Оставайся дотемна

1.

      Весь путь до дома Анна провела будто в прострации и смятении пережитого вечера и его диалогов и, забежав быстро к себе, она даже не сразу пожелала матери спокойной ночи, когда та зашла проведать ее перед сном. Девушка однозначно для себя могла только сказать, что игра ее забавляла до невозможного, грани реальности и выдумки стирались в ее общении с Александрой и, кажется, больше всего нравилось именно это. Щербакова могла дать себе отчет в том, что, будь она мужчиной, она бы, иначе быть не может, испытывала бы ревность к Кондратюку на мазурке, решительно бы приняла попытку победить соперника, в чем преуспела бы, конечно, но все это и вытекающее имело бы смысл лишь в том случае, будь она мужчиной. Будь она им, она бы сразу же влюбилась в юную Трусову. За ее устремленный взгляд, смущения, огненно-рыжие косы, мягкую и в то же время вызывающую улыбку. Да, это была бы любовь самая сильная и пылающая, которую на данный момент ей чувствовать не приходилось. Она беззастенчиво флиртовала, бросала едкие взгляды и веселилась, как ей позволяло положение, но все это ей удовольствия не приносило, все лишь для того, чтобы не заскучать и обсудить смешные положения. Молодые люди пытались ей угодить, признавались в не посильных по их летам чувствах и стелились пред ней красными дорожками, по которым ей совсем не трудно было бы пройтись, но где-то там на пороге она понимала, как безбожно все они были скучны в своем отсутствии силы, воли и такого же желания развлечься. Ей хотелось чего-то другого, и тут же в ее жизни появляется Александра.       Нет, это все было лишь от скуки, все эти ночные размышления, ухмылки и намеки, которых, быть может, в нашей реальности даже и не существовало. Конечно, убеждала себя Анна, она может понять, почему и за что молодой человек мог бы влюбиться в Сашу, ведь эти причины находились прямо перед ее глазами и озвучить их труда не составляло, она имела оценочный взгляд и только, однако она выбивалась из колеи все больше, еще никогда чужие слова не имели над ней такой почти сокрушительной силы, на которую требовался такой же отпор. — Она перенимает мои тактики, — размышляла вслух в кровати Анна; на дворе была глубокая ночь. — Как точно она переняла приемы, мне все сложнее. А что мне, в сущности, сложнее? Отчего же так сложно? — вопрошала она отчаянно тишине. — От того ли, как она смотрит, от того ли, как она говорит и действует на меня одним лишь присутствием в помещении, одним только легким касанием рук, от того ли, как меня саму будоражит, когда я принимаю отчаянные попытки иметь над ней воздействие? Отчего мне так хочется этого воздействия и в то же время отчего оно так пугает меня, несет в неизвестную пучину, которая, я уверена, сможет меня погубить? Я знаю ее без малого две с половиной недели, если и то есть, а она так испытывает меня, так прочно занимает место в моей голове…       Комната не давала ответов на мучившие вопросы. За окном не было ни звука, весь дом спал беспробудным сном, и только она шептала сама себе, пытаясь или поверить, или разувериться в чем-то. Ей бы высказать это кому-то, а не разговаривать с безмолвными стенами, потому в голову ей пришла мысль поехать к той, кто эти думы во многом побудил на возникновение — к Елизавете.

2.

      Анна, так и не сумевшая хоть на несколько минут погрузиться в сон, с трудом дождалась утра, чтобы тут же уехать из дома на квартиру к Туктамышевой в Петербурге. Она быстро навела утренний туалет, не особо заморачиваясь с нарядом, но сумев притом выглядеть как всегда аккуратно и элегантно, и вот уже сбегала по лестнице вниз, как встретилась с матерью. — Милая, доброе утро, — приветствовала ее Юлия, удивленная тем, что в этот ранний час ее дочь уже была собрана и куда-то стремительно бежала. — Далеко собралась? — Ах, мама, доброе, — улыбнулась Аня, подбирая нужные слова. — Да вот, к Лизавете. Вчера она меня уговаривала всеми словами приехать в гости и нынче столько новостей по городу, что все и не обсудить за раз. — Не так давно, на той неделе, кажется, видела ее в новом спектакле, до чего ж она хороша! — восхищалась Щербакова-старшая. — Она прелестна, прелестна… Не задерживайся до позднего, ты же знаешь, как папа может переживать.       Аня кивнула, прекрасно зная, как отец может «переживать», что между ними значило высшую степень раздражения, какую только можно сыскать. Станислав до невозможного не любил, когда не имел контроля над всем происходящим, кажется, это их с Трусовым объединяло, только вот Щербаков был более вспыльчив, амбициозен и привередлив. Когда Анна задерживалась хотя б на полчаса в гостях или на балу, он всегда знал, где она находилась и с кем, он приходил в ярость и даже огромная его к ней любовь ее не остужала сразу, лишь немногим позже, но он никогда не извинялся за грубости, которые он мог бросить в сердцах. Такова была его натура, с которой можно было лишь мириться.       Аня поцеловала мать в щеку, крикнула швейцару, чтоб готовили карету, набросила на себя пальто и вышла на веранду, чтобы глотнуть свежего осеннего воздуха. Вглядываясь вдаль, она не сразу заметила три фигуры, приближающиеся к дому, и, очевидно, их же карету, стоявшую недалеко от той, что готовили ей сейчас. То была высокая статная женщина и двое мужчин по обеим сторонам от нее, одетые почти одинаково, что создавалось впечатление, что они одинаковы и в лицах.       Анна нахмурилась, когда трое поднимались на веранду, тут же на нее вышла мать, которая или заметила из дома, что кто-то приехал, или узнала это от швейцара. Она запахнула на себе шаль и будто готовилась к неприятному разговору. Аня наконец поняла, кто это был, и, кивнув нежданным гостям в знак приветствия, быстро сбежала по лестнице и направилась к карете, чтобы быстрее покинуть дом. — Приятно, когда встречают, — это была, конечно, Тутберидзе, дела в Петербурге у которой не заканчивались лишь домом Валиевых вчера. — Вы как всегда внезапно, — Юлия тушевалась перед ее холодным взглядом, пробирающим до костей. — Он у себя в кабинете, прошу, — она отошла от двери, пропуская троицу в дом, и прекрасно понимала, для чего они здесь. — Мы не задержимся, — лукаво улыбнулся Глейхенгауз, переступая порог, но его улыбка у Юлии вызывала лишь смех и отвращение, до того он был смешон, нелеп и глуп в своих попытках казаться таким же грозным, как и его хозяйка. Все, кто знал эту компанию, а таких было немало, не воспринимали его всерьез, уважая больше Дудакова, да и то лишь потому, что тот молчал, зато казался гораздо умнее.       Никто достоверно не знал, как эта тройка, обросшая слухами со всех сторон, собралась вместе. Тутберидзе была женой очень богатого и влиятельного человека, которого на публике вряд ли кто-то видел хоть раз из-за его болезни, он делегировал свои полномочия Этери и предоставил ей свободу во всем настолько, что даже стал бояться ее, как страшились все в высшем обществе, поэтому она имела такую силу, с которой бороться было почти невозможно, разве что слово Государя могло ее остановить. Она имела связи со двором очень прочные, однако общаться сильно с ним не стремилась, всегда как будто шла на несколько шагов вперед, подыскивая пути отступления или другие выгодные ей варианты. Словом, была очень расчетливой и все ей всегда сходило с рук. Кажется, она была самой влиятельной женщиной столиц и, наверное, всей России. — Дождливое утро сегодня, однако, — Этери почти никогда не здоровалась, просто врывалась в любые пространства, потому что знала, что ее не прогонят, а если и попытаются, то она не оставит и следа от того, кто на это решится. Она застала Станислава за большим дубовым столом, который занимал половину его кабинета. — И вам доброе утро, Этери Георгиевна, — Щербаков встал со стула в знак приветствия, но больше рефлекторно, указал на кресла гостям и сел обратно, когда те заняли свои места. Он, как и Валиев, ненавидел ее всем сердцем и каждый такой, всегда неожиданный, визит переносил невыносимо тяжело. Он не то чтобы боялся ее до дрожи в коленях, нет, он просто не мог терпеть тех унижений, которые ему приходилось перед ней испытывать. День в календаре, когда он связался с этой женщиной, был отмечен траурным черным крестом. — Я перейду к делу решительно. Даниил, — она протянула к нему руку, в которую он тут же вложил заранее подготовленный лист бумаги, вдвое сложенный. — Вот за столько я хочу твой лес в Туле, — ко всем она была на «ты», чтобы собеседник чувствовал — он ей не ровня.       Станислав напряженно забрал листок, развернул его и увидел цифру, которая заставила округлиться его глаза до невозможного — это были сущие копейки, в год этот лес приносил ему в два, а то и в три раза больше, к тому же, к нему причиталось и два огромных поля для посева. Потерять все это было бы разорением. — В прошлом месяце мы договаривались на другую сумму, — голос его дрогнул. — Мне и так тяжело расставаться с этими землями… Нет, я не могу, — он свернул листок и протянул обратно Этери. — Меня это разорит. — Тебя разорило бы положение в той яме, из которой я тебя вытащила, — она усмехнулась и равнодушно оглядела кабинет. — Вот это все, — она очертила комнату рукой. — Все тебе досталось благодаря мне. Напомни, какое у тебя содержание на новой должности, оно тебя устраивает? — Устраивает, — Щербаков, понимая, какие слова он будет слышать из ее уст сейчас, в кровь искусывал внутреннюю сторону щек, чтобы только не сорваться. — И на ней ты тоже благодаря мне. И твой дражайший Валиев… благодаря мне. И твой рязанский дружок, которого ты умолял определить хоть куда здесь, тоже здесь по моей воле получает жалование, которого бы он никогда не увидел в своей жизни. Вы здесь все, потому что я вам позволила, — она упивалась своей властью. — И все это за небольшую плату. — Ты невыносима, — на языке был металлический вкус крови, Станислав вскипал, переходя на «ты». — Пользуешься той свободой, которую тебе дал муж, он никогда не вел своих дел так, как сейчас их ведешь ты. Он поддерживал меня на протяжении всей моей карьеры и службы, потому что всегда верил в мои способности и уважал. — Мой муж бесхребетный слизняк, которому было важно казаться к глазах смотрящего самым добрым и щедрым, если б я не взялась за него ежовыми рукавицами, мы были бы в такой нищете, что даже крестьяне бы плевались в нас на улице. Чтобы ты знал, — она привстала с кресла и придвинулась ближе к Щербакову, в котором впервые проснулся страх. — Уважал и верил он в тебя потому, что я в тебе разглядела когда-то что-то стоящее. Теперь, когда делами ведаю я, положение твое в прямой зависимости от того, что выгодно мне, — она вернулась на место, заметив ужас в глазах Станислава. Дудаков и Глейхенгауз сидели тихо, наслаждаясь поркой и унижениями. — Если ты не хочешь потерять все то, что получил по моей доброте, если ты не хочешь, чтобы я лишила всего твоих друзей, которые ринутся четвертовать тебя тут же, не советую со мной иметь ссор. Ты продашь мне эту землю за ту сумму, что ты только что видел. В противном случае, я заберу ее силой и тебе, Стас, это очень не понравится.       Довольная собой и своей речью, она медленно поднялась с кресла, наслаждаясь тем взглядом, полным ненависти, унижения, гнева и страха, которым следил за ней Щербаков. Рукой она дала команду встать своим приспешникам, те тут же поднялись с мест в таком же расположении духа, что и Тутберидзе — для них всегда лучшим развлечением были подобные ее монологи. — Я пришлю с бумагами, которые ты подпишешь, — сказала Тутберидзе напоследок в дверях, не оборачиваясь на хозяина. Тот молча смотрел, как трое покинули кабинет, готовый выть, рвать и метать, но он не мог найти сил, чтобы даже подняться на ноги, и только опустошенное «ведьма» сорвалось с его уст и затерялось в долгом пути до адресата.

3.

      Квартира Елизаветы всегда была полна гостей. Ее большие по квартирным мерками и светлые комнаты, освещенные дорогими люстрами вечерами и светом солнца, пробивающимся из огромных окон, днями, были буквально набиты голосами мужчин и женщин из разных кругов, которые вряд ли где-то встретились бы еще, кроме как здесь. Эта живость, исходящая от нее самой, этот шарм и способность вызывать восхищение одним лишь взглядом, подкупали каждого, кто знал ее хоть минуту. Между людьми ходила шутка, что если вы увидите Туктамышеву один раз и скажете ей одно слово, она навсегда ваша подруга, поддержка и опора, до того она была великодушна и открыта к людям.       Но к своим друзьям она причисляла немногих, в близких она была все-таки избирательна, в этот круг и входила Анна, поэтому сегодня утром, когда квартира была необычно пуста, Лиза встретила ее очень радостно. — Твое счастье, что я так рано сегодня проснулась, — шутила Лиза, ведя подругу в просторную гостиную. — Даже не помню, в котором часу я прибыла домой… Кирилл Дмитрич, — обратилась она к лакею, который уже расставлял поднос с чайными принадлежностями на столик у софы. — Не помните? — В первом часу ночи, миледи. — Ох, — Туктамышева театрально прикрыла рот рукой. — Кошмар, где же я была… — С двумя милыми барышнями и молодым гусаром, миледи. Утром они покидали квартиру. — Оставим… — улыбнулась Лиза и обратилась к подруге, усаживаясь с ней на софу и предлагая чай. — Аня, я так счастлива видеть тебя! Какой вчера был чудный вечер, жаль, что вы так рано уехали с Александрой. — Все же мы еще не такие самостоятельные, как ты, да и отец, сама знаешь, — Щербакова отпила из чашки чай, но тот оказался слишком горячим и она поморщилась. — Да, на свою беду. Ну, — Лизе не терпелось узнать, чем был вызван визит подруги, но у нее были догадки, поэтому она решила их высказать, не дожидаясь. — К слову об Александре, ты здесь, чтобы обсудить со мной эту барышню? — С чего бы мне это ее обсуждать… — Аня попыталась оттянуть момент обсуждения темы, по которой она приехала, но взгляд Лизы заставил ее тут же расколоться и выложить все карты на стол. Она поставила чашку с чаем на стол, чтоб тот остыл, глубоко вздохнула и на выдохе, как бы не хотя, согласилась. — Да, я здесь поэтому. Что-то вчера мне в груди защемило, твои слова и вовсе поставили меня в неудобное положение, я все думала о них и думала… А как мы подъехали к поместью Трусовых, я, кажется, нагрубила ей. — Ты нагрубила ей, потому что не хотела признаваться в реальности того, что я тебе сказала. Я знаю тебя, Аннушка, знаю, как ты любишь играться со всякими мальцами, но ревности я за тобой не замечала еще ни разу, поэтому обратила внимание на твое поведение. — Это не было ревностью, я не могу ревновать девушку к юноше, потому что не являюсь мужчиной, что за вздор, — она начинала краснеть, возвращаясь к тем выводам, что надумала ночью. — Однако же тебя задела эта мазурка, хоть она даже ничего и не значит. — Она хотела, чтобы я почувствовала это, — вдруг озарило Аню. — Она знала, чего я не ждала бы от нее и сделала это, чтобы удивить, чтобы на минутку почувствовать свое превосходство, а я так досадно растерялась! — Аня, она волнует тебя, — заключила Лиза и все вдохновение от найденных причин на лице Щербаковой испарилось, и она уставилась на Туктамышеву в ожидании, что та скажет дальше, но повисло молчание. — Я не могу… Мне надо это прекратить, я не мужчина, нет, я заигралась, — мотала головой из стороны в сторону Щербакова. Она поднялась с софы и заходила по комнате. — Ты не заигралась, ты влюбилась, — сделала еще один вывод Лиза, на что получила еще один отрицающий взмах рук Ани. — И нет разницы в том, кто ты и кто она. — Ты пытаешься уличить меня в преступной и греховной связи! — вспылила младшая. Она смотрела на спокойную Лизу, которая сидела, закинув ногу на ногу, наблюдая за ее хождением, и была готова расплакаться тут же, упасть на колени и захлебнуться в рыданиях о том, чего понять решительно не могла, лишь бы это перестало волновать ее так сильно. — Вот что, — Туктамышева позволила Ане перевести дух и продолжила. — Ты с ней ведешь себя так же, как и с молодыми людьми, играешь в те же самые свои игры, которые я знаю наизусть, уж поверь, только ей хватает сил и смелости тебе противостоять и тебе это до одурения, я вижу, нравится, как и она сама, иначе ты бы не стояла здесь передо мной, пытаясь защититься и отгородиться от всякой истины. — Что мне делать? — обреченно спросила Анна, не имея сил воспротивиться сказанному. — Пережди. Если ты не хочешь этого, то пережди. Неделю, две, месяц, не знаю, сколько тебе нужно и нужно ли, но я бы сделала так. — Но я хочу ее видеть! — чуть ли не плача, говорила Щербакова. — Ты готова признаться себе в этой греховности? Готова осознать свои чувства? — Лиза всегда умела поставить вопрос для подруги ребром так, чтобы все встало на свои места, поэтому Анна была сейчас здесь, она знала, что только Туктамышева имеет над ней такое отрезвляющее воздействие. — Нет, — стиснув зубы, не желая признаваться самой себе, ответила Аня, потому что это неправильно и так не может быть именно с ней. Она не могла ставить крест на себе, ее воспитывали совершенно другим образом. На вопрос, что для Ани важнее, она всегда ставила себя на первое место, и никакая Александра Трусова не имела права этого изменить, как бы не засела прочно в голове. И если она хочет ее проигрыша, то ни за что не дождется. — Ты пришла, чтобы услышать это от меня. Я не вижу иного выхода.