Край ночи

Нежные, персиково-розовые рассветные лучи скользят по комнате. Не слышится ещё звенящий всеми мелодиями хор птичьих голосов. Небо все ещё укрыто мягким одеялом из облаков, что скрывало под собой привычную сияющую голубизну. Не вышло на небосклон и палящее солнце, позволяющее как можно дольше наслаждаться утренней свежестью. Весь мир, казалось бы, возрождался снова, в своем первозданном, несравненно прекрасном виде. В этом новом мире ещё не было ни зла, ни боли, ни ненависти. Только любовь. Чистая, непорочная, искренняя. Без условий и требований. Такая любовь, какой она и должна быть.  Такая, какой её испытывал Эймон. Несмотря на давно заледеневшее сердце и грубую натуру, он все ещё был способен испытывать такие нежные и трепетные чувства. Временами герцогу казалось, что любовь для него так и останется пустым, ничего не значащим словом. Но сейчас, вновь чувствуя это приятное волнение, он не сомневался. Сердце замедлило ритм, словно боялось ненароком разбудить спящий напротив объект обожания. То и дело внутри все замирало. Дышать, порой, становилось труднее. Странная робость сковывала тело. Такое непривычное состояние. Хочется крепко прижать к себе маленькое, сонное тельце и расплакаться от счастья.  Так много времени прошло с их последней мирной встречи. Эймон был жесток и груб, а Госсен вспыльчив и непослушен. Их отношения становились все хуже и хуже. Сложнее понимать друг друга. Ответственность и зрелость, что ожидала общественность от юного на тот момент герцога, только раздражали младшего. Не с такой болью была воспринята потеря родителей, с какой потеря любимого старшего брата. Хладнокровной местью стало своеволие и многократные нарушения правил дома. Госсен отчаянно вымаливал внимания, но даже так, Эймон не понимал его и вместо откровенных разговоров читал нудные лекции. Последней каплей стала церемония.   Обычное недопонимание вылилось в конфликт, а за конфликтом последовал полный разрыв отношений. Старший вдруг решил, что вся проблема в свободе, что недостает его брату. Конечно, выставив его за ворота Аберлина, он и не подумал объяснить свои настоящие намерения. Госсен, тем временем, не одну ночь провел в слезах. Каким бы равнодушным и насмешливым он не был по отношению к "величию" дома Паксли, брат был по-настоящему дорог ему. Злость, обида и ненависть стали его спутниками на долгое время. Каждый раз вспоминая слова, сказанные в тот день хладнокровным герцогом, становилось невыносимо больно, будто в сердце вонзались тысячи осколков.  Вспоминать о тех временах было до сих пор неприятно. Но главное, что все позади. Госсен сдался первым и после того, как Карина освободила его от проклятья, тут же направился в Аберлин, забыв о строгом запрете. Уставший и израненный в тяжелой битве Эймон вовсе не вспомнил о ссорах, что были между ними в прошлом. Он всегда любил своего брата и был на его стороне, независимо от того, отвечал ли тот ему взаимностью.  Конечно, бесследно все это тоже не прошло. Не один серьёзный разговор состоялся между братьями, прежде чем они смогли полностью понять друг друга и простить прежние обиды. Но зато теперь они вновь были вместе. На одной стороне, под одной фамилией, связанные одними и теми же родственными узами. Посмевшие возмущаться старейшены были тут же поставлены на место. Герцог ясно дал понять, что отныне никогда не оставит никого из своих близких в угоду желаниям окружающих.  Непривычное ощущение эйфории вдруг накрыло снова, стоило только выйти из мыслей и перевести взгляд на его лицо. Такой расслабленный и безмятежный. Спит, совсем не подозревая, что прямо сейчас за ним пристально наблюдают. Эймон был бы рад обнять его, так осторожно и нежно, как самого маленького, хрупкого котенка, но ужасно боялся разбудить. Поэтому единственное физическое проявление любви, которое он мог себе позволить, это ласково погладить его по щеке, и без того обласканной солнечным лучем. Госсен почувствовал это и сжался в комочек, мило хмурясь от недовольства. Прошло столько лет, а привычки совсем не изменились. Точно так же он делал в детстве, когда старший брат, не взирая на ранее время, приходил из-за внезапных приступов повышенной нежности. Вспомнив те счастливые дни, когда их собственный мир был безупречно идеален, Эймон восторженно задержал дыхание.  Он помнил Госсена совсем другим. Таким крохотным, неуклюжим и совсем ничего не понимающим. Будущий герцог мало времени проводил со своими младшими братьями — все его время занимала учеба и официальные обязанности. Поэтому Госсен, в первое время, раздражал его особенно. Капризный, вечно недовольный ребенок, что кричал, не замолкая ни на секунду, как бы не старались успокоить его служанки. Уже тогда он начал проявлять свой бунтарский характер. Кто бы мог подумать, что именно старший брат, его полная противоположность, станет первым и единственным авторитетом. А уж когда Госсен стал безудержно смеяться от радости и настойчиво тянуть свои маленькие ручки, стоило только брату оказаться рядом с ним, Эймон окончательно растаял.  С самых ранних лет он заботился о младшем и чувствовал себя ответственным. Не важно, будь то чрезмерно строгие наставления отца, гнев горничных из-за разбитой вазы или нудные причитания старейшин — юный наследник шел против любых правил, когда заступался за брата. Госсен творил разные безрассудства, не опасаясь наказаний, ведь главное — любовь брата — всегда оставалось с ним. Большего ему и не нужно было.  Отчасти, Эймон винил себя в том, что не пресекал его нарушения и позволял делать в его присутствии все, что вздумается. Четвёртый сын стал "безнадежным" и "не достойным внимания", по мнению родителей. Ни магии, ни манерам, ни уважению к старшим не смог научить его отец. Бедной матери только оставалось тяжко вздыхать и качать головой, в очередной раз узнавая о проблемах, созданных младшим. Зато самого Госсена это вовсе не волновало. Он по-прежнему ценил лишь внимание старшего брата. Ведь только с ним ему было интересно проводить время.  Даже ненавистной ему магией он заинтересовался, застав случайно тренировку Эймона. Длинные свитки заклинаний, таинственные пророчества и причудливые оружия из маны не вызывали у Госсена ничего, кроме жалкой насмешки, несмотря на то, что сам он принадлежал к самой величественной семье магов на всем континенте и имел врожденную силу света. Но старший сын Паксли, что должен был стать величайшим магом, не нуждался в таких глупых вещах. С восхищением Госсен наблюдал, как тренировочные манекены один за другим падают на землю, точь в точь, как мертвые тела. Такой сильный. Уверенный. Словно всю жизнь готовился стать отважным воином, первым бросающимся в центр сражения, а не обычным герцогом. К тому же, Эймон отличался от других магов своей особенной техникой боя. Он не ждал, когда его прикроют союзники, не нападал из тени, не боялся подходить вплотную. Несмотря на полное отсутствие какой-либо защиты, он все равно отдавал предпочтение ближнему бою. Его смелость и правда вызывала уважение. После этого Госсен, наконец, совладал и с магией, и с холодным оружием даже без помощи брата. Конечно, Эймон тоже принимал участие в его обучении, но кроме как создавать радугу с помощью магических клинков и осколков, он так и не смог ничему научить младшего. Если предложить ему повторить этот фокус снова… Интересно, он будет радоваться так же, как и тогда?  Ещё сильнее разгорелось желание разбудить его. И, чтобы не совершить столь ужасную ошибку, Эймон все же взял себя в руки и принял решение уйти. В конце концов, Госсен вернулся в Аберлин и теперь нет необходимости искать его по всем Землям Рассвета, чтобы перекинуться парой слов. Поцеловав брата в щеку на прощание, герцог тихо покинул его комнату, оставив за дверью счастливые воспоминания.  Замок имел тысячи комнат, но лишь одна из них была всегда открыта для Эймона. Его собственный рабочий кабинет стал его же заточением. Важные документы, правки, законы, приглашения, и все это требовало его неотложного внимания. Работа начиналась с раннего утра и длилась до глубокой ночи, хотя порой даже наступление ночи не являлось предлогом покинуть рабочее место. Забавно, со временем он настолько привык засыпать на столе, что там ему стало удобнее, чем в постели. Увы, благородный титул значит не только власть и уважение, но и полное отсутствие личного времени. Может, будь у него чуть больше свободы, он был бы таким неуправляемым, как его младший брат, но мечтать об этом уже поздно. Как бы неприятна ни была ему эта скучная работа, избегание её может повлечь за собой куда более серьезные проблемы. И если работу с бумагами ещё можно было терпеть, то кое-что другое Эймон просто не переносил. Иногда случались неприятности, коих не возможно ни избежать, ни предугадать. Как, например, эта.  Стоило ему только открыть дверь, как перед ним предстала довольно… необычная картина. Окно широко распахнуто. Видимо, через него и забрался наглец, бесстыдно обыскивающий его стол. Он был так занят поисками чего-то, что даже не заметил возвращения владельца. Что ж. Магия, конечно, вещь многогранная и предоставляющая много возможностей, но Эймону чаще всего приходилось использовать её в качестве оружия, и этот раз не исключение. Жизнь воришке сохранила утренняя встреча герцога с младшим братом. После таких теплых чувств вовсе не хотелось проявлять привычное хладнокровие и жестокость. Вместо того, чтобы мгновенно перерезать сонную артерию, оставив преступника медленно умирать от кровопотери, Эймон решил обойтись безобидной угрозой и, словно кинжал, приставил к его шее лезвие осколка.  — Доброе утро?... — неловко хихикнул вор, который на самом деле оказался девушкой. Почувствовав у шеи лезвие, та резко вздрогнула и подняла голову. Из под темной накидки показались растекающиеся по плечам лазурные пряди, по которым узнать её не составляло труда. Невинно вскинув брови, она подняла руки, в знак доказательства своей безоружности.  — Ты что здесь забыла? — подозрительно прищурился парень. Осколок плавно двинулся в противоположную сторону и растворился рядом со своим владельцем, словно и не существовал никогда. Потенциальная жертва с облегчением выдохнула, но тут же снова напряглась, заметив на себе пристальный и явно недобрый взгляд.  — Я.. н-ну… А ты? — вопросом на вопрос не отвечают, но воришка хотела выиграть себе ещё немного времени за счет глупых вопросов, чтобы успеть придумать убедительную ложь.  — Я не собираюсь тебя отчитывать. Перестань скрывать свои намерения, — голос его прозвучал непривычно строго, полностью противореча посылу. И если это ещё можно было стерпеть, то когда он своей грациозной походкой начал угрожающе-медленно приближаться, по эльфийскому тельцу прошла мелкая дрожь, а кончики пальцев стало покалывать от волнения.  — И-извини… Мне стоило попросить тебя об этом напрямую, а не пробираться тайно… — виновато опустив голову, принялась оправдываться девушка, в своих целях так и не сознавшаяся. Тем временем, Эймон был все ближе. Даже ближе, чем стоило бы.  — Я был честен, когда сказал, что не собираюсь тебя отчитывать. Что бы ты не пыталась украсть, на этот раз я тебя прощаю, — полной неожиданностью стал его ласковый тон. Но ещё более неожиданными стали его действия.  Оказалось, он сократил дистанцию не ради того, чтобы физической болью наградить её за проступок. Странная близость вдруг заставила замереть на месте. Кружит голову опьяняющий запах крепкого кофе и пионов, что цветут в садах замка. Тепло, как жидкость, растекается по телу, согревая изнутри. Приятное волнение сворачивается в животе кошачьим клубком и мурлычет, вызывая мелкую дрожь. Дышать приходится осторожно, чтобы не спугнуть этот любовный трепет. Забываются обстоятельства и остаются только чувства. Нежные, уязвимые, ласковые. В таком состоянии только хотелось, что плакать от счастья и шепотом признаваться в любви. Карину уже не волновало, зачем и почему он вдруг решил обнять её. Сознанием правило желание остановить этот миг во времени и остаться здесь навечно.  — Спасибо, что спасла моего брата. Я до конца жизни обязан тебе, — нарушил краткое молчание герцог, прижимая ещё ближе и без того таящую в руках эльфийку. Госсен не смог утолить его потребность, а поэтому у Карины выбора не оставалось, кроме как стать следующей жертвой.  — Прости. Я хотела выкрасть карту, чтобы отыскать сердце Анимы. — едва ли не плача, честно призналась воришка. Вибрацией отдалась его усмешка. Оказывается, этот способ допроса даже более действенный, чем насилие.  — Я понимаю, что ты не доверяешь мне, но это уже слишком. Я не откажу тебе, если попросишь о помощи.  Наконец, он отпустил её. Карине, конечно, ужасно не хотелось, чтобы это прекращалось, но именно мимолетность определяет ценность таких моментов. Она нервно сглотнула и на секунду прикрыла глаза, собравшись с мыслями.  — Хорошо. Обещаю, что больше не стану так делать, — кратко отчиталась девушка, — ...это ведь значит, что ты отдашь мне карту добровольно, да?  — Нет.  — Я так благода-... Э? Что значит "нет"?! Разве ты только что не пообещал помочь мне?  — Я передумал. Для меня нет никакой выгоды в этом. Если у тебя больше нет ко мне вопросов, можешь быть свободна.  Карина нахмурилась и недовольно хмыкнула, тут же забыв обо всех положительных чувствах. Бессовестный, бесчестный, жалкий маг. Вести с ним переговоры бесполезно. Бросив обиженный взгляд напоследок, она развернулась и смело шагнула вперед, намереваясь снова выйти через окно. Ну да, конечно. Позволят ей тут такие фокусы. Реакция Эймона оказалась быстрее. Прежде чем она успела воспользоваться единственным способом побега, он грубо взял её за воротник и затащил обратно в кабинет.  — Юная леди, вам известно, для чего обычно используются двери?  — Не боишься, что меня заметят?  — Тебя заметил я, куда уж хуже? Первый и последний раз прощаю тебе своеволие. Отныне – ни шагу в сторону Аберлина, иначе мне придется применить к тебе более жестокие методы воздействия.  — Слушаюсь, господин герцог. Завтра на рассвете вновь поприветствую тебя в кабинете.  Так непокорна и упряма. Совсем как Госсен в своей молодости. Как бы сильно Эймону не нравилось такое, он не мог не признать, что благодаря этим чертам с Кариной было по-настоящему интересно. Поэтому, снова застав её за непростительным нарушением его правил, герцог удивительным образом забудет о данном им обещании.