Ну если не ангел, то вот вам чертик. С Любовью Набу.

С момента захвата Люка Скайуокера прошёл месяц. Всего месяц — а у Гарриет было ощущение, будто кто-то взял её прежнюю жизнь, смял в кулак и выбросил в мусоропровод. Раньше всё было просто. Не легко — но понятно. Она была пилотом Чёрной эскадры, одной из тех, чьё существование обсуждают на нижних палубах, кем восхищаются. На обеде она сидела рядом с другими “чёрными”, слушала спор двух ведомых о правильном угле атаки в нижних слоях атмосферы, терпела шутки про “почему тебя опять таскают на разбор полётов к офицерам” и, если честно, впервые за много лет чувствовала себя частью чего-то настоящего. Не пьесы, не схемы, не роли — команды. Теперь же… Теперь она стала кем? Ученицей ученика Вейдера? Надсмотрщиком над джедаем? Случайным чудом, которое слишком дорого стоит, чтобы его оставили в покое? Самое неприятное было в том, что никто прямо не называл её статус, потому что никто и не знал его. Слова вокруг неё всегда подбирались аккуратно, будто речь шла о тонком стекле, которое лучше не ронять. Пилоты эскадры продолжали отдавать честь, продолжали улыбаться — ровно настолько, насколько улыбались до этого, — но в этих улыбках появилось новое: осторожность. Даже те, кто раньше мог беззлобно толкнуть её плечом в коридоре и кинуть: «Стар, спорим, ты опять на разбор к Главкому?», теперь держали дистанцию на полшага больше. Не потому что стали чужими. Потому что она стала другой. Её мидихлорианы проснулись. В один день она ощутила Силу как реку, а на следующий — как часть дыхания. Как поток, который можно направить взглядом. Как нечто, что не собирается в ядро и не задерживается в теле, но становится послушным, если перестать хватать его руками и научиться отпускать. И тут возникла вторая странность: ядро маны. То, что в её прошлом мире было привычной плотностью внутри тела, здесь не исчезло. Оно будто перестроилось. Не растворилось в Силе, а вошло с ней в унисон. Мана держалась в ней как привычная “глубина”, а Сила текла поверх и сквозь неё — как течение поверх камней. И временами эти два слоя совпадали так идеально, что Гарриет чувствовала себя… странно. Старкиллер сказал это без обиняков, в свойственной ему прямоте человека, которому запрещали быть человеком слишком долго: — С твоими показателями ты — не человек, Гарриет. Ты — катастрофа, которой нужно назначить учиться владеть своей силой. Она тогда даже не обиделась. Просто кивнула, потому что понимала, о чём он. Она могла, как Вейдер, войти в бой одна и вырезать звено истребителей. Не “в теории”. На практике. С тем же холодным расчётом, с которым раньше выбирала книги в библиотеке: вот этот — первый, этот — второй, этот — третий. Её реакция в кабине стала другой. Не быстрее — иначе. Она начала чувствовать траектории ещё до того, как они проявлялись в приборных данных. Начала ощущать намерение пилота через Силу, как давление воздуха перед ударом. И в моменты, когда поток маны и Силы совпадал, она могла позволить себе невозможное — например, резко сместить корабль так, будто его телепортировали. Тренировки стали не менее важными, но их смысл изменился. Это уже не было “прокачкой навыка”. Это стало “обузданием”. Не чтобы стать сильнее. А чтобы не стать опасной для своих. И именно поэтому обеды с Чёрной эскадрой стали редкостью. Слишком часто её теперь можно было увидеть либо рядом со Старкиллером, либо в компании офицеров, либо в тех местах, куда простых пилотов не приглашают без причины. Она всё ещё приходила вовремя, не филонила, не позволяла себе капризов — но разрыв чувствовался. Будто она стояла одной ногой в эскадре, а другой уже в каком-то другом мире, где её воспринимали по-другому. С Люком было ещё хуже. Он мог нормально разговаривать с Главнокомандующим. Мог спорить со Старкиллером. Иногда даже перекидывался фразами с пилотами — сухо, настороженно, но без истерики. Однако стоило ему увидеть штурмовика или офицера, как в нём что-то менялось: глаза сужались, тело напрягалось, словно у хищника перед броском. Это было не просто презрение. Это было… рефлекторное. Животное. Словно внутри него кто-то нажимал на кнопку “враг” без участия сознания. Гарриет смотрела на это и всё больше чувствовала, что тут пахнет не воспитанием и не идеологией. Пахнет вмешательством. Её опыт ментальных техник был не нулевой, но однобокий: в прошлом она училась защищаться. Щиты. Она не любила лезть в чужие головы и не хотела учиться этому сейчас — не из морали, а из здравого смысла. А ей хватило одного мира, где люди считали её инструментом. Но наблюдение за Люком било по глазам слишком явно. Однажды в тренировочном зале штурмовик, выполняя свою работу, просто встал на пути — стандартная процедура охраны. Не грубил. Не угрожал. Просто шагнул чуть вправо и сказал нейтральное: — Проход закрыт. И Люк взорвался. Не словами. Силой. Секунда — и штурмовик оказался прижат к стене невидимой хваткой, шлем треснул, воздух в комнате стал тяжёлым. Люк стоял, стиснув зубы, и в его взгляде было не “я сейчас защищаюсь”. В его взгляде было “я сейчас уничтожу”. Старкиллер остановил это одним движением руки — мягко, почти лениво, будто разжал пальцы у ребёнка. Штурмовик рухнул на колени и захрипел, хватая воздух. Люк моргнул, будто просыпаясь, и отступил на шаг. А потом произнёс глухо, словно не своим голосом: — Я… не хотел. Гарриет тогда впервые почувствовала, как по спине ползёт холод. Это не похоже на импульсивного джедая. Это похоже на человека, которого научили реагировать определённым образом. Которого натренировали на “триггеры”. Она спросила об этом Старкиллера позже — не в лоб, а осторожно, будто касалась остриём иглы. — У него… что-то в голове, да? Старкиллер не стал делать вид, что не понял. — Сила умеет делать многое, — ответил он после короткой паузы. — Она может мягко толкнуть мысль. Как… — он подбирал слово, будто в его словаре не было человеческих терминов, — как туман. Ты думаешь, что решил сам, а на деле просто пошёл по дорожке, которую тебе подсветили. Гарриет неприятно передёрнуло. Ей слишком хорошо была знакома эта концепция, только в другом оформлении. — Конфундус, — сказала она тихо. Старкиллер посмотрел на неё так, будто отмечал очередную деталь, которую стоит запомнить. — Похоже. Только сильнее. И глубже. И если ты слаб волей — ты даже не поймёшь, что с тобой это сделали. — И кто мог так сделать? — спросила Гарриет, хотя ответ уже звенел у неё в висках. Старкиллер не произнёс имя. — Честно? Не знаю, такие техники считаются утерянными в веках. — Но если кто ими и владеет это Император и бывший высший совет Джедаев. Гарриет сглотнула. Император. Она не видела его. Но слышала. Чувствовала, как меняется воздух в момент его упоминания. Как даже Вейдер становится… плотнее. Осторожнее. И как Старкиллер, при всём своём пафосном имени, всё равно звучит так, будто держит себя за горло, чтобы не сказать лишнего. Гарриет смотрела на Люка, который в тот момент тренировался в другом конце зала, и видела в нём не врага, а человека, которому уже натянули поводок. И она слишком хорошо знала, каково это. Вечером, когда у неё наконец нашлась редкая возможность снова поесть с “чёрными”, она поймала себя на том, что слушает разговоры про манёвры и тактики, улыбается в нужных местах — и одновременно думает о другом: о том, сколько времени у неё есть, прежде чем Империя решит, что пора бы накинуть на ее шею поводок. Потому что как только ты становишься слишком сильным, тебя перестают спрашивать. А она уже один раз прожила жизнь, где её роль писали другие. И второй раз — не собиралась.

***

Дарт Вейдер изменения заметил сразу же. Не в один день и не так, будто кто-то щёлкнул тумблером в его голове. Скорее — как будто долгие годы он ходил по кораблю с постоянно сжатыми кулаками, а потом вдруг разжал пальцы и только тогда понял, насколько устал держать напряжение. Стоило ему перестать постоянно поддерживать внутри себя гнев и ненависть — не полностью, нет, это было бы самоубийством для того, кем он стал, — а хотя бы перестать разжигать их искусственно каждую минуту, как топить печь даже летом, как он стал… мягче. Само слово казалось ему неправильным. Мягче — значит слабее. А он не стал слабее. Он стал спокойнее. Собраннее. И самое странное: больше не ощущал необходимости доказывать миру свою власть каждым вдохом респиратора. Раньше это работало иначе. Раньше любой просчёт был как личное оскорбление. Любая заминка — как попытка саботажа. Любое неидеальное движение — как приглашение к хаосу. И хаос он выжигал сразу, без паузы. Профилактически. Чтобы даже мысль о халатности не выживала в коридорах его флагмана. Сейчас он обнаружил, что может обходиться без “профилактического удушения”. Не потому что стал добрым. Потому что понял: страх работает хуже, чем дисциплина, если переборщить. Страх делает людей быстрыми… но глупыми. А ему нужно было, чтобы они были эффективными. И ещё — ему неожиданно понадобилось то, чего раньше он не ценил: чтобы подчинённые не шарахались от него как от бедствия природы. В условиях, где в воздухе пахнет чистками и предательством, вменяемые глаза рядом становятся ресурсом не хуже штурмкорпуса. Теперь наказания стали… унизительными. Караульный уснул на посту. Раньше это был бы короткий урок в Силе, который запоминают навсегда — если выживают. Теперь Вейдер просто смотрел на него молча, настолько долго, что солдат начинал потеть под шлемом, а потом произносил: — Неделя на кухне. Овощи. Вручную. Без дроидов. И это было хуже, чем казалось. Штурмовики могли терпеть боль. Но неделя под взглядами поваров и обслуживающего персонала, где каждый знает, почему ты здесь, и каждый видит, как ты в бронеперчатках пытаешься чистить корнеплоды, не превращая их в пюре, — это ломало гордость эффективнее. Офицер не проверил важный доклад, поставил подпись и отправил дальше, а в документе оказалась ошибка. Раньше Вейдер бы вытащил из него объяснения через горло. Сейчас он просто сказал: — Сортиры ждут вас в свои объятия. Две смены. Лично. И доклад о том, что именно вы упустили, чтобы это не повторилось. Офицер побледнел сильнее, чем если бы увидел поднятую ладонь Вейдера. И так — во многих областях. Вейдер начал наказывать так, чтобы человек не только страдал, но и понимал, почему страдает. Чтобы ошибка превращалась в урок, а не в легенду о “плохом дне, когда Лорд был не в настроении”. Он сам удивился, когда однажды поймал себя на мысли: это экономит время. Сила, которой он пользовался для “воспитания”, теперь всё чаще уходила на другое. На удержание себя. На работу с голокроном и тем, что он в нём нашёл. На дисциплину, которая была сложнее, чем ярость. На контроль, который не подпитывался болью. И вот тут в его внутренней системе приоритетов случился сдвиг. Мелочи, которые раньше казались недостойными упоминания, внезапно начали иметь значение. Например — шлем. Точнее, видимость. Он столько лет относился к жалобам на обзор как к нытью. Лорд Вейдер видел достаточно, чтобы убивать. Значит, остальным тоже должно хватать. “Учитесь работать в условиях ограничений”, — звучало бы его прежнее объяснение. Теперь же, столкнувшись с тем, насколько утомительно жить, когда каждое движение через фильтр, когда каждое действие проходит через систему, когда любая маленькая неудобность превращается в постоянное раздражение, он пересмотрел некоторые вещи. Когда на его стол легла солдатская петиция — общая, подписанная аккуратно, без хамства, — об изменении шлема стандартной модели, он неожиданно не выбросил её. Он прочитал. Потом прочитал отчёт инженеров. Потом приказал принести ему шлем, о котором шла речь, и сам посмотрел через визор. Повернул голову. Оценил искажения. Мёртвые зоны. Слепые углы. И понял: они правы. Он подписал петицию. Из-за многочисленных жалоб на низкую видимость будут внесены корректировки. Не кардинальные. Не “революция”. Но достаточно, чтобы солдат в бою видел чуть лучше — а значит жил чуть дольше. Палуба гудела слухами два дня. Никто не верил. Потом пришёл приказ. И весь корабль на секунду будто замолчал. Вейдер видел это в Силе: маленькая искра уважения, странная смесь облегчения и потрясения. Даже страх стал другим. Более здоровым. Он не стал этим наслаждаться. Он просто отметил: так работает власть, когда она не истерична. Новости из столицы вносили ещё больше неопределённости. По всей Империи шли чистки. Не точечные, не показательные — настоящие, системные. Летели головы со всех эшелонов. Гниль, которую десятилетиями терпели, теперь вырывали с мясом. И от этого было не легче. От этого становилось тревожнее, потому что когда система начинает резать сама себя, она может не остановиться вовремя. Даже его припахали к этому действу. Приказы приходили с высшим приоритетом, сухие и без объяснений. Списки. Имена. Улики. Даты. Места. Время. Вейдеру не задавали вопросов. Ему отдавали задачу. Он проводил аресты зарвавшихся мофов, которые слишком привыкли к безнаказанности. Встречи проходили одинаково: роскошные кабинеты, попытки торга, уверенность в собственных связях. Кто-то пытался прикрыться титулами. Кто-то — именем Императора, будто это щит. Кто-то — предлагал кредиты, “в знак уважения”. Кто-то пытался вызвать охрану. Иногда они даже успевали отдать приказ. Иногда. Вейдер не тратил на это лишних эмоций. Лишних слов. Он приходил, говорил один раз: — Вы арестованы по приказу Императора. А потом просто забирал человека. И если тот начинал орать про “закон” и “полномочия”, Вейдер на мгновение вспоминал, каким был сам Палпатин до того, как стал Императором: спокойным, вежливым политиком, который улыбался так, что тебе хотелось ему верить. И думал: что бы ни произошло с Императором сейчас, его настроение изменилось радикально. Одной из самых… удовлетворительных новостей стало падение Таркина. Даже это слово — “падение” — звучало странно. Гранд-мофф Вилхафф Таркин был почти символом станции, почти её вторым сердцем. Слишком самоуверенный, слишком резкий, слишком уверенный в своей правоте. Таркин раздражал Вейдера годами: своей холодной надменностью, привычкой смотреть на живых существ как на ресурсы и цифры, своей наглостью, с которой он пытался трактовать волю Императора как продолжение собственной. А теперь Таркин потерял пост. Его отправили в тюрьму за коррупцию и попытки мятежа. Зацепили за то, что обычно сходило с рук. И это означало одно: чистка была настоящей. Никого не щадили. Даже тех, кто ещё вчера казался “неприкосновенным”. Вейдер не испытывал радости. Радость — слабая эмоция. Он испытывал… облегчение. Как будто из системы убрали шум, который мешал слышать главное. И одновременно он испытывал тревогу. Потому что если Император начал резать даже таких, как Таркин, значит, он либо вернул себе ясность… либо перешёл грань, где уже не различают полезных и вредных. В целом Вейдер даже был благодарен этому переполоху. Не за кровь. Не за страх. За то, что он давал ему время. Время оттянуть момент, когда придётся предстать перед Гарриет и Люком без “брони”. Не в буквальном смысле — он пока не мог снять систему жизнеобеспечения и просто пройтись по коридору как обычный человек. Но он знал, что изменения уже начались. И если техника из голокрона сработает, если он станет тем самым “правильным ситхом”, который держится не на боли, а на воле… То однажды он выйдет к ним другим. Не машиной. Не легендой. Человеком, который слишком долго прятался за страхом. И это пугало его больше, чем любой повстанческий флот. Потому что страх перед врагом — привычен. А страх перед тем, что тебя увидят настоящим — совсем другой.