ПроХвосты

Поначалу все были против, чтобы Мицки учился в Конохе — наги и сами по себе слишком своевольные создания, а этот ещё и сын Орочимару. Что можно ждать от сына самого сильного и… своенравного змея, который никому не подчиняется? Ничего хорошего — там независимость умножается в два раза, если не в три. Но, постепенно к нему привыкли. Он был тихим, спокойным и умным. Приказы нарушал не чаще других шиноби, и по-человечески его можно было понять, потому наказания были не такие уж и страшные. Так что к странному существу привыкли — не доставляет хлопот ну и ладно. Хотя из-за его отца старшее поколение подозревало в нехорошем. Мицки на это улыбался так, что было чётко ясно, какого он невысокого мнения об умах стариков. Советники и часть старших шиноби скрипели зубами, но бесполезно — змей прекрасно знал себе цену и не опускался до их уровня жалкой грызни. А с разрешением от Хокаге жить в Конохе тронуть его не могли, так что просто продолжалась тихая, холодная война. Однако это немного утихло, когда все увидели как отчаянно наг всегда спасал младшего Узумаки. Да и всегда помогал другим товарищам. Что-то предъявить ему не могли и молчали. Мицки не волновала ситуация. Он был здесь ради своего удовольствия, интереса. Ради Боруто. Потому на других внимание на обращал. А Боруто… Ему Мицки понравился сразу. Человек со змеиным хвостом в принципе не может не привлекать внимание. Но было ещё и другое — наг был необычным и очень красивым. Только одни огромные, светящиеся золотом глаза стоили многого. Мицки притягивал к себе взгляд утонченностью, изящной красотой, загадочным образом. И ещё было что-то внутреннее, что так манило разгадать загадку в его мягкой, лёгкой улыбке. С Мицки было очень спокойно и хорошо. Узумаки практически сразу к нему привязался и уже не представлял, что они когда-то разойдутся. Они оба были рады, когда их распределили в одну команду, и даже негодующая Учиха не мешала. Парни были довольны, что будут вместе, и постепенно их связь всё больше крепла. Это было особенным. И в конце концов переросло в крепкую, трепетную любовь. Они были счастливы вместе — в своём тихом, волшебном мире на двоих, где пальцы и сердца были прочно переплетены. Но потом их заметили целующимися. Такого скандала в деревне не было, наверное, несколько десятилетий. На Мицки обозлились, им чуть ли не плевали в след, но Боруто держал его за руку. Не отпускал. Он любил нага и не собирался отступать от их счастья. Ссоры и разговоры с семьёй были долгими, тяжёлыми, настолько, что Боруто просто перестал приходить домой — остался в квартире Мицки. Мама… она довольно быстро сдалась, поверила, что они действительно любят друг друга, а вот отец ещё долго был против. Единственное, что его останавливало от действий, это обещание Боруто совсем уйти из деревни, если тот попытается разлучить его с нагом. Боруто мог многое спустить отцу — вечную работу, задержки и пустые обещания — но разрушить своё счастье никогда не позволит. Потому смотрел на него убийственно, чётко давая понять: что не пожалеет сил и серьёзно ему вмажет, порвёт все связи, если Хокаге не успокоится. И, в конце концов, старший Узумаки тоже успокоился. Как и говорила его жена — главное мальчики счастливы. Наруто тяжело вздыхал, но, в конечном итоге, всё же согласился, да и не хотел ещё больше портить отношения с сыном. Потому только молчал, когда советники попрекали, что он позволяет такие отношения, не запрещает и не выгоняет «проклятого змея» из деревни. Они буквально требовали запретить их отношения. Наруто только вздыхал и думал, что, вероятно, будь это простой парень, то шуму было бы не так много. Боруто и Мицки держались за руки. Смотрели друг на друга словно на весь мир. Узумаки показательно ходил только с ним и рычал на всех, кто хоть косой взгляд бросал на змея. Но становился совершенно шёлковым, когда наг мягко улыбался ему. Наруто сомневался, что кто-то и что-то их разлучит. А потом они вернулись из Звука супругами. Боруто знал, что в Конохе им просто не позволят этого сделать, и дело даже не в том, что они парни, потому они и попросили Орочимару. Так как Мицки был родом из Отогакуре и был сыном лорда страны, старший наг мог это сделать. Так что с выходных они вернулись уже супругами. Семья Узумаки была в шоке, так как жениться всё же слишком рано, но… они ничего не говорили. В отличие от остальных. На Мицки обозлились ещё больше, хоть никаких действий и не предпринимали, но слова бывают ещё хуже. Только их это не заботило — они держались за руки и противостояли всему этому. Назло всем и всему они были счастливы и продолжали всё больше и сильнее любить друг друга. Что бы им не говорили они оставались счастливы. Всегда вместе, всегда друг для друга: опора и покой. Они много через что прошли, оставаясь вместе — много опасностей, тяжёлых моментов на миссиях, предательство и даже почти смерть из-за этого. На их судьбы выпало много опасностей и испытаний, между которыми шёпот за спинами и грязные намёки в лицо были пустыми звуками. Были ужасные моменты, но они были вместе. Всегда понимали друг друга и всегда, в итоге, возвращались в свой дом, разделяли боль и поднимали друг друга из тьмы и слабости. Что бы не происходило вокруг — они были вдвоём и спасали себя своей любовью. Много лет держались за руки, делили сердца. Неизменно все эти года они возвращались в свой дом, погружались в тихое счастье и залечивали раны, трепетно целуя и обнимая. На какое-то время шёпот утих, и они полностью погрузились в любовь. Но постепенно с годами становилось всё хуже. Если упрёки они ещё выдерживали, то когда к тридцати годам им стали говорить о детях, Боруто стало это злить. Он не понимал, как вообще можно лезть в чью-то жизнь, тем более так. Это было сугубо их личное дело, и в конце концов, они ещё не думали о детях и не собирались в ближайшее время. Но все вокруг только об этом и говорили. Узумаки злился. Он просто не понимал, почему их этим попрекают, как вообще смеют. Его это ломало. Как будто он должен возродить клан. Как будто даже будь кто-то из них девушкой, то они были бы обязаны родить уйму детей в угоду совершенно чужим людям. Ради какого-то пространного «клана», от которого осталось только имя. Да, даже Химавари со своим женихом не обязаны ничего возрождать. Боруто был в ярости от этого. Однако с годами он перенял от Мицки колкий язык и отвечал на упрёки так же болезненно, унижая словами. Но змей его успокаивал, и вскоре Узумаки стал ограничиваться только холодным — «это не твоё дело» — на намёки, а потом и вовсе игнорировал. Они ведь были друг у друга, и они счастливы — разве кто-то другой имеет значение? Нет. Только медленно, по крошечной капле, вода разрушает горы. Время ломало Боруто. Ломали эти упрёки, шепотки. Он пытался не слушать, но постепенно это копилось, сжималось и разрушало его изнутри. Мицки пытался быть спокойным ласковым, сглаживал конфликты, что выплескивались из-за этого давления. Узумаки даже успокаивался, но потом это снова начинало разъедать его, как плесень, яд. Собиралось внутри тёмными, тяжёлыми мыслями. В итоге, Боруто совсем устал от этого. Настолько, что даже ушёл спать в гостиную, оставив потерянного Мицки в пустой, одинокой спальне. Наг растерянно сидел на кровати в темноте, собрав хвост кольцами и обнимая себя за плечи — боль, холод, растерянность противно ворочались в его груди. Однако он давал любимому время подумать. Только ничего не менялось — всю неделю муж спал на диване и не общался с ним, лишь когда нужно было выходить на улицы, он позволял держаться за его локоть. Будто как всегда, будто ничего не происходит. А потом Боруто окончательно сломался — тьма сожрала его. Под всем этим прессом его любовь задохнулась, исчезла, и он сказал, что хочет развод. У Мицки тарелки выпали из рук, разлетелись осколками, а он… осел на пол, словно ему сердце вырвали. Он не мог поверить в услышанное, не мог осознать. Однако Узумаки был уверен в этом решении, и никакие слова не помогли Мицки, как бы он не старался подавить панику и сказать хоть что-то, отговорить от этого. — Прости. — Боруто не смотрел на него и, взяв за запястья, отодвинул от себя ослабевшие руки змея. — Там срок в месяц, верно? Значит тогда пойдём к Орочимару. Он оставил нага на полу кухни и ушёл. Совсем из дома. Мицки била дрожь и паника, он рыдал свернувшись кольцами прямо там, на осколках, поцарапав руки и порвав ткань домашнего кимоно. Он долго плакал там и лишь к вечеру смог успокоиться, и привести себя в порядок. Только всё ещё била дрожь, а когда уже в темноте вернулся Боруто, то он не поднимался в спальню. Змей, совсем изнервничавшись, тихо спустился по лестнице, с опаской идя на звуки. Узумаки разбирал себе диван в гостиной и слушал телевизор. Он не собирался приходить. Мицки застыл. Нерешительно замер, скованный болью и слезами, что снова потекли из глаз. Он всхлипнул и зажал рот ладонью. Боруто заметил его и замер, но так и не обернулся — продолжил напряжённо заниматься своими делами. Наг так и не решился подойти к нему. Тихо, покачиваясь и закрывая рот руками, уполз в пустую спальню. Уже там он упал на двухместную кровать, что сейчас была совсем пустой, ужасающей, и заскулил в подушку. Он не понимал, что делать. Первый раз не знал. Мицки был потерян и раздавлен. Уничтожен. Хотя всё же отключился той ночью, ухнув в вязкий, противный бред. И легче не стало ни на грамм. Только утром, проснувшись в холодной кровати, он понял, что ему нужно попытаться это исправить. Иначе он умрёт от разбитого сердца гораздо раньше, чем они разведутся. От этих мыслей снова заболели глаза, но он заставил себя собраться. Привёл себя в порядок в ванне, надел новое кимоно и и осторожно спустился на первый этаж. Однако ничего не получилось — из-за истерики ночью он поздно уснул и поздно же проснулся, и когда спустился — Боруто уже не было дома. Паника чуть снова не накрыла нага, он пошатнулся, но вцепился в стену и устоял. А позже всё же взял себя в руки и занялся домом, ожидая, когда любимый вернётся. Боруто пришёл уже когда стемнело. Мицки встречал его, только не подходил, как всегда с поцелуями, а стоял в сторонке, немного нервно улыбаясь. Он ждал момента, когда сможет заговорить с мужем, когда тот подпустит его к себе, согласится. Но этого не произошло. Когда Узумаки разделся он так и не посмотрел на змея, только подошёл ближе. Мицки еле сдержал порыв вцепиться в него, прижав руки к груди. Сердце нехорошо, нервно билось. — Не старайся, Мицки. Я не передумаю. Я устал от этого, не нужно пытаться. Прости. — На змея он даже не смотрел. Только голос был действительно уставшим. Грустным. Боруто прошёл мимо и закрылся в гостевой комнате. Наг просто застыл на месте, глядя в никуда и беззвучно плача. Словно немая статуя скорби и разбитого сердца. Боли. Плачущий ангел. Только через несколько часов, когда слёзы уже точно закончились, и стянули кожу плёнкой, он вдруг очнулся, и, шатаясь, пополз в спальню, и упал в холодную кровать. Хотелось… кричать, умолять Боруто, позвать его, и прекратить эту боль, что холодом вымораживала его нутро. Но… обычно в его словах не приходилось сомневаться. И если Боруто не смотрит в глаза… Не смотрит на него — или врёт или… Не хочет видеть, как слова убьют Мицки. И, что-то нагу подсказывало — это второй вариант. Сердце сжало болью, и он скрутился на кровати потерянной, умирающей змеёй. Боруто был очень жаль. Он не хотел ранить нага — тот и правда не заслуживает боли. После стольких лет любви и заботы. Но, по-другому Узумаки уже просто не мог. И он не хотел врать, мучаться с ним и мучать этим его. Потому говорил так холодно, не приближался — хотел быстрее это закончить, чтобы Мицки не мучался, а скорее ушёл к своей семье, где его поддержат. Но всё же он чувствовал себя невероятно гадко из-за этого, практически ненавидел, зная, что наг сейчас плачет. Умирает. «Так будет лучше» — совершенно его не успокаивало. Он лишь больше ощущал себя ублюдком. Только покончить с этим нужно, потому он ушёл из дома рано. Вот только когда пришёл, Мицки всё так же был в комнате. И на следующий день. Три дня змей провёл в спальне, вероятно, даже не шевелясь. Лишь слабое движение его чакры, убеждало Боруто, что змей живой. Физически — поправлял он себя, чувствуя и своё умершее сердце. На четвёртый день Мицки ожил. Когда Боруто проснулся, того уже не было дома. Видимо, как всегда проснулся рано, и, не имея возможности обнимать Узумаки, ушёл. Вернулся змей поздно — так же тихо как и уходил, и, когда уже Боруто практически спал. Так продолжалось дальше — он исчезал и появлялся в доме тихо, и чтобы не тревожить Узумаки. Они не пересекались. Никуда, кроме спальни наг не ходил, и когда Боруто оставался дома, то был абсолютно один. После того, как много счастья и любви было в этом доме, подобное было странным, но он напоминал себе, что это уже закончилось. И забивал тишину телевизором и приставкой. Дни проходили в тишине — Мицки тихо ускользал из дома и так же тихо возвращался. Они так и не виделись. Было больно за него, но Боруто, появляясь в деревне один, впервые за столько лет ощутил себя по-другому. Никто больше не плевался и не шептался. Друзья этого, конечно, никогда не делали, и сейчас не лезли, видя, что Узумаки ходит один, но настроение было заметно. Боруто ощущал себя удивительно свободно. Будто он и правда свободен, ничем не связан. И никем. Как его ломали эти шепотки, как бесили высказывания в их с Мицки сторону, так отсутствие этого сейчас окрыляло. Он был на удивление воодушевлен. Лишь когда приходилось возвращаться домой, или он замечал кольцо на руке, тогда сердце сжималось болью и виной по Мицки. С ним они так и не виделись, и к концу месяца Боруто обвыкся с таким положением. Он ходил на миссии с другими командами, помогал кому придётся, занимался разным, гулял и болтал с друзьями, родственниками Хьюга. Он был сам по себе. Свободный. Будто какой-то новый. И ему нравилась эта лёгкость. Хоть вечерами сердце и сжималось жалостью к нагу. Но это шло как должно. Впервые за последние месяцы Узумаки чувствовал себя хорошо, дышал свободно, легко. По-новому ощущал и принимал этот мир. Он уже изменился, и ему это нравилось. К концу месяца, когда они должны были идти к Орочимару за разводом, Боруто оставил Мицки записку под дверью. Два дня до этого. Он не знал, как змей отреагировал на это, долго простояв по дверью, но тот так ничего и не сделал. Вошёл в свою спальню и упал на кровать. Боруто выдохнул и наконец-то закрыл глаза. Тоскливое сердце надеялось, что чудесный наг нашёл себе поддержку и не угаснет из-за этого всего. Только что-то его всё же подкосило. На следующий день он так и не вышел из спальни. Боруто прислушивался к чакре и понимал — змей не двигается. Только сама чакра медленно, неохотно двигается по каналам. Змей был разбит. Узумаки было очень жаль его, если бы он мог — избавил его от боли, сделал всё быстро. Но лучше так, чем тянуть до последнего и ждать: когда они оба погрязнут в тоске и боли, сжирая друг друга своим существованием. Пусть и больно, пусть жалко, но этот вариант лучше. Однако что-то в чакре змея насторожило его. Что-то было не так. Впрочем… будь это что-то серьёзное, Орочимару достал бы его откуда угодно, значит это из-за происходящего. Сердце Боруто снова сжалось виной — настолько сильно он ранил нага, что тому так плохо… Когда они дойдут к саннину, он расскажет об этом, и оставит Мицки там — всё же не хотелось, чтобы со змеем что-то случилось. Боруто выдохнул и вышел из дома. Вечером, когда уже было темно, Мицки по-прежнему не шевелился в спальне. Так и лежал. Боруто уже успел отужинать, вдоволь насмотреться телевизора, уже и совсем стемнело. Он нёс тарелку в раковину на кухне, когда Мицки наконец-то зашевелился. Двери спальни открылись, и он стал спускаться по лестнице вниз. Правда, когда Боруто прошёл мимо неё наг упал. Скатился с половины лестницы и шлёпнулся на пол. Только руки выставить перед собой всё же успел. А потом засмеялся. Узумаки замер, вслушиваясь в эти ненормально весёлые, слегка истерические звуки. Змей сидел на полу и хохотал так, будто ему рассказали самую смешную шутку, и весь его покой улетучился. Боруто закрыл глаза и понял, что это было с чакрой, что происходит сейчас. Пить Мицки никогда не любил, мало того, что вкус ему не нравился, так ещё и напиться он толком не мог. А вот смешать некоторые свои запасы таблеток, чтобы получить что-то вроде наркотика… Мицки был просто под кайфом и потому сейчас смеялся. Наг был обдолбан и совершенно не в себе. Боруто стало немного гадко… из-за того, что Мицки скатился до такого состояния. Он таки донёс посуду к умывальнику и тяжело опёрся на него, вздыхая. Это было весело, когда Боруто напивался, Мицки глотал несколько таблеток, и они оба были весёлыми, развлекались и шалили. Но тогда змей не был таким… отбитым. Тогда было весело, а сейчас это гадким ощущением выворачивало мысли. Жалостью. Это ведь из-за Боруто Мицки докатился до того, чтобы обдолбаться наркотиками до беспамятства. И было жутко стыдно и за эту вину, и за самого змея. Он уже хотел поднять его с пола и отнести в спальню, чтобы Мицки там отлежался, но не успел. Наг в любом состоянии двигался бесшумно — змеиные гены не отнять. Вот и сейчас, Узумаки и не заметил, когда тот подполз. Только ощутил, как Мицки обнял его за торс и прижался щекой к спине. Боруто напряжённо замер. — Я тебя так люблю… — Тихо выдохнул змей. Будто совсем трезво. — Так люблю. С самого начала… — Он крепче стиснул объятия и вжался в спину сильнее. Боруто опалило жаром — как и всегда после наркотиков змей был очень горячим, словно в лихорадке. А потом сердце сжало болью, тоской. Мицки заговорил. О них. Он говорил про всё, начиная с первой встречи, с лёгкого интереса, он говорил про их любовь. Как они держались за руки, неловко впервые целовались, спрятавшись в грязном переулке, как тихо сбегали на свидания. Он говорил, как любовь заполняла его сердце, как ему было тепло от улыбки Боруто, от его любви. Как змей согревался и видел в нём свет. Солнце. Он говорил о всей той любви, что была между ними, горела ярким, ровным светом. Боруто слушал, замерев, и по лицу текли слёзы. Мицки говорил и говорил, а он никак не мог понять — как мог забыть всё это? Как мог забыть их любовь, счастье? Как он сломался… Сломался и отвернулся, вместо того, чтобы остаться с тем, кто всегда был с ним, всегда лечил его сердце и спасал от темноты и горя. Вся эта любовь воскресла и обжигающим теплом, болью, виной сжала сердце, что Боруто задохнулся. Захлебнулся чувствами тёплого счастья. Утонул в их любви. Он плакал, футболка на спине у лица Мицки тоже была мокрой. Какой он идиот… Боруто вывернулся из его рук, сам обнял змея, крепко прижав к себе. Он вцепился в светлые волосы на затылке, прижав лицо змея к плечу. — Прости, прости… что я натворил… Прости меня, Мицки… Любимый… — Он нервно это шептал, захлёбываясь слезами, виной и одурев от вспомнившихся чувств любви. Он заполошно целовал висок и макушку, крепко прижимая нага, сгорая вместе с ним в этом тепле. Вернувшейся любви. Он целовал его и сам не понял: как сумасшедшие поцелуи переросли в страстные, как они сомкнулись губами. Не понял, когда лихорадочный жар Мицки сменился жаром желания. Они безумно цеплялись дуг за друга, сердца колотились, и разум окончательно исчезал. Боруто поднял его на руки и понёс в спальню. Мицки продолжал безумно зацеловывать и облизывать ему висок и щёку, хвост безвольно тащился по полу. Уложив нага в кровать он сразу принялся стягивать с него и с себя одежды. Ни этот месяц, ни предыдущий у них не было секса. Может даже больше… Потому желание разгоралось безумно быстро, они оба были уже возбуждены, а член Мицки уже начал вылезать из хвоста. Сдержаться Боруто был не в силах — любовь и желание просто опустошили голову. Он сразу начал тереть чешую вокруг члена и клоаки, чтобы как можно быстрее взять своего любимого. Очаровательного, волшебного, прекрасного змея. Того, кого он любил больше всего на свете. На кого бы он променял абсолютно всё и всех. И перед которым был немыслимо виноват… Они жадно целовались, размазывая слюни, Мицки до царапин цеплялся за его плечи и стонал прямо в поцелуи, всем телом подаваясь на ласку Боруто. Безумие и страсти было больше чем в первые разы. Или когда они оба были пьяными… Хотя сейчас они опьянели от чувств. Узумаки резко проник пальцами во влажный вход Мицки, и змей дёрнулся всем телом. По хвосту прошла дрожь и наг застонал — долго и громко. Как давно они этого не ощущали… Боруто двигал пальцами, расслабляя нежные, влажные стенки, ставя засосы на шеи, груди, кусая белую кожу. Наг выгибался и стонал, кончив, в тот момент, когда Боруто плотно вошёл в него. Он замер от кайфа, сжатый мышцами любимого. Это было просто невероятно. Но долго он ждать не мог и начал двигаться, ещё когда Мицки не совсем отошёл от оргазма, на что получил совершенно невменяемые стоны, сумасшедше-восхитительные. Он трахал его резко, не сдерживая страсть и кусая шею. Заново метя своего нага. Мужа. Этот секс был более крышесносный чем любой другой — пьяный или трезвый. Или первый их раз. Они были совершенно безумны и не останавливались. Просто не могли — так их захватила страсть. Свела с ума. И давно не было близости, а Мицки ещё и был под кайфом — остановиться они просто не могли. Боруто трахал его, сходя с ума от того, как хорошо стенки входа обнимали член, как он скользил, и думал, что нужно быть полным идиотом, чтобы отказаться от Мицки. Не только из-за секса, но и потому, что сердце нага было полно настоящей, тёплой и живой любви. И Боруто целовал его, выпивая эту любовь с бледных губ. Только под утро они отключились уставшие и выжатые. Но вместе. Любящие. Змей так и не отцепился от его плеч, сжимая даже в беспамятстве. Первым проснулся Мицки. Когда уже снова начинало темнеть. Сперва он никак не мог поверить, что лежит рядом с Боруто — весь этот месяц показался сном. Страшным и долгим сном. Вот только разум всё же брал верх над сердцем, и боль проходила по всему телу. Он задержал дыхание и слёзы, тихо выбрался из кровати и, подобрав кимоно, закрылся в ванне. Одевшись, он обессиленно опустился на крышку унитаза, взял с полки полотенце и прижал его к лицу, тихо, отчаянно заскулив в него. Мицки понимал, что это ничего не значит. Ничего не меняет. Когда Боруто отдохнёт, они соберут каждый свои вещи и пойдут в Отогакуре. Разведутся, и Мицки навсегда останется живым мертвецом в подземельях отца. Это осознание болью выворачивало каждую клеточку, даже больше, чем болел вход и член от такого несдержанного, грубого секса. То, что он останется один, жгло немилосердным огнём, перебивая ощущения тела — болючие укусы и натёртое нутро. Он тихо рыдал в полотенце, стараясь не разбудить Боруто, чтобы не встречаться с ним. И умирал от боли. От любви… Мицки не знал, сколько прошло времени, но он обессилел от рыданий, и слёзы кончились. В ванную тихо вошёл Боруто и присел перед ним, положив ладонь на изгиб хвоста. — Прости… Я сломался, думал, что разлюбил. Что нужно уйти и так будет легче. Я не знаю, просто не знаю, как забыл всю нашу любовь. Я так виноват… сделаю всё, лишь бы ты меня простил. Я люблю тебя. Люблю больше всего на свете и не могу разойтись. Прости меня. — Мицки зарыдал бы, но слёз не было, только внутри что-то оборвалось от слов мужа, и он свалился к нему в руки. Узумаки крепко его сжал. Уткнулся лицом в макушку и вдохнул полной грудью. Как раньше, когда хотел прочувствовать змея. Боруто придвинул его ближе, укладывая часть хвоста себе на ноги. — Я люблю тебя. — Снова тихо выдохнул. Только для Мицки — искренне и на ушко. Змей обнял его, подрагивающими руками. Больше он не мог среагировать из-за измотанных нервов, но внутри разгорался огонь. Свет из любви. Снова. И теперь, кажется, навсегда. — Прости меня…я идиот… Знаешь к чёрту всё, к чёрту их всех. Давай переедем к Орочимару. Будем вдвоём, навсегда. Сделаем дом, как ты хотел, в тишине. Большой и просторный. Всё, что угодно. Всё, что ты захочешь. — Только не оставляй меня… — Слабо, охрипшим голосом прошептал змей. — Никогда. Этому Мицки верил. На следующий день они всё же собрали вещи и вдвоём покинули Коноху. На шепотки и крики Боруто даже не обращал внимание. Было безразлично — ему нужно было позаботиться о своём любимом. И больше ни на что он не собирался обращать внимание, чтобы такое не повторилось. Орочимару принял их спокойно. Конечно, он знал что происходило, но верил Боруто. Потому не злился. Помогал освоиться. В Звуке, где всегда жили наги, какие-либо «нормы» отношений никого не волновали — главное: что по любви. Так что там они жили спокойно. Коноха долго бушевала, требовала вернуться, говорила про ответственность перед кланами, людьми, деревней. Но они не слушали. А потом, с годами всё стихло — до них не долетали эти шипения, да и постепенно старое поколение сменялось и главным становилось их. Друзья были рады, что они счастливы и большего не требовали. Только иногда приходить в гости. Боруто и Мицки соглашались и охотно приходили к ним, улыбаясь и радуясь за друзей — их счастьям и свершениям. Мицки и Боруто любили друг друга и теперь уже ни на какие проблемы не обращали внимание. А когда что-то всё же случалось, они выбирались из них вместе. А через десятилетия, когда им было по пятьдесят, но они оба были по-прежнему молоды, наконец-то, решили завести ребёнка. Один маленький секрет, который не знал никто — наги тоже могут выносить яйцо независимо от пола. Так что детёныш у них будет. Сестра со своей семьёй и друзья, уже давно воспитывающие своих внуков, радовались за них. Мицки с Боруто улыбались и поглаживали надувшийся живот змея.