Клептоманка

Леон, настоящее время. У всех нас существует свои триггеры. Это такие монстры, выползающие из-под кровати в тот момент, когда мы слышим, видим или чувствуем что-то такое, что наводит панику. Ты сначала не понимаешь, что с тобой случается, а самое главное — почему. Липкий страх разносится по венам, пульс отчеканивает ритм лезгинки, зрачки расширяются, как у отбитого наркомана, а сердцебиение учащается втрое. Сердце до такой степени желает вырваться из грудной клетки, что кажется, один глубокий вдох — и у меня не хватит сил сдержать его в теле. Где-то я читал, что это первобытный инстинкт самосохранения: в следствие этого кровь начинает быстрее циркулировать по кругу кровообращения, чтобы дать жертве шанс унести свою никчемную оболочку подальше от зубов хищника. Бежать. Бежать без оглядки. Как трусливая первокурсница, когда ту зажали в раздевалке самоуверенные регбисты. Когда Эшли обернулась, чтобы обнять меня, я поначалу неловко опустил руки ей на спину, ничего не подозревая. Но внезапно в голове что-то щелкнуло, будто слетели предохранители. Мне внезапно захотелось оторвать её от себя, сказать, чтобы больше не прикасалась ко мне, в конце концов отругать за наглость. Мысли, одна чернее другой, стали съедать остатки разума, не оставляя ничего праведного. Страх и гнев в одном флаконе — убийственная смесь любого психопата. Я бы не стал так остро реагировать на искренние объятья, если бы не та заноза в душе, оставшаяся после давнишнего инцидента. Фиолетовые гематомы вновь принимают нормальный цвет кожи, исчезают ссадины и порезы, затягиваются шрамы, становясь белой кривой линией, а душевные травмы — никогда. С каждым годом они все больше разрастаются, начинают гнить, напоминать о себе, вырывать из привычной жизни и за шиворот тащить в плешивое прошлое, то, что должно быть пережито и забыто. Но нет, говорят они, смотри, что ты натворил и дальше наматывай сопли на кулак. Ведь никто никогда не выбирался морально живым из своих темных воспоминаний. У всех нас есть свои триггеры. И воспоминания, будь они прокляты, тоже.

***

Леон, 1988 год. Что обычно творится в голове у одиннадцатилетнего мальчишки? Там свистит ветер, так гулко и звонко, что закладывает уши — родители уже давно махнули рукой и бросили наставлять сына. Ещё там валяется кое-какой мусор, вроде приставок и книжек-комиксов про супергероев, горы из банок газировки, лакированная хоккейная клюшка, торчащая из этой кучи победным красным флагом. И дурачки-друзья. И ягоза-старшая-сестра. И девчонки… То есть, мой интерес к ним на ранних стадиях развития этого чувства. Короче, ничего нового для обыкновенного пацана с витиеватым именем Леон, который не задает много вопросов жизни и мечтает стать профессиональным хоккеистом. Да, чёрт, это было моим лучиком света в конце темного тоннеля — в хорошем смысле. Я до потери сознания любил гонять по льду и загонять шайбу в ворота, как зараженный бешенством пес, только что язык по ветру не развевался. На это меня надоумил отец, который в свое время мечтал добиться успеха в хоккее, если бы родители не пнули его под зад в направлении армии. И так с каждым мальчиком в нашей семье — каждого посылали в неизведомый край своих детских желаний, которые не гасли сквозь года и желали поселиться в сердцах наследников. Что ж, моим удалось лишь с единственным различием: мне правда это понравилось. Тот инцидент я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Для меня все события «до» и «после» резко станут антонимами в одну секунду, как круто уходящий вниз ледяной спуск с горы. Только был на вершине и уже валяешься где-то в подножьях. С переломанными костями, внутренним кровотечением и свернутой шеей. Боишься, что последний вздох и впрямь оправдает свой ярлык… Но обо всем по порядку. По суровому закону жизни родители почти перестают интересоваться своим ребенком, когда он обретает статус старшего. Младший, сам того не осознавая, перетягивает одеяло на себя, а заодно получая полное внимание отца и матери, и некую ненависть сестёр и братьев. Джанет было шесть, когда семейство Кеннеди пополнилось на ещё одного человека. Не два, не три года, а целых шесть лет. В этом возрасте почти любой ребенок способен осознать всю суть ситуации и даже сделать реалистичные выводы. К сожалению, неутешительные. Годы стремительно бежали, наполняя жизнь новыми и яркими событиями. Когда отец сказал строгое «нет» насчет хоккея и любым подобным, цитирую, «несерьезным занятиям», родители отдали нас в так называемый кадетский корпус при полицейском департаменте Раккун-сити. По факту обычная школа с гигантским уклоном на спортивные дисциплины. Из нас лепили настоящих будущих полицейских. А это, как ни крути, подразумевало под собой дикую и непредсказуемую конкуренцию. Большой дружбой в нашем коллективе даже и близко не пахло. С каждым годом менялись правила приема студентов, места сокращались, усилий необходимо было прикладывать все больше и больше.  Да, я признаю, что одному двигаться вперед, сцепив зубы, тяжело. Но ещё тяжелее, когда собственная сестра, которая, казалось бы, должна была хоть немного радоваться за брата и поддерживать его, наставляет рога и ежедневно сует палки в колеса.  Она тоже находилась в таких же жутких и нервозных условиях, как и все. Но когда жизнь буллит тебя с самого рождения, заставляя расти беспризорником, и закидывает крышесносными испытаниями на каждом шагу, бесконечные доносы, ложные слухи и порча репутации могут добить окончательно. И добили. — Все участники прошли дистанцию! — орет где-то из под потолка громкоговоритель. Сотни голов резко устремляются вверх к источнику голоса. — Просьба всех подойти к табло для ознакомления с результатами соревнования. Этот турнир проводится ежегодно в конце учебного года для всех учеников школы. Соревнующиеся из разных возрастных групп борются за звание лучшего за весь курс. Трасса, которую необходимо пройти, кишит испытаниями на любой вкус и цвет: канатная дорога, скалолазание, стрельба по мишеням, сбор-разбор оружия и так далее. Интересно ровно так же, как и опасно. Я каждый раз с ужасом наблюдаю за тем, как медики выносят на носилках моих неудачливых конкурентов со сломанными конечностями и разбитыми в кровь локтями. — Леон, пошли, сейчас скажут итоги, — с нетерпением в голосе произносит мама, приобнимая меня за плечи. Мы втроем подходим настолько близко, насколько позволяет продвинуться толпа впереди. За нами плетется Джанет, лениво переставляя ноги и скрестив руки на уровне груди. Её не прожигает насквозь страх или волнение, у неё не потеют ладони и не краснеют щеки. Ей просто наплевать, и уже давно. Год от года она не смещается с шестой-седьмой строчки рейтинга, и как бы она не старалась, удача ей не улыбается. Сейчас она стоит позади меня, возвышаясь грозной и угрюмой скалой, и только нагнетает обстановку. Я осмеливаюсь повернуться вполоборота и заглянуть в глаза в надежде увидеть там хоть что-то отдаленно похожее на жизнь, но мертвецкий холод серебристых глаз окутывает меня ледяной волной и засасывает в воронку. Она такая отстраненная и чужая. Просто лишняя. Загораются нижние строчки в табло для моей возрастной группы. Все выше и выше, подбираясь к самому пику. Когда загорается вторая строчка, и я не вижу там своей фамилии, осознание будто прошибает меня током, а отцовская рука внезапно сдавливает моё предплечье до болезненного вздоха. Я победил, черт возьми! Остальные участники события поворачиваются на меня кто с маленькой поддержкой, кто с огромной завистью в глазах. Родители в суматохе говорят мне что-то вроде «Я горжусь тобой, сынок!» и «Да, ты порвал их всех!», но я их уже не слышу. Щенячий восторг и опьяняющая радость в одну секунду сменяются тревогой, когда я вспоминаю, кто стоит за моей спиной. Вот он, мой главный агрессор, для кого я срабатываю как красная тряпка для разъяренного быка. Цепкий взгляд прекращает испепелять мой затылок, когда основная масса поворачивается направо и движется к выходу. Для меня все дальнейшие события происходят будто бы в тумане. Вот мы забираем наградной лист и золотые кубок с медалью, не очень радостно косимся на восьмую строчку в группе Джанет и молча проходим мимо, вот садимся в машину и мчимся по трассе в сторону дома. Холодные капли дождя, убаюкивая, периодично барабанят по стеклу. Все, чего мне хочется сейчас, это выпить горячего чая с мелиссой и принять не менее горячий душ, потому что несет от меня, как от бездомной собаки. Захожу я домой уже выжатый, как лимон, едва нахожу в себе силы снять грязную обувь, а затем дойти до своей комнаты и рухнуть спиной на кровать, зарываясь пальцами в теплые простыни. Приторный вкус победы во рту ещё присутствует, но уже ощущается больше как приятное послевкусие. Веки тяжелеют, и я закрываю глаза, все ещё умоляя себя не падать в объятия Морфея, но мой сон тут же улетучивается, когда скрипит дверь и в темную комнату вплывает нерезкий силуэт. Я приподнимаюсь на локте и недовольно прищуриваюсь, пытаясь разглядеть в темноте непонятное «нечто». — Это я, Леон, — звенит в тишине тихий голос, явно принадлежавший Джанет. От этих слов я резко сажусь на кровати и зажигаю ночник справа от себя. Мягкий желтоватый свет скользит по её добродушному лицу, и она останавливается рядом, глядя на меня сверху вниз. Мне становится жутко от её положения, и я рефлекторно поднимаюсь, чтобы оказаться на одном уровне с её глазами. Хитрыми глазами. — Зачем ты пришла? — задаю я вполне логичный вопрос, слегка склоняя голову набок в надежде разглядеть подвох, будто он был так легко ощутим. Но сестра смотрит на меня непроницаемым взглядом, и её лица касается некое подобие доброй улыбки. Я окончательно впадаю в ступор, когда она раскрывает руки в объятьях. — Ты молодчина, братец, — мурлыкает она мне на ухо, притягивая к себе. Ладони Джанет немного скользят по моей спине в поддерживающем жесте, а нос зарывается в волосы, немного щекоча кожу головы. Ко мне подкрадывается мысль о том, что, может, нам наконец удалось зарыть топор многолетней войны, и все обиды уже забылись?  Нет, не бывает все так просто. Никогда не было. Моё приглушенное растерянное «спасибо» теряется в звуке шуршания ее смольной кожаной куртки, и она в одну секунду разворачивает меня спиной к себе, до болезненного хруста в суставах заламывая руки. Это не похоже на обычную перепалку между братом и сестрой: назревала настоящая драка с серьезными последствиями. Руки Джанет подобно хватке питона кольцом обивают мою шею без шанса на рваный вдох, цепляясь левой ладонью за правый локоть и надавливая правой рукой на затылок. Ошеломительная боль пронзает тело, и я инстинктивно выпрямляюсь в попытке ослабить хватку. Но безуспешно.  — Вечно первый… вечно лучший!.. — завистливо шипит на ухо Джанет, уводя меня немного назад. Клянусь, я отчетливо слышу только монотонный шум крови в висках. Дипломатичная просьба превращается в рваный стон, и я окончательно отвергаю все попытки решить ситуацию лояльно. В конце концов, я боец. Лучший в сезоне. Сегодня ты это видела своими глазами, сестренка. Правым локтем я без промаха бью ей по солнечному сплетению, а левой лодыжкой попадаю по колену. Джанет резко отстраняется от меня, согнувшись и схватившись руками за живот, и цепляется за меня запуганным взглядом. Ее зрачки сейчас так расширены, что, кажется, они легко могут заполнить всю радужку. Я делаю шаг навстречу, в то время как тонкие губы сестры искривляются, и она делает тяжкий измученный вдох. Слезинки одна за другой стекают по её щекам, и я все ещё честно пытаюсь найти в себе тусклые отголоски жалости и сострадания к ней, но натыкаюсь лишь на рвущую на кусочки ненависть. — Ты на что вообще надеялась?.. — шепчу я, опуская руки на колени. — Что задушишь и дело с концом? — Я всего лишь хотела быть любимой, Леон, — дрожащим голосом протягивает она и делает особое ударение на четвертом слове. — Но никто никогда не хотел меня понять. И не пытался!! Её крик ставит на уши весь дом. Внезапно в дверях появляются родители, и мама даже не успевает открыть рот, чтобы спросить о том, что произошло, как Джанет остервенело расталкивает их в разные стороны, берет с комода сумку и убегает в манящую неизвестность. Трое бывших близких ей людей смотрят ей вслед, но это максимум того, что они могут сейчас предпринять. — Что тут случилось? Я слышала крики. Она убежала, а их это даже не особо волнует. Правильно, она же не гордость семьи, а просто позор. Я отворачиваюсь к окну и горько улыбаюсь закатному солнцу, пронзающему занавески, в то время как по коже невольно пробегает табун мурашек от недавнего ощущения «ложных объятий» на собственном теле. Именно в ту секунду я зарекся не подпускать людей к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Мало ли, что их к этому побудило. Эшли, настоящее время. Леон, не очень резко, но все же настойчиво выпутывается из моих объятий, и делает осторожный шаг назад. Ему мой столь неожиданный и откровенный жест, видимо, не пришелся по душе. Я прикусываю нижнюю губу и ощущаю, как с каждой прожитой секундой воздух вокруг нас пропитывается напряженной и малоприятной атмосферой. Уже было открыв рот, чтобы осыпать мужчину извинениями, он опережает меня и произносит: — Господи, тебе же не в чем идти. Разговор перетекает в другое русло, и я произношу облегченное «слава богу» про себя. — Я могу надеть свое платье, в котором, хм, ты меня привез. — Нет, оно чересчур вычурное, — Кеннеди разворачивается на пятках и направляется в сторону лестницы, ведущей вниз. Я молча следую за ним, на ходу запахнув съехавший воротник халата. — И я даже знаю, что ты можешь надеть, принцесса. Мы спускаемся ниже, на цокольный этаж, и я даже не пытаюсь отдирать от себя прицепившееся недавно такое ласкающее слух прозвище. Пока я витаю в розовом облаке внезапно нахлынувших мыслей, Леон распахивает дверцы шкафа, и перед моими глазами предстает пестрый выбор женских нарядов. Он смотрит на это всё ещё секунд пять, потом нехотя отрывает взгляд и перетаскивает его на растерянную меня. Сделав шаг назад, он негласно предлагает мне подойти ближе. Я легонько пробегаю кончиками пальцев по холодной джинсе, вязанным свитерам и останавливаюсь на бежевом хлопковом платье, которое довольно хрустит от моих прикосновений. Периферийным взглядом я замечаю легкую улыбку своего спасителя, и это заметно греет мне душу. — Отличный выбор. Я думаю, мама была бы не против, и даже счастлива. И удаляется из комнаты, едва прикрыв за собой дверь. Я в недоумении смотрю на выбранное собой платье, и все ещё не могу поверить, кому оно действительно до меня принадлежало.