играясь со старой зажигалкой. — Думаешь, она вообще захочет встречаться с типом, которого предки вместе с братом отправили в этот пансион гнить?       Лино пожимает плечами.       — В интернете херни понапишут, — Лино раскрывает веер из сплошного мусора — и раздражённо цокает, — больше не буду карты мешать.       Бомгю неловко хрустит шеей и жуёт нижнюю губу.       Его второе «я» бессознательно уже душит, бешено вцепившись в горло, и пытается призвать к адекватности. Которой, впрочем, уже давно нет. Бин и Лино пытаются не проиграть друг другу свои желания, Рэй с интересом следит за процессом. Эйс — всё так же апатичен, холоден и призрачен, словно мартовский мороз, достигающий самих ключиц. Бомгю ведёт плечом — то ли от прохлады, то ли нервно — и цепляется взглядом за сжатые губы Эйса, мнущие дотлевающую сигарету. В какой-то момент абсурд достигает своего апогея — и Бомгю уже думает о том, какими горькими во время поцелуя они будут.       Страх заползает в грудную клетку, и тревога прорывает дамбу. Всё, о чём он клялся не заикаться и в жизни не думать, всплывает наружу. Подсознание, с которым он боролся на протяжении стольких дней, констатирует очевидный факт, от которого, наверное, Бомгю сойдёт с ума, в крайнем случае — отрежет себе язык, чтобы ни за что на свете не произносить слова, застрявшие в сердечных желудочках. Атлант роняет небеса на его голову, когда Бомгю, по-прежнему разглядывающий трещинки на чужих губах, неосторожно переводит взгляд выше — и распадается на мириады осколков. Кажется, призраки пансиона давят на его грудь и что-то ломается; электрические разряды пробегают по всему телу, заставляя вздрогнуть, и сил хватает, чтобы тяжело сглотнуть, чтобы отвести глаза — нет.       Они, наверное, слишком долго смотрят друг на друга — и это чересчур тривиально, как в дурацких любовных фильмах и романах. Но сейчас Бомгю понимает, почему сердце было готово выскочить, лишь столкнувшись с биением чужого — и дыхание прервалось на одной фразе, граничащей с безумием — и, к счастью, на этом повествование завершилось, превратившись в кусок смятой в порыве агрессии бумаги. Он слишком слаб, чтобы это признать, и ещё он слишком трус, чтобы с этим смириться — поэтому он просто молчит. Прожигает взглядом в ответ.       Напряжение, повисшее между ними, кажется, совершенно не затрагивает никого из остальных — и только Рэй замечает, хитро подняв уголок рта, что механизм пришёл в движение и, наверное, все они скоро умрут. Если у Бомгю будут силы, а Эйс не будет слишком жесток.       В какой-то момент призраки шепчут о побеге: «не связывайся с ним, смерть».       Границы моральных норм стираются, стоит вспомнить о пакете героина и о желании его вдохнуть прямо сейчас. Под действием эйфории он, вероятно, перестанет думать о том, скольких уже успел соблазнить Эйс, и сгниёт где-нибудь в саду пансиона, так лирично растворяющимся в предрассветном тумане — как и его душа, наверное. Бомгю снова боится потерять сознание, оцепенев и задышав слишком громко, и лишь Бин выводит из ловушки чёрных глаз, в которую Бомгю опрометчиво попал, лишь столкнувшись с ними впервые.       Видимо, это было его самой страшной ошибкой: не умереть в тот раз.       Потому что сейчас он хочет оказаться мёртвым как никогда прежде.       Интересно, что скажет его мать, когда они встретятся на том свете?       …       Если, конечно, Бомгю не останется неприкаянным призраком, повиснувший, как тот младшеклассник, на старом клёне.       — Ты в норме? — лузер толкает его локтем, призывая отлипнуть от Эйса, который, может быть, смотрел в ответ только в больном сознании Бомгю. Потому что, когда реальность падает ему на голову, Эйса в комнате уже нет.       — Завис немного, — моргает, растерявшись, и поворачивает голову на тихий визг. — Кто выиграл?       Бин довольно расплывается в улыбке.       — Стрит-флеш, — Лино психует — берётся за голову и дерёт малиновые волосы с чёрными корнями. Бин складывает руки на груди, довольный собой, и подсознательно радуется тому, что встреча с бывшей ему не предстоит — пока что. — В этот раз моя очередь отыгрываться на тебе, хён.       — Да иди ты на хуй, — шипит лузер, нервно дёргая запутавшиеся волосы. Панику, накрывшую его с головой, можно ощутить в воздухе. — Только давай без всякой ху…       — Помирись с Сэмом.       Бомгю дёргает бровью. Лино, выпучив глаза и по-прежнему держась за волосы, распахивает рот.       — Чего, блять?       — Ты много хуйни натворил после того, как старшие разнесли слух о ваших отношениях, — Бин ведёт плечом. — Окей, может, он и был в тебя влюблён, но общались вы вполне сносно. Что пошло не так после этого? Я вот всё никак понять не могу.       Лино только подался вперёд, чтобы возразить, но Эйс оказался быстрее — выйдя из ванной в чёрной пижаме, он сразу же огорошивает, наверное, очевидным для всех, кроме Лино, фактом.       — Жертва внутренней гомофобии.       Лино стреляет в него взглядом. Злым таким и неправильным. Практически обиженным. И молчит, словно его убили. Бомгю признаётся сам себе: он следит, как медленно Эйс в чёрной пижаме, лениво разлохмативший волосы, точно так же лениво возвращается на подоконник. И закуривает. Опять.       Бомгю интересно: сколько раз в день Эйс курит?       Какая у него любимая марка сигарет. Почему он начал курить. И для чего вообще это делает.       Бомгю внезапно становится интересно всё, что связано с Эйсом.       И это отвратительно пугает, раздирая кожу и пробиваясь сквозь сломанные черепа.       — Бомгю, хочешь? — услужливо интересуется Бин. Лино куда-то исчез — в душ, наверное. Или к себе. Правда Бомгю не слышал, как скрипнула дверь. Да и чёрт с ней. Он взглянул на предложенную стопку, чуть склонил голову и подумал, что хочет, но не карты.       Бомгю отрицательно качает головой и поднимается, почему-то заставляя напрячься — себя в первую очередь. Он тоже в длинной бордовой пижаме, тоже страдающий от бессонницы и тоже взлохмаченный, будто выпавший из гнезда птенец; но смелости в нём, однако, куда больше, чем в обычном птенце-неваляшке. Лузеры его игнорируют, тасуя карты и ругаясь между собой, и Бомгю думает, что так даже лучше, когда за ним не наблюдают. Так даже лучше: когда ты, казалось бы, здесь, но в то же время для других ты — лужа под рваной подошвой. Таким Бомгю ощущает себя уже… достаточно времени, впрочем.       Он поднимается, напряжённый, и с таким же напряжением перешагивает через Бина и разложенные вокруг карты. На мгновение ловит на себе заинтересованный взгляд-улыбку Рэя, но предпочитает ничего с ним не делать. Просто подходит к окну, опирается на подоконник бёдрами и впервые не чувствует дрожь в коленных чашечках. И чувствует, что Эйс смотрит тоже — поэтому с некоторым сомнением (скорее внутренним, чем очевидным) поворачивает голову. Снова встречаясь с глазами, которые, наверное, сожрали бы его душу, если бы могли.       Скорее всего, в Раю для него нет места, поэтому он продолжит утопать в болоте ненависти, закомплексованности и отчаяния до тех пор, пока не упадёт на само социальное дно.       — Не поделишься? — хоть и с дрожью в голосе, но держит себя уверенно: наверное, потому что перестал бояться в какой-то момент. Или в какой-то момент ему стало просто всё равно. Эйс медленно ведёт плечами и приподнимает бровь, по-прежнему зажимая сигарету пальцами возле губ.       — Во-о-оу, — тянет Рэй с привычной насмешкой. Прострели ему мозг — ничего не изменится. — Малыш Бо пробовал курить?       — Я и вещи похуже пробовал, — усмехается в ответ. — Веришь? Могу дать номерок Кевина, мы с ним один заблёванный угол делили.       Рэй хмыкает и подпирает голову рукой. Ничего не отвечает больше. Бомгю интересуется снова:       — Ну так что? Мои отец уже давно выкинул, а новые я купить не успел.       Эйс ещё раз очерчивает его худощавую фигуру взглядом и задерживает взгляд на лице. Когда он внезапно подаётся вперёд — как тогда, вспоминает Бомгю — и выдыхает дым в раскрытое окно, после чего свою едва начатую сигарету пихает в чужие губы, сразу же отстраняясь, у Бомгю внизу живота бабочки сжигают на костре ведьм.       — Курить вредно.

ʟօ$ɛʀ