Веера

— А-Ян, мы протупили. — Чего? — переспросил Сюэ Ян. — Мы с тобой два глупца. Ладно ты, но я-то чем думала… — Шифу, ближе к делу, — красноречиво приподнял бровь Сюэ Ян. — Этот танец никуда не годится! — с досадой хлопнула себя по бедрам Сун Лиин и поджала губы. — Старая дура… — Шифу, вы не старая. Но рискуете умереть молодой, если не объясните этому ученику, какого гуя происходит. — Маленький льстец, — проворчала старшая. — Во-первых, какой смысл смотреть в танце на веер, если твои глаза завязаны? Не думаешь, что твой даочжан воспримет это как издевку над его прошлой слепотой? Во-вторых, вспомни, на выступление ты взял веер Ли Цинь. Почему? — Шифу, вы же сами учили меня, что образ танцора, его одежда должны соответствовать музыке. Где “Поступь весны”, и где стальной тэшань? Поэтому я взял веер из шелка. Жаль не было времени сменить ханьфу на более светлое. — Молодец… — Сун Лиин уперла руки в бока. — Теперь сам подумай. Где признание в любви, и где стальной тэшань? Тебе нужен веер Ли Цинь. Подумай, на что можешь выменять его у нее.       Сюэ Ян смутился и даже слегка покраснел на словах о признании, потом ответил: — Что сразу выменять? Могу купить. Или отобрать, — сказал он. — Веер я достану. Но без ленты не смогу. — Придется. Сяо Ян, ну сам подумай… У человека, который долгое время был слепым, твоя повязка вызовет плохие воспоминания.       Сюэ Яна передернуло при воспоминании о белой ткани с пятнами крови, которые он увидел вместо глаз Сяо Синчэня, когда очнулся в похоронном доме. Подумал и кивнул, соглашаясь с шифу. — Идею с повязкой и тэшанем мы возьмем для другого номера. Тебе понравится, — сказала Сун Лиин и подмигнула ученику.       Она с большим азартом взялась за дело, и вскоре новый танец был готов.       Под тревожный рокот барабана и пронзительный плач флейты, заклинатель с завязанными глазами кружил по сцене, имитируя бой с невидимыми противниками. Сюэ Ян добавил в эту постановку движения, подсмотренные на ночных охотах у Сяо Синчэня, и с удовольствием повторял их раз за разом, вспоминая о даочжане.       Во второй половине танца по обе стороны сцены появлялись две девушки. Они бросали в заклинателя шелковые ленты, утяжеленные с одного конца грузиком. В полете такие ленты напоминали быстрых, извивающихся змей. Но ни одна из них не достигала цели: Сюэ Ян перехватывал их и рассекал тэшанем. Номер вышел стремительным, ярким и с первого раза понравился публике. Но Сун Лиин все равно нашла, что подправить, так что в Шифэне выступление Сюэ Яна привело зрителей в восторг.       “Поступь весны” переделали в парный танец. Сначала танцовщицы перегрызлись за право “танцевать с Сяо Яном”, и старшая чуть не передумала делать номер, но Сюэ Ян нашел выход. Он сделал своей партнершей Ли Цинь в обмен на ее любимый веер. Таким образом, все остались довольны. Разумеется, кроме оставшихся четырех танцовщиц и все еще страдающего по нему Се Фэна, но Сюэ Ян счел это незначительными потерями.       Ли Цинь первой появлялась на сцене. В кульминационной части на сцену с небес, то есть из-за новых декораций на крыше реквизитной повозки, спускался Сюэ Ян. В конце он обнимал девушку, и они вместе скрывались на “небесах”.       Выступали они в одинаковых костюмах нежно-зеленого цвета с лазурной вышивкой по вороту и рукавам, и темно-зеленым кантом. Сун Лиин не пожалела денег и нервов портнихи, так что зрелище вышло потрясающим.       Сюэ Ян был мастером притворяться, поэтому с легкостью изображал и бурные чувства, и нежные взгляды в адрес Ли Цинь, доводя ими Се Фэна до белого каления. После их первого выступления, флейтист проплакал чуть ли не всю ночь. Сюэ Ян просидел рядом, матеря его на чем свет стоит, и борясь с желанием рассказать о себе правду, чтобы отбить охоту влюбляться в кого попало. Сун Лиин, глядя на них, сделала свои выводы. Теперь в танце остался только намек на романтические чувства. Пара танцоров скорее изображала гимн процветанию, уделяя больше времени зрителям, чем друг к другу. Только в конце парень с девушкой обнимались и улетали, оставляя людей додумывать, поцеловались они там, за облаками, или нет.       Этот танец Сун Лиин ставила в середине программы, и до самого конца зрители ждали, не появится ли еще раз симпатичный танцор. Разумеется, больше всех ждали женщины, и их ожидания оправдывались. Предпоследним номером был номер с тэшанем.       На одном представлении Сун Лиин раздала ленты зрителям, чтобы они тоже смогли метнуть их на сцену, где стальной веер безжалостно останавливал и рассекал струящуюся ткань. Так номер стал еще интереснее, но в Цзыяне нашлись шутники, которые попытались бросать в танцора огрызки яблок, а один мерзавец даже поднял камень… Сюэ Ян крикнул Сюй Фэйхуну, чтобы продолжал играть, и спрыгнул со сцены. Все-таки он нанимался охранять артистов… Он в полете сбил камень ногой, приземлился, намотал на руку волосы дурачка, который его кинул, и отрезал их ловким движением. Так и не снимая повязки, безошибочно нашел тех, что кидали яблоки и огрызки, схватил их и свалил в кучу возле сцены. Как следует отпинав недоумков, он дал знак Сюй Фэйхуну сделать паузу и повернулся к зрителям. — Еще хоть одна тварь дернется, выпущу всем кишки и вокруг шеи намотаю. Ведите себя, пожалуйста, прилично, — прошипел он в воцарившейся тишине и вернулся на сцену.       После такого представления, жители Цзияна упросили “Лунных кроликов” задержаться в городе на несколько дней. Не остались в стороне и местные богачи, так что работы у труппы образовалось дней на десять вперед. Сун Лиин ликовала. ***             С тех пор, как Сяо Синчэнь покинул похоронный дом, он все чаще просыпался с мыслью, что лучше бы остался слепым, а еще лучше — вообще не рождался на свет. Закончилась зима, настала весна, затем лето, но в его сердце продолжала кружить февральская метель, напоминая о дне, когда он обрел зрение, но потерял кое-что другое, более важное. Два слепых года в И он был уверен, что его мечта сбылась, и был счастлив. Но счастье разбилось, развеялось мороком, сожженное двумя маленькими строчками, написанными мелким, торопливым почерком.       Даос поднялся, аккуратно сложил белье, выданное ему хозяйкой постоялого двора, умылся, и, все еще желая сдохнуть, надел нижний халат. Вспомнил об А-Цин, о том, что обещал вернуться. Взял Шуанхуа, погладил лезвие с морозными узорами. Меч отозвался легкой дрожью, и на место отчаянию пришло серое, жесткое “надо”. Надо искать Сюэ Яна, надо навестить А-Цин, надо помочь пекарю выгнать из амбара злого духа, надо проведать сломавшего ногу дровосека, надо дойти до следующего города, чтобы и там позаботиться о слабых и беспомощных. Надо узнать, что с Сун Ланем… Подумав о нем, Сяо Синчэнь поежился и вспомнил записку Сюэ Яна. “Не хочу видеть ненависть на твоем лице”. Да, скорее всего, именно ненависть и отвращение он увидит на лице бывшего друга. Будет больно… Ничего, вытерпит… Лишь бы у Сун Ланя все было хорошо.       Сяо Синчэнь достал гребень и заколку и принялся приводить волосы в порядок. Гребень плавно скользил по длинным черным прядям, но вдруг упал на пол — от пришедшей в голову мысли пальцы даоса ослабли и задрожали. Неужели слова Сюэ Яна означали, что ему… тоже будет больно?       Нет, невозможно! Сяо Синчэню будет больно, потому что они с Сун Ланем были друзьями! Почти год они вместе бродили, сражаясь с нечистью, вместе ели, спали, мечтали. Он без сожалений отдал другу глаза, ведь их дружба была так прекрасна, так походила на ту жизнь, к которой он привык на горе у Баошань Санжень… На ту жизнь, от которой он сбежал.       В груди что-то заныло, да так, что Сяо Синчэнь схватился за нее рукой.       С Сюэ Яном они были врагами. Пару месяцев. И два года жили в одном доме, как добрые приятели. Сяо Синчэнь осел на пол, привалился к кровати, продолжая растирать грудь рукой. Они вместе ели, спали, смеялись, ходили на ночные охоты, воспитывали А-Цин. Сюэ Ян отдал ему свой глаз… Даос зажмурился и постучал по груди кулаком. Не может… Этого не может быть. Он изо всех сил заталкивал надежду обратно, но она упрямо лезла наружу, подсовывая воспоминания о счастливой жизни в похоронном доме.       Грубоватый, веселый парень часто ставил его в тупик. Его настроение менялось, как погода в горах — не соскучишься. Он казался таким бесхитростным и искренним. Не стеснялся злиться на А-Цин, когда она поносила его, ругался с торговцами, ликовал на ночных охотах, когда им удавалось победить какую-нибудь темную тварь без особых заморочек. В их вторую и последнюю зиму, он часто жался к Сяо Синчэню, жалуясь на холод. Разворачивал конфету, закидывал ее в рот и замолкал. Сяо Синчэнь слышал легкое чмоканье, стук конфеты о его зубы, дыхание, шорох одежды, когда он придвигался еще ближе, чтобы согреться… Новые мысли и догадки продолжали искрами вспыхивать в мозгу Сяо Синчэня.       Сюэ Ян был заклинателем. Золотое ядро греет куда лучше, чем близость врага. Зачем тогда он садился рядом? Не может же быть, что он хотел того же, что и сам Сяо Синчэнь?             Нет, только не это. Только не он, не Сюэ Ян... Ну почему, почему это оказался именно он?       Обида прорвалась через тугое кольцо, сковавшее горло, тяжелым, жалобным стоном. Сяо Синчэнь схватил с кровати подушку и прижал ее к лицу, чтобы заглушить свои крики. Покатились слезы. Он испуганно отнял подушку, но крови не было, и он снова впился в нее раскрытым ртом.       Сегодня впервые с тех пор, как он увидел омертвевший Байсюэ и едва живого, ослепшего Сун Ланя, Сяо Синчэнь позволил себе испытывать не то, что должен испытывать прилежный даос, а то, что чувствовал на самом деле. К пробудившейся надежде примешивалась горечь потери, сожаление об ушедших днях и воспоминания об убитых преступником людях. На душе стало мерзко до тошноты. Сюэ Ян. Сирота, которого часто били. Безжалостный убийца. Человек, который заботился о нем. Преступник. Человек, рядом с которым он был счастлив, — все это был Сюэ Ян, и от этого никуда не скрыться.       Теплые воспоминания о похоронном доме оказались отравлены кровью невинных людей, кровью собратьев Сун Ланя. Сяо Синчэнь несколько раз стукнул кулаком по кровати от бессилия, потом убрал от лица подушку. Он сделал несколько глубоких вдохов, глотая последние слезы, и сел в позу для медитации. Надо успокоиться, собраться с силами и идти дальше. Пусть ему самому в этой жизни не дано обрести ни дружбу, ни любовь, ни семью, но он все еще может помогать людям.       Он медитировал, пока окончательно не отрешился от всех чувств и переживаний. Встал, еще раз умылся. Расчесал волосы и стянул их на макушке заколкой. Достал новое, темно-синее ханьфу. А-Цин больше не было рядом, придется вести расспросы о… Он рвано вздохнул, стукнул себя кулаком по груди и упрямо стиснул зубы. О Сюэ Яне. А в белом ханьфу его было слишком легко узнать.       Сяо Синчэнь проверил в зеркало, как выглядит искусственный глаз, и спустился вниз. Быстро съел рис с ди сансянем и покинул постоялый двор этого города.       Сяо Синчэнь продолжал методично обходить по окружности город И. Сун Ланя и Сюэ Яна нигде не было. Одноглазый заклинатель с черной лентой на поясе тоже пропал. И если в первых двух случаях даос испытывал облегчение, то о последнем жалел. Пусть искусственный, но второй глаз существенно облегчал жизнь, и даосу очень хотелось рассказать добродетельному юноше о чудесных мастерах из Цзиньлинтая. В конце концов, Сяо Синчэнь подумал, что в его затянувшихся поисках несколько дней погоды не сделают, и решил найти этого заклинателя.       Сделав выбор, он с облегчением встал на меч и вернулся в тот город, где последний раз слышал об одноглазом заклинателе с черной лентой.       Синее ханьфу действовало на Сяо Синчэня странным образом. Он чувствовал, что стал более сосредоточенным и более твердым в своих решениях и действиях. Он отрешился от своего прошлого. После смены одежды даочжана Сяо Синчэня, Яркой луны, Легкого ветерка, не стало. Остался даочжан, который по-прежнему помогал людям, но избегал называть свое имя.       Он быстро достиг Хуанши, но там Черной Ленты, как прозвал разыскиваемого Сяо Синчэнь, уже не было. Сун Ланя и Сюэ Яна тоже никто не видел. Даос отправился дальше, и обнаружил след в Шифэне, который через несколько небольших деревень привел его в Цзыян.       Город был огромным. У Сяо Синчэня ушел весь день, чтобы обойти таверны и постоялые дворы, осторожно расспрашивая людей. Только к вечеру ему сказали, что видели такого парня, но, куда он пошел, никто не заметил. — Он спросил, чем помочь, — я сказал, — отвечал грузный толстяк, переставляя тяжелые горшки с маринованными овощами. Сяо Синчэнь, увидев это, тут же помог мужчине, и тот рассмеялся. — Ну, надо же, даочжан, вы точь-в-точь, как он. Только у вас лицо хоть и строгое, но доброе. А тот-то улыбался, да только от той улыбки мне не по себе стало. Но, что зря говорить, помог мне парень. Еще талисман защитный подарил да с духом этим разобраться обещал… — С каким духом? — Дык мы это… курей-то с деревни берем. Дык дорогу оттуда злой дух оседлал, уже троих человек до смерти высосал. Деревня-то? Дык как с южных ворот вышли, так и направо. Если сегодня духа не убьет, то нам и завтра без курей сидеть придется. А куры там отличные, не чета другим-то.       Сяо Синчэнь расправил плечи. Какая удача — сегодня они с Черной лентой встретятся. Он заказал еды и с аппетитом поел. Жизнь начинала налаживаться. Пока ел, услышал разговор про представление “Лунных кроликов” и решил сходить посмотреть. Будет, что рассказать А-Цин.       Сяо Синчэнь опоздал к началу представления. Город был незнаком, да и по пути пришлось помочь семье, где заболел ребенок. Когда он подошел к площади, шла уже середина программы. Сяо Синчэнь не стал загораживать своей высокой фигурой обзор другим зрителям, но и стоять далеко ему не хотелось. Он запрыгнул на ветку большого дуба, простирающуюся к сцене, уселся поудобнее и принялся внимательно смотреть, чтобы потом пересказать все А-Цин.       Тем временем на сцене девушка в зелено-лазоревом ханьфу ускоряла свой танец, следуя за звуками флейты. Сяо Синчэнь был все еще далек от многого мирского и не знал, что эта музыка символизирует приход весны, но все равно понял по движениям танцовщицы, что ожидается что-то грандиозное. Музыка разрасталась и заставляла трепетать что-то внутри. Танец полностью захватил Сяо Синчэня. Он приоткрыл губы и смотрел, не отрываясь. По толпе внизу пронесся гул — на сцену к девушке спустился прекрасный юноша.       Сяо Синчэнь подался вперед, вглядываясь в лицо танцора. Его левый глаз был скрыт челкой. Даос прищурился, пытаясь разглядеть левую руку, но смог сделать это только тогда, когда танцоры остановились, и парень обнял девушку. Мизинца не было!       Пара танцоров взмыла в небо и скрылась из виду.       Сяо Синчэнь схватился за грудь, в которой разрасталась знакомая боль.              Дети, игравшие на площади, оглянулись на шум. Оказалось — с дуба упал какой-то чудак. Когда поднялся на ноги, стало понятно, что пьяный. Он так смешно качался и хватался руками за шершавый ствол, что ребятишки рассмеялись, но потом они ахнули! Пьяный-то оказался заклинателем: одним махом вернулся на ветку, вцепился в нее покрепче и продолжил смотреть представление “Лунных кроликов”.