as the sun will rise/когда взойдёт солнце

      Пробуждение на следующее утро не было похоже на все предыдущие. Вэй Усянь чувствовал себя несколько более опустошённым, чем обычно, но даже так не мог забыть то, что услышал накануне вечером — ведь никто не может забыть слова, впервые услышанные от другого человека за месяц. Сразу же, борясь с остатками усталости, он поднялся на ноги и приложил руку к двери, что стало стандартным приглашением к общению. ― Эй! ― быстро сказал он, зная, что принц мог слышать даже до того, как он схватился за лиану. Это было то, что Вэй Усянь выяснял несколько недель назад, нужен ли контакт для общения в любом направлении или просто для того, чтобы принц мог говорить с ним, и он обнаружил, что принц мог прекрасно слышать его, не прикасаясь, ― что это было прошлой ночью? Это был ты?       Он увидел маленькую лозу, обвивающую его большой палец, и почувствовал тот же толчок подтверждения, к которому привык, когда принц говорил «да». ― Ты можешь говорить? ― спросил Вэй Ин, чувствуя, как слабая ухмылка растягивается на губах, когда получил ещё одно невербальное «да», прежде чем продолжить, ― почему ты не говорил раньше? После некоторого молчания, он услышал тот же голос, что и накануне вечером: ― Недостаточно силён.       Почти сразу же Вэй Усянь почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, дыхание перехватило. Может быть, дело было в том, что в последнее время он был лишён человеческого общения, но голос принца был потрясающим, спокойным и почти тусклым в том, как звучал в его голове. Хотя, надо отдать должное, голос был все ещё в голове, а не произнесён вслух так, чтобы Вэй Усянь уловил его ушами.       Но он все ещё говорил, это был первый голос, кроме собственного, который Вэй Усянь услышал за последний месяц, и это был гораздо более приятный звук, чем Вэй Усянь ожидал, и он показался ему знакомым, чему Вэй Ин не мог найти объяснения.       Прошло ещё мгновение, прежде чем он смог осознать, что сказал принц, и что он молчал, потому что у него не было сил. Вэй Ин в очередной раз поразился странности происходящего, странности того, что кто-то или что-то может быть таким старым, как принц, и при этом быть таким слабым. Он не совсем понимал, как это возможно.       Но если разговор требовал от принца затрат энергии, а энергия не была в изобилии, значит, существовал предел того, как долго они могли говорить, и Вэй Ин не был уверен, что готов просить принца объяснить что-то, что может показаться немного оскорбительным. Мысли несколько секунд крутились в голове, перебирая то, что он знал, и то, что упустил, пытаясь понять, как бы он хотел продолжить этот, возможно, очень короткий разговор, когда его осенил самый очевидный вопрос. ― У тебя есть имя? ― спросил он прямо, ― ни в одной из историй, рассказанных о тебе, об этом ничего нет, и ни в одной из исторических записей, которые я просмотрел, не упоминалось ничего о внезапном исчезновении знати. Все горожане называют тебя просто принцем, но… если ты когда-то был человеком, то, конечно, у тебя было имя. Ты ведь был человеком раньше, верно? Легенды не ошиблись? Вэй Усянь почувствовал, как ему ответили положительно, и это помогло разрешить один из вопросов, который он так и не удосужился задать. ― Ну, ― продолжал он с любопытством, ― у тебя есть имя? Или я должен тебя как-то называть?       Принц снова надолго замолчал, хотя Вэй Усянь мог сказать, что молчание было задумчивым, а не потому, что его игнорировали или отказывались отвечать. Вэй Ин понятия не имел, как устроен разум человека, превращённого в растение, поэтому все эти долгие, нерешительные паузы в разговоре принца могли быть совершенно нормальными, насколько Вэй Ин знал. Наконец, тот же низкий голос прозвучал в голове, заставив Вэй Усяня снова вздрогнуть, когда он услышал: ― Хангуан-Цзюнь. ― Хангуан-Цзюнь? ― повторил Вэй Усянь, пробуя имя на звук и слегка нахмурившись, ― что это за имя такое?       Оно явно не было таковым, хотя, возможно, Вэй Усяню следовало бы лучше подумать, чем спрашивать имя у человека королевского происхождения… Ответ, который услышал Вэй Ин, не был обиженным, раздражённым или надменным, просто мягким и немного покорным: — Это единственное имя, которое я помню.       Вэй Ин почувствовал, как грусть, словно молния, пронзила сердце, и на мгновение замолчал, затаив дыхание. Было трудно представить, каково это, жить сотни лет. Вэй Ин прожил лишь малую часть времени, и он так часто забывал что-то, что судить о чужой памяти было бы несправедливо. Он мог только представить, сколько бы забыл, если бы ему пришлось прожить сотни лет. Он мог только представить, какую информацию, полученную так давно, он мог бы сохранить в памяти.       Но имя? Разве можно забыть? В голове звучали голоса любимых людей: он слышал сладкий голос Цзян Яньли, воркующую: «А-Сянь», голос Цзян Фэнмяня, ласково ругающий: «А-Ин», и голос Цзян Чэна, кричащего в расстройстве после какого-нибудь трюка: «Вэй Усянь!». Мысль о том, чтобы забыть, как звучит его имя произносимое их голосами, была душераздирающей, потому что это почти наверняка означало забыть их, забыть людей, которых он любил больше всего на свете, и пытаться представить себе мир, в котором он не помнил бы ни одного человека, который его любил, было некомфортно.       Вэй Ину оставалось только гадать: если принц помнит, что его называли только по титулу, а не по имени, значит ли это, что в его жизни не было никого достаточно близкого, чтобы называть по имени или же существование таких людей ушло так далеко в прошлое, что они исчезли из памяти? Честно говоря, Вэй Усянь не был уверен, что может сказать, какой вариант его больше расстраивает. ― Хорошо, ― сказал Вэй Ин, слегка кивнув. Смутно представляя себе, как давно уже никто не называл принца по титулу, а тем более по имени, он постарался запомнить, повторив чуть более твёрдо, чем прежде, ― Хангуан-Цзюнь.       Он не был полностью уверен, но ему показалось, что принцу это понравилось. После этого он попытался задать следующий вопрос, который пришёл ему в голову, о возрасте принца или о том, помнит ли он что-нибудь из того, что было при жизни, что могло бы помочь Вэй Ину судить о том, как давно он жил, но то ли принц выдохся, то ли просто не знал, потому что Вэй Ин в то утро больше не слышал этого прекрасного голоса.       Несмотря на откровение, по прошествии нескольких дней между ними ничего особо не изменилось. Принц по-прежнему мало разговаривал. В основном он говорил только тогда, когда Вэй Усянь задавал прямой вопрос, и даже тогда, если для ответа ему не требовались полные предложения, он отвечал только в форме абстрактных мыслей, к которым Вэй Ин быстро привык. Изначальное предположение Вэй Ина о том, что разговоры отнимают у принца много сил, оказалось верным, и для человека, которому, казалось, нужно столько энергии, сколько принцу, чтобы просто жить, он не мог винить его за молчание… Хотя Вэй Усянь солгал бы, если бы сказал, что немного разочарован тем, что принц не слишком-то похож на собеседника.       Тем не менее, зная, что принц может с ним поговорить, он сам становился более разговорчивым, бездумно рассказывая о своих действиях или планах на день. Было ли это сделано для того, чтобы принц мог его слышать, или просто потому, что он находил некий комфорт в том, чтобы время от времени слышать произносимые слова, он не был уверен, но вокруг не было никого, кто мог бы остановить его (а принц никогда не просил его об этом), поэтому он продолжал в том же духе.

~~~

      Дни становились все теплее и длиннее, весна постепенно переходила в лето. Вэй Усянь с удовольствием проводил время в одиночестве, купаясь в реке и каждый день углубляясь в лес, чтобы узнать как можно больше об окружающей природе. Как бы он ни скучал по своей семье, а в одиночестве, в дикой местности, он чувствовал небывалую свободу. Единственной его обязанностью теперь было прокормить себя. Ему не нужно было беспокоиться о том, какой пример он подаёт младшим ученикам, не нужно было беспокоиться о том, что его будут ругать или наказывать, если какая-то неподобающая фраза сорвётся с его уст, не нужно было преодолевать бремя вины каждый раз, когда Цзян Фэнмянь дарил ему улыбку или трепал волосы, которые должны были предназначаться его собственному сыну, или придумывать, как лучше поднять настроение Цзян Чэна после каждого удара по его самолюбию. Не было никаких бурных семейных отношений, которые нужно было уравновешивать, никаких обиженных взглядов, которыми он и его братья и сестры должны были обмениваться после очередной ссоры между Цзян Фэнмянемь и госпожой Юй, никаких эмоциональных осколков, которые нужно было собирать… Это было освобождение — беспокоиться только о себе.       И он думал, что справляется с этим довольно хорошо. После первых двух недель он редко ложился спать голодным, и каждая ночь, когда принц прикасался к нему, давала и разрядку, и полноценный сон.       В основном по утрам, когда Вэй Усянь просыпался и планировал предстоящий день, он пытался поговорить с принцем, задавая ему то тут, то там мелкие вопросы о дворце, о том, что он мог вспомнить, хотя у принца не всегда были ответы. Однажды утром он, наконец, затронул тему, которая возникла за несколько недель до того, как принц вновь обрёл речь. ― Хангуан-Цзюнь… ― Вэй Усянь лежал на спине, закинув одну руку за голову, а другой держа перед собой крошечную лозу принца, обвившую его палец, ― что случилось с девушками, которых отправили сюда? Хотя Вэй Усянь все ещё ощущал нетерпение, он уже привык к задержкам в ответах принца, и в ожидании рассеянно крутил лозу вокруг пальца. ― Я не знаю, ― прозвучал тихий ответ спустя мгновение. Вэй Усянь слегка нахмурился, не удержавшись, уточнил: ― Но ты же не убил их? Они не умерли здесь?       Совершенно неожиданно Вэй Усянь почувствовал, что на него устремлён суровый взгляд — ощущение, которое было хорошо знакомо, настолько, что он чувствовал его сейчас, хотя у принца не было глаз, чтобы смотреть на него. ― Ладно, ладно, прости, ― повторил он, вспомнив аналогичный ответ, который он получил, когда спросил, должен ли он умереть здесь, ― но если они не умерли здесь, то куда они делись? Никто никогда не говорил и не писал о том, что их дочь или сестра вернулась домой. Это просто кажется… странным, что мы думаем, что все они были принесены в жертву, если на самом деле никто из них не был. Последовала ещё одна пауза, прежде чем принц заговорил снова, его голос был спокоен: ― Я не могу говорить за всех. ― Тогда говори за тех, за кого можешь, ― подбодрил его Вэй Усянь и снова стал ждать ответа. ― Большинство оставались на несколько дней, некоторые — на несколько недель. После этого они уехали, ― сказал принц, проговаривая больше слов, чем когда-либо прежде, к удивлению Вэй Усяня, ― некоторые говорили о том, что направляются в соседний город, но большинство ничего не говорили. Это все, что я знаю.       Вэй Усянь нахмурился, но в задумчивости, так как понял, что большинство женщин, которые были здесь… вероятно, никогда не разговаривали с принцем. Даже если они разговаривали с ним или рядом с ним, прошёл целый месяц, прежде чем принц смог говорить с ним, и… Мысли споткнулись, когда он вернулся к первой половине того, что сказал принц, и понял… Он пробыл здесь уже почти два месяца, и то, как это прозвучало из уст принца… ― Хангуан-Цзюнь, а… кто-нибудь ещё оставался здесь так же долго, как я? ― спросил он. ― Насколько я помню, никто, ― после очередной паузы сказал принц.       Вэй Усянь поразмыслил над этим, не совсем понимая, что делать с этой информацией, а затем отбросил её в сторону и занялся тем, что запланировал на день. ~~~       Неделю или около того спустя Вэй Усянь обнаружил себя лежащим на спине во внутреннем дворе, достаточно близко к главной двери, чтобы принцу не пришлось шевелиться (казалось, что с каждым днём досягаемость принца увеличивается). Ночь была совершенно ясной. Вэй Усянь залюбовался серебристым сиянием почти полной луны и узором звёзд на голубом небе. Когда принц почти нежно поглаживал его по брюкам, Вэй Усяню было тепло, спокойно и немного трепетно от того, где он оказался, и как посреди этого странного уклада он мог чувствовать себя так спокойно. Он слегка рассмеялся и подумал вслух: ― Единственное, чего мне сейчас не хватает, так это хорошего вина.       Это не было отчаянным желанием, но какая-то часть его души скучала по вкусу алкоголя, по теплу в груди и животе, по мягкой дымке опьянения. Трудно было представить, что он не пил уже более двух месяцев…       Однако, мысли не успели задержаться, так как уже через мгновение принц осторожно расстёгивал его одежду, проскальзывая внутрь, чтобы подразнить сосок и обхватить член до боли знакомым способом. Глаза Вэй Усяня полузакрылись, когда он переключился на наслаждение, взору предстало величие ночного неба, пока принц толкал его к очередному захватывающему оргазму.       Проснувшись на следующее утро, он перевернулся и обнаружил на земле рядом с собой… несколько крупных кусочков золота. Он поднял их и секунду рассматривал, прежде чем оглядеться по сторонам. Этот жест был в основном по привычке, хотя вокруг никого не было. Он тут же вернул своё внимание к принцу, протянул руку к ближайшей лозе и спросил: ― Что это? ― Золото. Вэй Усянь фыркнул от смеха. Очевидный ответ на очевидный вопрос, подумал он. Он повторил попытку: ― А откуда оно взялось? Не похоже, чтобы Вэй Усянь видел золото, валяющееся поблизости, за все время, проведённое здесь, и уж точно не приносил его с собой. ― Изнутри, ― ответил принц, ― люди приносили его в качестве подношения.       Это был исчерпывающий ответ. В конце концов, Вэй Усянь не видел ничего за пределами двора, поэтому нельзя было сказать, что может находиться внутри большого поместья. И хотя он знал, что золото, вероятно, не имеет большого значения, когда речь идёт о помощи принцу, подношения доброжелательным (или злым) духам были далеко не редкостью. ― Хорошо, но… почему оно здесь? Для чего? ― продолжал он, совершенно не понимая, почему принц решил вот так внезапно бросить перед ним золото. ― Для вина, ― ответил принц.       Вэй Усянь почувствовал, как сердце затрепетало. Он был странно тронут этим жестом, у него немного перехватило дыхание, когда он взглянул на немаленькую сумму золота в своих руках. Этого было более чем достаточно для нескольких кувшинов даже самого лучшего вина, но Вэй Усяню не было кому передать деньги в обмен на спиртное здесь, во дворце… ― Недалеко отсюда, на севере и западе, есть города, ― продолжил принц, отвечая на вопрос, который Вэй Усянь не задал, ― ты сможешь найти то, что ищешь.       Вэй Усянь на мгновение замешкался, мысли перевернулись в голове. Он… он уже давно не думал о том, чтобы уехать отсюда. Это была смутная мысль, что в конце концов он может уехать, отправиться в путешествие, чтобы узнать новости о сестре, или посмотреть, безопасно ли ему возвращаться в Пристань Лотоса, но в основном он откладывал эти планы. Принц ясно дал понять, что никогда не удерживал здесь ни одну из девушек, приезжавших сюда до него, но по какой-то причине Вэй Усянь не задумывался о том, что это значит для него самого. — Значит… ты не против? ― с любопытством спросил Вэй Усянь, ― я могу пойти в город?       Последовавшее за этим молчание казалось более долгим, чем все предыдущие, и Вэй Усянь смутно подумал, есть ли в этом какой-то смысл, который он должен понять… Но в конце концов принц сказал тоном, который показался Вэй Усяню почти покорным: ― Ты волен приходить и уходить, когда заблагорассудится.       Вэй Усянь почувствовал, как лёгкая улыбка растянулась на лице, когда он перевернул кусочки золота в руке. Внезапно у него появились совершенно новые планы на этот день. Он поднялся на ноги, поправил одежду (впервые за долгое время ему пришлось выглядеть презентабельно для других людей) и направился к парадным воротам. ― Я вернусь к закату! ― объявил он, не дожидаясь ответа, и направился в лес к одному из городов.       Направляясь прямо на запад, он всего через час или около того наткнулся на небольшой городок в менее густой части леса — город, о котором он знал, проезжая через него во время различных ночных охот на протяжении многих лет. Всю дорогу туда его нервы были на взводе при мысли о том, что он увидит других людей после стольких месяцев одиночества и, что ещё важнее, сможет поесть что-нибудь кроме мяса, грибов и ягод, что-нибудь сваренное в котелке, хорошо приправленное и, желательно, острое… Он направился в местную таверну.       Пока он ел то, что должно было быть самым острым из имеющихся блюд, и впитывал непринуждённую полуденную болтовню посетителей, обедающих вокруг, он тщательно обдумывал свои новые возможности теперь, когда мог с некоторой регулярностью выходить в город, что включало покупку вещей, которых не хватало во дворце, и пополнение запасов еды.       В тот день в городе он провёл некоторое время, непринуждённо болтая с торговцами просто потому, что мог, купил два горшка лучшего в городе алкоголя, немного хлеба и продуктов, которые не мог найти в дикой природе, и крепкий лук с горстью стрел. Он вернулся во дворец до захода солнца, как и обещал, и улыбался как никогда ярко, разгружая свои новые припасы. Когда он подошёл к принцу для того, что стало их ночным ритуалом, то не смог объяснить, чем тот отличался от любой другой ночи, которую они провели вместе, кроме того, что чувство, которое он постоянно ощущал через их связь, было чувством облегчения. ~~~       В течение последующих недель Вэй Усянь проверял свои навыки охоты и собирательства. С луком и стрелами, которые он купил, ловить диких фазанов и кроликов стало проще простого, и каждые пару дней он относил добычу в один из ближайших городов, продавал мясо мяснику, кожу и перья — торговцам, грибы и ягоды, дикий лук и ростки бамбука — всем, кто хотел их купить. Он зарабатывал достаточно денег, чтобы поддерживать запасы продовольствия во дворце, чтобы купить себе ещё один комплект одежды и, в конце концов, чтобы купить постель. Однажды ночью, когда он лежал на своей новой подстилке и грелся в приятной дымке опьянения от спиртного и долгого тепла оргазма, он задал вопрос: ― Так если я останусь, ты сможешь продолжать питаться от меня? Тебе когда-нибудь понадобится питаться от другого человека, если я не уйду? Мгновение спустя он почувствовал ответ, тихий и уверенный: ― Если ты останешься, мне больше никто не нужен. Что-то в том, как принц произнёс эти слова в его сознании, почти заставило вздрогнуть, но, прежде чем он успел подумать об этом, заснул.       Утром его мысли вернулись на прежнее место, в основном потому, что он уже давно об этом думал. Вэй Усянь знал из всех исследований, которые он провёл, прежде чем выбрать этот путь, что существует группа старейшин, специально обученных следить за развитием посевов и состоянием леса. В их обязанности входило предупреждать вождей следующего города, когда условия начинали ухудшаться, когда становилось очевидно, что принц питается энергией земель и что нужна новая жертвенная дева…       И Вэй Усянь уже давно пришёл к выводу, что если земли никогда не ослабеют, то и новая жертва не будет нужна. Единственное, в чем он не был уверен, так это в том, есть ли какие-то ограничения на то, чтобы принц питался одним и тем же человеком снова и снова, и на этот вопрос прошлой ночью он получил ответ.       В своей жизни он знал двух женщин, которых выбирали в качестве жертв. Одной из них, конечно же, была Цзян Яньли, и боль и паника тех дней все ещё были острым и недавним воспоминанием. Гнев, горе, беспомощность… они были настолько близки к тому, чтобы захлестнуть его, что единственной надеждой на выживание была вера в то, что он не допустит этого, и чтение любой литературы, которую он мог найти, чтобы понять, имеет ли его план принести себя в жертву вместо неё какие-либо достоинства.       Другая женщина… ну, он не помнил её имени. Тогда ему было всего семь или восемь лет, это было в годы после смерти родителей и до того, как его забрали в Пристань Лотоса. Он был в каком-то городе в Хунане, копался в куче мусора в поисках хоть каких-то объедков, когда к нему подошёл какой-то старик с мечом на бедре, начал кричать, угрожать, пытаться прогнать, и как раз в тот момент, когда Вэй Усянь собирался отмахнуться от ужасного урчания в животе и убежать, к ним подошла молодая женщина, извинилась за него, сказала мужчине, что он её двоюродный брат и что он потерялся, пока она отвлеклась. Ложь была достаточно хороша, чтобы мужчина ушёл, и прежде чем Вэй Усянь успел забить болт (как он уже привык делать), женщина повернулась к нему и предложила поесть.       Вэй Усяня сразу поразили две вещи: улыбка на её лице была настолько тёплой, что у него внутри все сжалось, и большая темно-красная отметина, которая тянулась через половину лба, вниз через глаз и большую часть щеки.       На мгновение он был шокирован, никогда раньше не видя таких отметин на чьём-либо лице, но это была далеко не самая странная вещь, с которой он сталкивался, а обещание тёплой еды было слишком большим соблазном, чтобы упустить его. Он позволил ей привести его в свой дом, накормить и в итоге остался.       Он прожил у неё несколько месяцев, делая кое-какую работу по дому, пока она работала швеёй. Он называл её просто цзе-цзе, и эти месяцы были, пожалуй, самыми лёгкими за все время его самостоятельной жизни. А потом город был призван принести жертву.       Не каждый город делал свой выбор одинаково. В Пристани Лотоса выбирали по справедливости и поэтому использовали систему жребий. В других городах старейшины просто принимали решения о том, кто, по их мнению, наиболее пригоден, и что ж, решение принести в жертву молодую незамужнюю женщину с неприятным родимым пятном на лице было для них лёгким выбором.       Её не предупредили. Вэй Усянь слишком ясно помнил тот день, когда мужчины пришли к двери, как они объявили о её судьбе без капли сочувствия, и он помнил, как они схватили её, как боролись с ней, пока она плакала, помнил, как пытался броситься между ними, но один из мужчин отшвырнул его в сторону достаточно сильно, чтобы лишить сознания. Когда он очнулся, их уже не было, и ему ничего не оставалось делать, кроме как собрать еду и припасы и бежать, пока они не попытались вернуться и причинить ему вред.       Зная теперь, что она не умерла здесь, во дворце, он смутно догадывался, что с ней случилось, хотя и не был уверен, что когда-нибудь узнает.       Эти ужасные воспоминания заставили его прийти к выводу, что никто другой не должен пройти через это. Он и раньше испытывал горечь по отношению к принцу, когда думал, что этих женщин поглощают, убивают, а теперь, когда он узнал правду… Что ж, горечь не исчезла полностью, но она переключилась на старейшин города и мужчин, которые почему-то решили, что бесконечное жертвоприношение молодых женщин — это единственный способ продолжать жить.       Никого нельзя было вытаскивать из дома в качестве невольной жертвы, никто не должен был входить во дворец под страшным предчувствием смерти, и никто не должен был оплакивать потерю ещё одной дочери или сестры. Вэй Усянь не мог остановить жестокую систему, которая веками разрывала людей на части, у него не было на это сил, но если бы он мог остановить принца, чтобы тот никогда не питался землями и не запускал эту систему…       Может быть, как сказал принц, Вэй Усянь мог приходить и уходить, когда ему заблагорассудится. Возможно, ему было позволено уйти, когда он захочет, но, зная все, что он знал сейчас казалось эгоистичным делать что-либо, кроме как остаться.       Решение пришло к нему почти так же легко, как и решение прийти сюда. Может быть, когда-нибудь он передумает, может быть, когда-нибудь у него появится причина для этого. А пока, решил он, этот дворец в лесу должен стать его домом. Следующие несколько недель он потратил на то, чтобы сделать его своим домом. ~~~       В конце концов наступил сентябрь, а вместе с ним и первая прохладная ночь, сигнализирующая о приближении конца лета. Впервые за многие месяцы Вэй Усянь не снял, а лишь расстегнул свои одежды для принца, хотя и обнаружил дразнящее возбуждение в том, что лианы копошатся под одеждой, как будто он не ожидал, что с ним такое произойдёт, и столь неожиданное прикосновение застало его врасплох. Он извивался под прикосновениями, давно ставшими для него привычными, пыхтел и тихо стонал, поощряя нетерпеливые поглаживания лоз. Он кончил, но аппетит принца был особенно велик в последнюю неделю или около того, и Вэй Ин не был шокирован тем, что принц продолжал играть с мягким членом, пока тот не стал твёрдым, пока не возбудил его ещё раз, и не торопил, пока в конце концов Вэй Усянь не смог назвать звуки, которые он издавал, хныканьем, и почувствовал головокружение от потребности в оргазме. ― Хангуан-Цзюнь, пожалуйста… ― застонал он.       Слова слетели с губ ещё до того, как он понял, что собирается их произнести, и на мгновение он был потрясён. Он никогда раньше не звал принца во время действия, предпочитая не думать о том, кто стоит за действиями лоз, работающих над ним.       Прежде чем он успел подумать об этом, принц послушался. Лоза, обвившая его возбуждение, тут же ускорила темп, и в голове Вэй Усяня осталось место только для стремительно приближающегося оргазма, от которого он задыхался, пока не кончил с резким стоном.       Знакомая усталость наступила быстро, и он изо всех сил старался найти удобное положение на своей подстилке, прежде чем сон быстро одолел его. На следующее утро он чувствовал себя более измученным, чем когда-либо за долгое время, и, проснувшись, он немного потянулся, а затем попытался устроиться поудобнее, чтобы поспать подольше. Он перевернулся на спину, чтобы прижаться спиной к двери, это стало уже почти привычкой, и ему было приятно, что спина подпёрта чем-то прочным, вот только… Когда он повернулся, двери не оказалось.       Подумав, что, возможно, он просто оказался на дальней стороне подстилки, он продолжал угрюмо пятиться назад дюйм за дюймом, ожидая, что в любую секунду может произойти соприкосновение, но съехал с подстилки совсем.       Может, он перевернулся посреди ночи? Он всегда засыпал на спине или на боку, лицом ко двору, но, возможно, он ворочался, и ворочался гораздо больше, чем предполагал. Но когда он открыл глаза, двор раскинулся перед ним так же, как и всегда, его подстилка лежала на земле прямо перед ним, а он… Он был в нескольких дюймах под проходом больших дверей, которые должны были быть позади него. Дверей в первый зал, которые были наглухо запечатаны с первого дня его прибытия столько месяцев назад, а теперь, каким-то образом, после всего этого времени… Парадная дверь во дворец была открыта.