Наше/Ours

Это не их предназначение — строить догадки,

Если это неправильно, и у тебя крепкие руки.

Но они там, где мое место ...

Тейлор Свифт

***

— Уилл, ты в курсе, что ты ни разу не присел с тех пор, как прибыл на наш сеанс полчаса назад? Уилл расхаживал по кабинету Ганнибала, его движения напоминали чем-то безумный ритуал в замедленной съемке, обернувшись во время своего последнего круга, остановился по другую сторону стола доктора. Лектер оставался совершенно спокойным на своем должным образом отведенном месте, положив руки на колени, скрестив длинные ноги и глядя на Уилла с лёгкой укоризной на лице. — Мне очень жаль, — пробормотал Уилл, подходя к своему креслу и опускаясь в него с беспомощным вздохом. — Никаких извинений не требовалось, и это не был выговор, направленный на то, чтобы ты сел на свое место и перестал ходить. — В голосе Ганнибала звучал сладкий, нежный смех, и когда Уилл набрался смелости встретиться с ним взглядом, он увидел добродушие в этих глазах. — Однако ты повиновался мне с безупречными манерами. Никто не смог укорить тебя, если бы ты был виноват. Жар прошелся по затылку Уилла, смущение, и определенно возбуждение неуклонно нарастало в его животе. Сердце забилось чаще, выплескивая дофамин, которого он не чувствовал целую вечность, и это внезапно ударил его так сильно, что он был рад, что сел. Это заставило его почувствовать легкую слабость, но он выдавил слабый смешок. «Ты повиновался мне с безупречными манерами» — эти слова снова и снова прокручивались в голове Уилла, будто игла кружила по гладкой пластинке, вселяя в него сильное чувство безопасности, жажду большей привязанности к доктору Лектеру, требуя все больше и больше его времени, и, возможно, больше всего, его одобрения…его похвалы. Он понятия не имел, откуда все это взялось. Мало того, что он не любил терапию, что означало, что он должен был бояться этих сеансов из чувства долга перед своим собственным кодексом цинизма, так он был ещё и натуралом, черт возьми. Так почему же он уделял так много внимания своей одежде и внешности, даже своему запаху, когда приходил на эти сеансы, которые он предвкушал с учащенно бьющимся сердцем, почему он, казалось, не мог перестать жаждать тех комплиментов, которые мужчина просто так хорошо делал ему? Одобрение Ганнибала никогда не казалось фальшивым или простой попыткой поддержать его, как это всегда казалось ему с другими, даже теми, кого он считал друзьями, даже Беверли. Это было совершенно реально, и это был единственный аспект личности доктора, который не резонировал в пьянящей тайне. Правда заключалась в том, что он искренне любил Уилла за… то, что он такой какой есть. И не делал никаких попыток скрыть это. Это был новый поворот в его жизни, которого он не ожидал. Он не думал что начнет чувствовать зависимость от того тепла, которое исходило только от этого человека. — Спасибо, я немного беспокоился, что вы примите мое беспокойство за неуважение или невнимательность, — признался Уилл. Он сделал это нарочно, чтобы попытаться привлечь больше особого внимания со стороны Ганнибала, и это сработало как по волшебству. — Конечно, нет, — ответил Ганнибал с игривой улыбкой на лице. — Ты? Пытаешься уклониться от тщательного психоанализа? — Он прищелкнул языком. — Конечно, для тебя невозможно сделать такой вывод. Уилл смеялся так сильно, что у него заболели ребра, и это смутило его, и это снова сделало его беспокойным. Он беспокоился о том, что Ганнибал смотрит на него, пока он сгибается от смеха, поэтому он быстро успокоился. — Теперь я тебе доверяю, — объяснил он, похлопав по лестнице, когда проходил мимо нее, проведя рукой по спинке кожаного рабочего кресла Ганнибала, на мгновение полюбовавшись твердой гладкостью, мужественной изысканностью каждой нити и доски в комнате. Он действительно чувствовал себя тут в безопасности. — Я рад и чрезвычайно польщен это слышать. Я знаю, что доверие дается тебе нелегко. — О, нет, — сказал Уилл с более спокойным, но столь же искренним смешком. Его голубые глаза ярко загорелись, когда он заговорил с Ганнибалом в такой непринужденной, дружеской манере, когда им было так чертовски легко общаться друг с другом. Он знал, что слишком скоро время встречи истечет, и ему придется уйти. Он чувствовал себя жалким из-за того, что ему хотелось вцепиться в своего психотерапевта и раздраженно умолять провести с ним ночь, возможно, просто обнять его и быть прижатым к его груди, услышать еще больше комплиментов низким и хриплым голосом, в то время как большие руки гладили его по спине и играли с его волосами. Ему претила мысль о том, что он станет еще одним раненым пациентом, предсказуемо влюбленным в красивого доктора Лектера. Приходя и уходя, проходя через зал ожидания и парковку, он видел много таких экземпляров, явно одурманенных без всякой надежды на возвращение, постоянно возвращающихся в любом случае, просто чтобы подышать тем же воздухом, что и он, в течение сорока пяти минут. Такие глупые. Но теперь и он оказался один из тех кто стоит на этой линии огня. Если не считать гомосексуального аспекта, который стал для него неожиданностью, это не так уж сильно отличалось от его предыдущих увлечений. Их было немного, и они были далеко друг от друга, но, конечно, никогда не вознаграждались и всегда заканчивались сокрушительным отказом или оцепенением, медленным угасанием отношений и разочарованием, когда человек оказывался совсем не таким, каким он рисовал его в своем воображении. Было слишком трудно отличить свои собственные чувства от чувств людей, с которыми он сталкивался, и именно поэтому он почти никогда не ходил на свидания. — Учитывая, что мы установили доверительные отношения, возможно, ты мог бы открыться мне: как ты думаешь, почему у тебя появилась такая привычка ходить взад-вперед? — Ну что ж. Потому что я никогда не чувствую, что делаю достаточно в любой данный момент — например, прямо сейчас я должен работать над делом, заполнять отчеты по закрытым делам, составлять конспекты лекций, готовить слайды, готовить еду для собак… их ужин готов, но мне нужно приготовить еду на завтра… мой сосед попросил меня помочь ему починить сломанный мотор на его лодке… И, Боже, Джек хочет, чтобы я дал показания на предстоящем суде… Я должен быть… — А что ты будешь делать для себя? — Спросил Ганнибал, нахмурившись. Уилл шагал взад-вперед, время от времени проходясь ладонью по лицу, или с нежным любопытством прикасаясь к множеству интригующих декоративных элементов в офисе. — Я не знаю что могу сделать для себя. Не то чтобы у меня было свободное время для начала, но если бы оно у меня было. Может быть, я бы порыбачил или взял собак в долгую прогулку. Есть несколько книг, которые я давно хотел прочитать, я мог бы попробовать прочитать несколько глав вместе с виски, чтобы немного успокоиться. Помимо этого? — Он пожал плечами. — Откуда люди знают, чего они хотят? — Прекрасное начало, а так же то, что ты тут, — заверил его Ганнибал, снова улыбаясь, и это подтверждение вызвало радость, пробежавшую по Уиллу, как будто наркотик только что выдавили из иглы в невидимую капельницу с прямой линией к его сердцу и сексуальному влечению. — Нет лучшего места, чтобы изучить свои собственные желания и потребности, а затем решить, что ты хотел бы с ними сделать. Моя главная забота заключается в том, чтобы ты действительно осознавал важность этих желаний и потребностей. Если ты продолжаешь ставить всех окружающих на первое место и никогда не отдыхаешь, работая слишком много и усердно, ты рискуешь… Уилл внимательно слушал речь и краснел, чувствуя каждое слово, как будто рука медленно массировала его позвоночник, а затем пробиралась вверх по спине, чтобы запутаться в его волосах, пуская по спине мурашки. И в то же время он возился с фарфоровым украшением на стеклянных полках между столом и книжным шкафом. Это была маленькая блестящая черная фигурка оленя, которая напомнила ему тень. Это выглядело настолько нереально, что он не мог не потянуться к нему, а потом оно оказалось таким прохладным на ощупь, таким гладким, что еще больше очаровало его, и он продолжил водить кончиком пальца по его форме. — Уилл, — более твердо предупредил Ганнибал. Он быстро встал со стула и пересек комнату, протянув руку, чтобы схватить мужчину за руку, когда фигура, к которой он прикасался, покачнулась и чуть не рухнула на пол, где, очевидно, разбилась бы вдребезги. — Пожалуйста, будь осторожнее. Твое беспокойство понятно, но оно наносит ущерб твоему благополучию, а твое рассеянное состояние часто совершенно опасно для окружающего мира. Это, например, бесценный антиквариат. Я даю тебе полную свободу действий в моем пространстве, но не даю права небрежно обращаться с моими вещами. Его голос оставался мягким, с тем же сочным акцентом, но он внезапно стал таким строгим и неодобрительным, таким выговором, что душа Уилла разлетелась на огромное количество осколков, намного больше, чем могла эта несчастная статуэтка. Он закрыл лицо руками и разрыдался, потрясенный до такой степени, что не мог понять почему он плачет, из-за чего начал рыдать сильнее, чем когда-либо за последние годы. — Я… я и-извиняюсь, — по-мальчишески заикаясь, пробормотал он. — Мне следовало бы быть более бережным в такой ситуации. — Уилл, — Он услышал удивление и тревогу в голосе Ганнибала, и это только заставило его заплакать еще сильнее, потому что он унизил себя перед этим безупречным, блестящим человеком. Этот человек, который был единственным, кто делал Уилла счастливым в последнее время, а теперь он разрушал это, как разрушал все остальное. — Уилл, пожалуйста, выслушай меня. Ты меня слушаешь? Ганнибал был достаточно близко, чтобы Уилл мог чувствовать жар его тела, не поднимая глаз. Он кивнул скрывая лицо в ладонях предпочитая слепоту, чем смотреть на это аристократическое лицо при таких обстоятельствах. Что, если он снова все испортит и сделает все еще хуже? — Позволишь ли ты обнять тебя? — Нежно пробормотал Ганнибал, безошибочно с нежностью. Сердце Уилла болезненно сжалось, когда из его горла вырвался еще один всхлип. Он кивнул, и Ганнибал заключил его в теплые, сильные руки, очень крепко прижимая к себе. Уилл растаял у него на груди и заплакал, желая, чтобы это зашло еще дальше, потому что он умирал от желания уткнуться лицом в рубашку Ганнибала и с большей ясностью ощутить твердые мышцы под ней, вдохнуть модный одеколон, который немедленно опьянил его растущим влечением. Несмотря на всю печаль, которая захлестывала его каждый день на протяжении месяцев с тех пор, как он убил Гаррета Джейкоба Хоббса, он никогда не выплакивал это так. Он боялся того, насколько сильными были его эмоции, водоворот противоречивых инстинктов и желаний, которые он не мог даже начать понимать. — Ну вот, — Ганнибал вздохнул, его глубокий голос вызвал рокот в горле и груди, когда он заговорил. Уилл застонал. — Ну вот, Уилл. Потрать на это столько времени, сколько тебе нужно. — Он провел рукой медленными круговыми движениями вверх и вниз по спине мужчины. — Вы были злы на меня? — Спросил Уилл, когда стыд заставил его, наконец, отстраниться из объятий. Он знал, что, должно быть, выглядит ужасно: покрасневший, сопливый, с налитыми кровью глазами и лицом, залитым обильными слезами. — О, небеса, нет, — Ганнибал улыбнулся, темные глаза заблестели. Он слегка наклонился, чтобы им было легче смотреть друг другу в глаза, и это подчеркивало разницу в росте и типе телосложения между ними. Уилл никогда не чувствовал себя таким маленьким и в то же время таким защищенным. — Боюсь, тебе придется простить меня. Правда в том, что я столько лет был одиноким и замкнутым человеком, что часто ловлю себя на прискорбном приступе снобизма. Это не имело бы значения, если бы ты опрокинул фигурку, и я все равно не рассердился бы на тебя. — Вы… — Уилл шмыгнул носом и почувствовал, как его губы изогнулись в неловкой полуулыбке. — Иногда ловите себя на приступе снобизма? Ганнибал рассмеялся, звук был тихим и нежным. Звук, который захватил Уилла, как будто глубокий, но нежный смех мужчины мог проявиться в воздухе, как расширяющиеся молекулы, образующие щит, который защищал его от плохих чувств. Просто защита, которую он всегда втайне хотел, но ничего такого, что он никогда раньше не мог выразить словами. — Вот ты где, Уилл, — Ганнибал одарил его той особенной улыбкой, в которой всегда чувствовалось немного дьявольщины и искренней любви. Он сжал плечи Уилла, отчего у молодого человека подкосились колени, а глаза широко раскрылись. — Я полагаю, что этот инцидент прояснил важный аспект твоего невроза. Уилл тоже засмеялся, нервничая, когда большие руки Ганнибала задержались на его плечах, поглаживая взад и вперед. Он знал, что это перешло все границы и что его неофициальный терапевт ведет себя явно неуместно. И все же он хотел, чтобы неуместное внимание продолжалось, так сильно, что его просто не волновало, что они не должны были задерживаться в личном пространстве друг друга; что Ганнибал не должен был прикасаться к нему так часто и так фамильярно. — Это прояснило важный аспект наших отношений, — сухо, но честно возразил он. — Вы добрый и терпеливый друг, доктор Лектер. Ганнибал слегка склонил голову набок и изучал лицо Уилла, как будто его глаза были прожекторами, не рентгеновскими лучами, как будто он должен был понять каждую рабочую часть, из которой состоял Уилл Грэм. Если бы инстинкты Уилла не были прискорбно отброшены его все еще свежим эмоциональным расстройством, он бы действительно сказал, что это выглядело так, как будто терапевт был смущен своими собственными чувствами в связи с тем, что Уилл назвал его «добрым и терпеливым другом». Губы доктора Лектера слегка приоткрылись, и у него перехватило дыхание; его глаза горели янтарным огнем, но все еще непостижимым, и Уиллу стало еще жарче, чем обычно. Какая прекрасная вещь — упасть, как Икар, в эту странную сверкающую тайну и потерять себя, вполне возможно, навсегда. Что в нем было такого, что могло вызвать у него минутное колебание? По сравнению с идеей полностью узнать и увидеть доктора Лектера, знание самого себя было далекой запоздалой мыслью. Проблески, которые он уловил в зеркале отчаянно уставшего и переутомленного молодого человека, который боролся с несостоятельными внутренними демонами, — это был не тот, о ком он заботился. Но почему-то доктор Лектер, казалось, очень заботился о нем. Он никогда не верил в чудеса, пока его полностью не осенило. — Уверяю тебя, — сказал Ганнибал, деликатно похлопывая Уилла по раскрасневшейся щеке, — твое присутствие в моей жизни так же ценно, как и мое в твоей. С тех пор как мы встретились, я нашел себя… Но это личное замечание, а это сеанс. Я хотел показать, что ты только что расплакался по какой-то причине, и что если мы внимательно изучим эту причину и начнем ее устранять, я верю, что ты сможешь почувствовать огромное облегчение. В освоем обычном «джентльменском» стиле, хозяин кабинета указал, что они должны вернуться на свои места, как фигуры на шахматной доске, как будто он не только что держал Уилла так крепко, что профайлер едва мог дышать, и совершенно так, как будто Уилла не было. Было всего несколько вздохов и ошеломляющих ударов сердца от того, чтобы вонзить ногти в спину Ганнибала и тереться о него, найдя инстинктивный ритм, который, казалось, всегда был там, ожидая подходящего партнера в причудливом танце похоти, на который он раньше смотрел с чередование раздражения и недоумения. — Какого это? — Уилл медленно моргнул. Он вернулся в свое кресло, как ребенок, получивший лучший в своей жизни «тайм-аут». — Огромное чувство облегчения. — Я бы тоже не знал, — признался Ганнибал с застенчивой улыбкой, его глаза все еще сияли, как будто он веселился всю свою жизнь. Уилл почувствовал такую поддержку, что попытался немного пофлиртовать. Что может быть плохого в том, чтобы прощупать почву. — Как ты мог это узнать? — он ухмыльнулся, удивленный, но даже немного возбужденный собственной внезапной дерзостью. Ганнибал сел в свое кресло и взял свой бокал вина — ритуалом, которым он уже давно стал делиться с Уиллом в любое время, когда у них возникало такое желание, во время сеансов или после. Уилл не упомянул Джеку о терапевтических напитках на ночь и уж точно не собирался. — Ты очень умный мальчик, Уилл. Даже не подозревая о своей удивительной силе, ты легко считываешь эмоции любого конкретного собеседника и предлагаешь им то, что им, по-видимому, нужно. Я не испытываю неблагодарности за то, что ты обнаружил мою любовь к тому, чтобы меня разумно дразнили. Уилл дотронулся до своего лица, пытаясь определить, стал ли он карамельно-красным или цвета фуксии. Его кожа была похожа на лаву, как будто все это спало с его мышц и костей и соскользнуло прочь, а Ганнибал все еще сидел там и говорил, что выглядит прекрасно. Вновь возникло скрытое подозрение в отношении его не совсем терапевта, и ему было все равно. Все вызывали у него подозрения, и он никогда не расслаблялся. Для него это не было чем-то необычным, и даже у доктора Лектера, конечно же, было много секретов. Он хотел их всех, предложенных ему на блюдечке беспрецедентной уязвимости со стороны устрашающе безмятежного доктора, но он ожидал, что они будут безвредны. Он ожидал, что прошлые разбитые сердца, основанные на постоянной броне, сдержанности когда-либо много говорили о его собственной жизни и прошлом. У него не было причин думать, что в неизвестных слоях его друга есть что-то более угрожающее, кроме того, что он каким-то образом знал, что Ганнибал Лектер опасен. Это не вызывало у него желания бежать. Куда именно он побежит, чтобы сбежать из единственного места, где он хотел быть? — Хорошо, доктор, — сказал он с улыбкой, которая, казалось, слишком напрягла его усталые черты. — К чему это приведет? Ганнибал распрямил ноги и снова скрестил их, на мгновение прижав пальцы к губам. — Теперь я понимаю, что, несмотря на мое искреннее желание предложить тебе терапевтическую помощь и важное подтверждение, которого ты явно не получил и не получаешь в другом месте… и это не мое дело, чтобы помогать с этим. То есть, если только мы не изменим роли в наших отношениях. Глаза Уилла были прикованы к тому месту, где Ганнибал водил пальцами по подлокотнику своего кресла, глядя куда угодно, только не в эти ярко-синие глаза. — Ты хочешь мне помочь, — заключил Уилл, — ты знаешь, как мне помочь, но в то же время… — Если я, даже неофициально, твой психотерапевт, Уилл, я просто не могу дать тебе то, что тебе нужно. Я должен добавить, что в этом вопросе возник серьезный конфликт. Я не думаю, что для меня было бы уместно больше посещений для терапии, даже если… мы оставались строго честными в наших контактах. Мои мысли, когда дело касается тебя, похоже, не прислушиваются к доводам разума. — Я не уверен, что понимаю, — сказал Уилл, начиная чувствовать тошноту, жалость. Он не очень понял, что имел в виду Ганнибал, за исключением того, что больше не хотел быть его психотерапевтом. — Ты такой неуверенный и нетронутый, — ответил Ганнибал быстро и уверенно. — Ты не можешь себе представить, как это меня провоцирует. — Я хотел бы знать, — с готовностью вызвался Уилл, тут же пожалев о своем чрезмерном увлечении каждым словом, слетавшим с полных и соблазнительных губ не-его-терапевта. — Я имею в виду… — Почему ты считаешь, что тратишь так много времени на то, чтобы чувствовать себя плохо из-за каждого маленького шага, который ты делаешь, каждого решения, которое ты потенциально принимаешь с самыми лучшими намерениями и почти святой добродетелью? Почему ты никогда не отдыхаешь и не поздравляешь себя с жизнями, которые ты спас или обеспечил правосудие? — Комплекс вины, — пожал плечами Уилл. — Естественный побочный эффект жареного южного воспитания, которое в основном проводилось в дороге. Библейские фанатики повсюду, и они доберутся до вас, какой бы нерелигиозной ни была ваша семья. Не спрашивайте меня как, но их морализм срастается с вашим позвоночником. А также. Слишком сильная изоляция, далекий родитель, мимолетная дружба, которую трудно завоевать и быстро разорвать. Мне негде было остановиться, поэтому у меня возникло ощущение, что я не создан для этого. Такое детство развивает запутанную личность. — Конечно. — На лицо Ганнибала было удивительно смотреть, когда он нервничал, а так оно и было, если Уилл правильно его понял. — Я не хочу, чтобы ты запутался. И да, у меня есть твердое убеждение в форме терапии, которая облегчит твое напряжение и даст тебе замечательную свободу мысли, счастье в теле, способ избавиться от старых, злых посланий от других, которые сдерживали тебя. — У каждого есть свои… — Я не говорю обо всех, потому что для меня ты перестал существовать в бессмысленном эфире всех людей мира. Ты не должен продолжать использовать оправдания своей собственной неадекватности, чтобы оттолкнуть мои попытки успокоить и привести тебя в порядок или объясниться. Это понятно? Уилл засунул в рот почти весь кулак и прикусил. Мир казался расплывчатым, только доктор Лектер имел смысл. И его слова вызвали такое сильное желание, что весь мир сошел с его оси, что он просто не мог ясно мыслить. Его головные боли, лихорадка и лунатизм, казалось, были вызваны лихорадочной растущей потребностью в утверждениях этого человека. В этом не было никакого смысла, но это было все, что имело значение. — Все в порядке, Уилл, - Ганнибал наблюдал, как оральная фиксация и эротическая тревога его друга, почти младенческого возраста, проявлялись с манящим принятием. — Но мне нужно, чтобы ты ответил мне. — Мне жаль, что я продолжал унижаться, чтобы отклонить ваши комплименты, — мягко сказал Уилл. — Очень жаль, доктор Лектер. Он уставился на свои руки и свежие красные следы укусов на одной из них. Его ноги дрожали, пот покрыл кожу, сердце билось слишком быстро. Он подумал, что может потерять сознание. Но каждое его слово исходило из его души. — Неужели это так хорошо — давать мне свое послушание, свои уступчивые и умоляющие ответы, когда я строг и исправляю? Уилл кивнул. — Я не знаю почему. Я ловлю себя на этом и надеюсь, что вы меня не найдете… Извините. Я начал унижать себя, я не это имел в виду… — Да, ты это сделал, — почти холодно ответил Ганнибал, — ты всегда так делаешь и, кажется, не можешь остановиться. Но вид того, что ты так решительно не осознаешь своей красоты и бесчисленных других достоинств, выбило меня из колеи. Если я дам тебе это, интересно, ты возьмешь? — Попробуй, — выдохнул Уилл. Доктор Лектер был так великолепен в тот момент. Его эмоции были такими огромными, эпическими, что рисовали его на фоне выдающегося офиса похожим на греческого бога или царя подземного мира. — Мне не нравится, когда ты оскорбляешь себя, и если я прошу тебя посидеть со мной и уделить мне внимание, я ожидаю, что ты будешь делать то, что тебе говорят. — Слова Ганнибала слетали с его губ жестко и решительно, и он держал руки на своих коленях. Он был напряжен, почти так же напряжен, как Уилл. — Хорошо. Что еще? — Иди сюда. Не иди. Я хочу видеть, как ты ползешь ко мне на коленях. У Уилла отвисла челюсть, но Ганнибал на этом не остановился. Он бросился вперед с какой-то ноющей уверенностью, которая ощущалась, как зубы, кусающие одежду Уилла, затем вонзающиеся в его кожу с головы до пят, пока он не превратился в тысячу маленьких отверстий, умоляющих заполнить их Ганнибалом, Ганнибалом, его доктором. …Лектер, его… мир закружился. Он поймал себя на том, что проглотил тридцать семь лет гордости и ударился коленями о восточный ковер, а затем медленно, но верно пополз к своему… он любил Ганнибала, он любил его. Он понял это только в тот момент. — Ты больше не можешь быть моим психотерапевтом, — сказал он, достигнув своей единственной цели и неизбежного вывода. — Если ты не хочешь быть для меня кем-то… Я умру. — Ты делаешь это снова, — усмехнулся Ганнибал. — Я не сержусь, Уилл, но я разочарован. Разве я не говорил тебе всего несколько минут назад, как ты важен для меня, и как я боролся с этими чувствами безрезультатно, но отбросил весь достойный профессионализм? Положи голову мне на колени. Уилл застонал и немедленно подчинился; рука Ганнибала погрузилась в его мягкие кудри и погладила. — Могу я… — жалобно взмолился Уилл. — Да. — Ганнибал так милостиво кивнул. И Уилл потерся лицом о бедра Ганнибала, бормоча почти бессвязно: — Это так, так, так, — Он посмотрел на мужчину с зависимостью, которая казалась лучшим, что он когда-либо испытывал. В то же время это натянуло связь между ними, перерезало все нити, которые у него были к кому-либо еще. — Так неуместно. — Уилл… — Ганнибал тоже ахнул. Он потянулся к лицу Уилла, чтобы остановить его трение и сопение на коленях, пока он не потерял способность мыслить — Я хочу, чтобы это никогда не заканчивалось. Но очень важно, чтобы ты понял, почему ты подходишь ко мне таким образом и почему ты так ко мне привязан. — Ты все еще ставишь во главе мое психическое здоровье? — Я хочу, чтобы ты был собой, и ты так усердно и так хорошо работал, чтобы предотвратить это, что я чувствую давление в своих попытках, очень яростно, — Он скользнул рукой по мокрым от лихорадки кудрям Уилла и обхватил его шею. — Мне нужно, чтобы ты был настоящим со мной, как ни с кем другим. Как ты относишься к своему отцу и тому, как он к тебе относился? — Что? Зачем упоминать об этом сейчас? Наши отношение с отцом в полном беспорядке, — Уилл закрыл глаза. Он положил подбородок на колено Ганнибала, чуть ли не болезненный, но явный упрек. — Тише, ты, озорник, я пытаюсь объяснить. Ты ужасно меня отвлекаешь. — Ганнибал вздохнул и быстро провел руками по кудрям Уилла, снова и снова, посылая через него острые ощущения радости и удовлетворения, заставляя его снова стонать и откликаться на каждое драгоценное прикосновение. — Ты реагируешь на мои руки так, как будто это банальный долг, который заставляет меня прикасаться к кому-то, кого ты считаешь таким низменным. Как будто прикосновение к тебе — это не единственное, о чем я когда-либо думал. Я не твой отец. — Спасибо, я это понимаю, — Уилл положил порозовевшую щеку на колено Ганнибала, в то время как его рука обхватила икру доктора. — Хорошо. Потому что я могу дать тебе то, чего он никогда не делал, а может быть, и не мог. Я его не знаю, но я знаю, что любой, кто мог бы иметь такое прекрасное и исключительное существо, не любя его должным образом, — дурак. Я не хочу быть таким дураком, но я не могу любить. Это ставит меня, как я уже намекал, на неизведанный путь, в то же время я чувствую себя обязанным… дать тебе то, что, как я знаю, могу. Зная, на самом деле, как сильно каждый из нас нуждается в этом. — О чем ты говоришь? — Уилл моргнул, глядя на него, потерянный во всех этих двусмысленностях, кратких упоминаниях, которые ослепили и смутили его — его воспитание, его отец, Ганнибал, желающий компенсировать то, чего не сделал отец Уилла. Это было необъяснимо, очень похоже на его собственное поведение. Он уловил тот факт, что Ганнибал боялся влюбиться. Это он находил восхитительным. — Ты этого не понимаешь, но я верю, что ты ненавидишь своего отца. — Ганнибал встретил немедленно раздраженный взгляд Уилла со снисходительной улыбкой. — Я не думаю, что знаю все, Уилл, но я начинаю узнавать тебя, очень хорошо. Я знаю, что ты значишь для меня, и я не хочу, чтобы это прекращалось. В то же время я знаю, кто причинил тебе такую ужасную боль, что ты нуждаешься в моем одобрении, как в кислороде. Я открыто признаюсь тебе, что нахожу возбуждающим давать тебе то, в чем ты нуждаешься. — Ох. Я не так уж много знаю о… Потому что, э-э, я всегда был с девушками, я имею в виду женщин, но… Ганнибал схватил Уилла за затылок, сжав его кудри в кулаке, и коснулся воротника рубашки. Он вцепился в волосы Грэма жесткой и яростной хваткой, заставляя Уилла посмотреть на него. — Ты научишься любить мужчину, потому что я научу тебя. — Ганнибал. — Уилл не знал, что еще сказать, но это было слишком много. Первый раз называю его по имени, но, может быть, ему не следует — Я имею в виду. Доктор Лектер. — Нет. Это не то, что тебе нужно. Ни хороший друг, ни злейший враг. Тебе не нужен надежный компаньон для платонической поддержки. Скажи мне, что тебе нужно больше всего и почему, — Уилл вздохнул и закрыл глаза. — Я так счастлив. Пожалуйста, просто позвольте мне остаться здесь. Я не буду вас беспокоить, обещаю. Рука Ганнибала сжала его кудри, и рычание сорвалось с его губ, что напугало Уилла, но возбудило его еще больше. — Что ты мне только что сказал? — Я… — Ты никогда не будешь мне докучать, ты понимаешь? А ты знаешь? — Пальцы Ганнибала стали жестче, запутавшись в кудрях Уилла. Он откинул голову мужчины назад своими тисками и обвиняюще посмотрел ему в глаза. — Это невозможно. — Мне очень жаль. — Ты прекрасен. Ганнибал отпустил его волосы, и Уилл заплакал, ища утешения и защиты в теплом, крепком, взрослом теле, которое так притягивало и соблазняло его, и слезы на этот раз потекли быстрее, чем его мысли. — Я не такой. Я… ничто, — прошептал он. Ярость в голосе Ганнибала была более чем ужасающей, но это было так тихо. Уилл подумал, что гнев, казалось, был направлен не на него, а на… его отца, из всех людей. — Тебе нужен кто-то, кто дал бы тебе то, что должен был дать твой отец, но никогда не удосуживался дать. Я могу быть этим кем-то, но я никогда не заставлю тебя делать то, что может вызвать у тебя отвращение. Я могу помочь тебе, Уилл, но только если ты попросишь меня об этом. Его голос звучал приглушенно, когда он расслабил свое тело настолько, насколько мог, свернувшись калачиком на полу, обхватив руками икру Ганнибала и положив голову на колено доктора. Он должен был чувствовать себя недостойным, даже абсурдным, но ему это так нравилось. Уже зная, что он скажет «да» на все, что угодно, из глубокого любопытства он сказал: — Мне нужно знать, о чем я прошу. — Я думаю, что тебе было бы намного лучше, если бы ты полностью привязался ко мне. Так что ты теряешь всякое чувство недостойности и стыда. Эта неуверенность, которая укоренилась в твоем мышлении с детства, токсична. Ты должен научиться понимать свое истинное «я» и свои инстинкты. Я верю, что под моим руководством ты научишься просить и даже брать то, что хочешь, а не прятаться от мира, который тебя пугает. Прячась за своим фасадом… раздражительного профессора… Он усмехнулся, и Уилл тоже фыркнул от смеха. — Большое спасибо. — Это не делает тебя счастливым. Когда тебя вынуждают к решительным действиям, твое главное стремление — к справедливости. Я видел тебя в поле, и ты совершенно другой человек, ты настоящий. Когда ты расправился с Гарретом Джейкобом Хоббсом, это было ослепительно. Я никогда этого не забуду. — Я тоже, но я не думаю, что мне полезно продолжать проигрывать это воспоминание. Эйфория, которую я испытал, убив его, пугает. Уилл посмотрел на Ганнибала, его глаза были огромными от беспокойства. Он заметил, что употребил детское слово «страшно», как будто сама жизнь была кошмаром, и Ганнибал мог бы успокоить его страхи наяву. — Так ли это? — Трогательная улыбка, которую трудно прочесть, но определенно нежная. — Что, если бы ты шел по жизни, всегда считая себя достойным, потому что тебе не позволено думать иначе? Разве тебе не было бы менее страшно? — Это было бы здорово. Каким образом? — На этот раз он грустно рассмеялся. — Когда я скажу тебе, я хочу, чтобы ты попытался оставаться непредубежденным. Ты можешь это сделать, мой дорогой? Уилл почувствовал, как у него перехватило дыхание, когда Ганнибал назвал его так ласково и мягко. — Посмотри, где я нахожусь. Разве я не доказал, что могу открыть то, что осталось от моего разума, для новых впечатлений? Он зажмурился, яростно краснея, но не ослабляя своей жадной хватки на Ганнибале. — Сорок пять минут назад я все еще думал, что я натурал. — Мы пропустили время сеанса. — Ты хочешь, чтобы я ушел? — Я никогда не хочу, чтобы ты уходил. — Ганнибал задумчиво провел большим пальцем по щеке Уилла. — Но на этот вечер было бы лучше, если бы ты пошел домой, когда мы закончим этот разговор. Я хочу, дать тебе время, чтобы подумать, прежде чем принимать решение о том, что я предлагаю. — Хорошо. — Уилл наблюдал за ним, переполненный восхищением, глядя на его точеные черты, его чувственные губы, двигающиеся, когда с них срывались такие бархатные слова, слова только для Уилла, которые заставляли его чувствовать себя настолько особенным, что его член дернулся, удовольствие распространялось от живота вниз, увеличиваясь с каждой замечательной лаской, которую он получал. Он хотел, чтобы Ганнибал прикасался к нему более эротично; он очень хотел этого, но он действительно не знал, что они будут делать, если… как это вообще сработает? Очевидно, он понимал концепцию определенных действий в рамках …гей-секса… Что-то в новизне этого влечения и открытии того, как сильно ему нравился Ганнибал за его очень мужские качества, заставило его почувствовать себя более сексуальным, чем любое другое увлечение, которое у него было в прошлом. Это заставило его еще больше стремиться угодить Ганнибалу, но что, если у него это плохо получалось? Было достаточно трудно проявлять инициативу, когда он занимался сексом с женщиной, и, по крайней мере, там у него было достаточно опыта, чтобы знать, что он делает. Это было слишком угнетающе — думать о том, чтобы выставить себя идиотом из-за нелепых ошибок в спальне доктора. Даже мысль о том, чтобы оказаться там, между шелковыми простынями, под Ганнибалом, пугала его. Если он окажется разочарованием в этом смысле, это разрушит то, что они наконец нашли вместе, эту сладость, эту близость. Ганнибал издал низкое рычание, когда Уилл случайно уткнулся носом чуть выше бедра доктора, осознав, что он задел, только когда услышал шум, потираясь щекой об очень твердую выпуклость. — Я не знаю, что я делаю, — признался он, сидя между ног Ганнибала, положив руку на каждое бедро доктора, его колени начали болеть от этого положения, пока доктор не сказал ему, что можно двигаться, даже случайная боль от продолжительного стояния на коленях доставляла ему удовольствие. — Я знаю. И это неописуемо возбуждает. Как и ты, Уилл. — Как ты мог видеть меня таким? — Искренне смущенный положением, но с головокружением от радости, он моргнул Ганнибалу с робкой улыбкой. — Ты такой красивый, и то, что ты этого не видишь, делает тебя бесконечно более красивым. Ты. Такой милый, такой невинный и в то же время склонный к охотничьим инстинктам, жаждущая крови и костей, настроенная на гротеск. Монстрам мира повезло, что ты их понимаешь, ты, кто их видит. Никто другой их не видит, они только судят. — Ганнибал. Я устал судить. — Просто дыши сейчас, — Ганнибал продолжал в том же духе, поглаживая лоб Уилла и проводя по его ушам, проводя сильными руками по катастрофически растрепанным кудрям, как будто он прикасался к самому роскошному шелку. — Я ничего не вижу. Я так. Я хочу прикоснуться к тебе и услышать твой голос. Мне жаль, что я бесполезен ни для чего другого, это слишком много. Все остальное так громко. — Это грубый мир. Но тебе нет необходимости бросаться в это каждый день, предлагая свои услуги в качестве жертвенного агнца. Что, если кто-то ждет тебя домой к ужину? Жил твоей улыбкой и запахом твоей кожи? — Это не имело бы значения, — блаженно признался Уилл, — Если бы не ты. Он услышал еще одно тихое, но сильное рычание, почувствовал, как рука в его волосах становится все жестче. Ганнибал сильно дернул его за волосы, затем отпустил их, оставив Уилла с затекшей шеей и странным желанием, чтобы он сделал это снова. — Тебе понравилось, что я тебя наказал, когда ты чуть не опрокинул фигуру? — Не тогда, когда это происходило, потому что я боялся, что ты злишься на меня и можешь заставить меня уйти. Я даже подумал, что ты, возможно, не захочешь, чтобы я возвращался снова. — А потом? — Тогда мне это понравилось. Ты ругал меня, но не отвергал, и ты утешал меня, когда я ломался. Даже когда я был…по-детски взвинчен, ты воспринял это спокойно. — Ты просто высвобождаешь некоторые чувства, которые должны выйти наружу, но у тебя никогда раньше не было безопасного места, куда можно убежать. Ты подавлял их, потому что они были нежелательны, или к ним даже относился с презрением тот самый человек, который должен был… — Почему ты продолжаешь говорить о моем отце? Я не думаю, что ненавидел его как такового. Он никогда не бил меня. Никогда по-настоящему не кричал на меня. Я должен быть благодарен, а не жаловаться, потому что он не был чувствительным, заботливым человеком. Он был отстраненным и иногда холодным; когда он разговаривал со мной, это было… он всегда критиковал меня. Наверное, для моего же блага. И… у меня всегда была крыша над головой, еда, одежда… — Уилл, иди сюда. — Ганнибал усадил Уилла к себе на колени и заключил его в нежные объятия. — Это странно. Разве я не отдавлю тебе ноги? — Уилл держался за плечо и руку Ганнибала, чувствуя себя слишком старым для того, что он делал. Ганнибал выглядел совершенно довольным. — Вовсе нет. Ты должен достаточно расслабиться, чтобы принять то, что я тебе предлагаю. Ты находишь это приятным, сидеть здесь со мной вот так. — Ага. — Уилл ухмыльнулся. — Я горжусь тобой за то, что ты сказал это открыто и принял мою восхищенную привязанность вместо того, чтобы предполагать, что это должна быть жалость. Но я должен признаться, то, как ты только что описали своего отца, вызывает у меня желание найти его и высказать ему все, что я думаю, возможно, даже больше. На последнем предложении голос Ганнибала стал грубым, и Уиллу это очень понравилось. Внезапно он подумал, что хотел бы увидеть Ганнибала по-настоящему, по-настоящему злым, только не на него. Внезапно стало предметом изысканной сексуальности представить доктора Лектера в ярости из-за кого-то, кто причинил боль Уиллу. Но он все еще не понимал, почему мужчина продолжал обвинять его отца, который был просто …отцом. Он перестал ожидать понимания или любви от этого человека так много лет назад, что это перестало его беспокоить. Уилл внимательно изучил костюм Ганнибала и поиграл с воротником его пиджака, загипнотизированный гладкой клетчатой тканью с легким блеском, блестящей в тусклом свете настольной ламп. Ему нравились разные цвета волос доктора, каштановые с серебром и золотом, зачесанные назад с помощью геля, пахнущего лаймом и вербеной, легкие и цветочные, чистые и мужественные. Ганнибал, который держал его так близко, что это почти причиняло боль. Он держал Уилла так, словно тот мог никогда его не отпустить. Ему пришло в голову, что в комнате всегда было так темно, когда он приходил на свои встречи, и что это было так интимно, как будто он входил в утробу матери или пещеру мечты. Он был уверен, что другие пациенты Ганнибала не получали таких же бытовых удобств, или, возможно, он просто надеялся. — Почему ты так злишься на моего отца? — спросил он, его сердцебиение ускорилось, когда Ганнибал запечатлел на его руке один поцелуй. — Все, что ты сказал, выворачивает меня наизнанку, потому что это было написано твоим отцом, до последнего слога. Дать тебе еду, кров и одежду — это самое малое, что должен сделать любой родитель. А хорошие родители не критикуют своих детей; они дисциплинируют и дают им советы о том, как исправиться, стараясь не ранить их чувства и не запятнать их самооценку. Они проводят время вместе и любят друг друга. Они обеспечивают счастье и безопасность, а не чувство долга, не ощущение того, что ты никогда не будешь достаточно хорош. — Я же говорил тебе, что отказ требует ожидания, — Уилл пожал плечами. — Я хочу, чтобы ты ожидал, что я буду уделять тебе каждую унцию внимания и заботы, твердой дисциплины, которых ты заслуживаешь и верить, что ты заслуживаешь того, чтобы к тебе относились с максимальной любовью. Когда ты научишься ожидать этого, ты узнаешь себя и свои собственные потребности гораздо глубже. Освобожденный от навязанных шор ненависти к самому себе, ты будешь свободен. — Что именно ты предлагаешь? — Спросил Уилл, дрожа и чувствуя себя очень расслабленным на коленях доктора Лектера, в его объятиях, очарованный его элегантным голосом, его темными и загадочными глазами. — Чтобы мы прекратили наше нынешнее неофициальное соглашение между терапевтом и пациентом. И что мы заключаем новое соглашение. Мы будем проводить большую часть вечеров и выходных вместе, наслаждаясь обществом друг друга, и ты поделишься со мной своим стрессом, своими трудностями, честно позволишь мне видеть тебя и заботиться о тебе. Я хочу, чтобы ты… Ганнибал медленно провел пальцем по губам Уилла, затем его указательный палец оказался во рту молодого человека, его дыхание слегка остановилось, когда Уилл нежно пососал, а затем осмелился лизнуть. — Называл меня «папой». И ты будешь моим мальчиком, моим самым… — Он начал более решительно и ритмично водить пальцем по губам Уилла, внутрь и наружу, внутрь и наружу… — Очень хороший мальчик. Самый лучший, самый красивый, самый обожаемый мальчик, который иногда плохо себя ведет и нуждается в том, чтобы папа наказал его. Он убрал палец и улыбнулся Уиллу, как молодой человек мог бы улыбнуться одной из тех экстравагантных картин эпохи Возрождения, о которых он часто рассказывал, как он мог бы улыбнуться великолепному закату. — Что ты об этом думаешь, мой дорогой? — Я чувствую себя немного сбитым с толку, ошеломленным… но я думаю… Я не знаю. Называть тебя так… И о каком наказании мы говорим? — Любой вид, который я сочту подходящим, в зависимости от серьезности твоего проступка. Зная тебя, я верю, что тебе понравится моя дисциплина, возможно, ты даже будешь намеренно бросать мне вызов, пытаясь добиться большего. Поверь мне, я знаю, что с тобой будет нелегко, но я более чем готов взять тебя на себя. — Черт, — прошептал Уилл, — почему я так возбужден? — Я знаю, это должно быть довольно странно, так как это твой первый раз. Вот почему, — Ганнибал снисходительно улыбнулся и встал, попутно помогая Уиллу слезть с его колен. Он нежно пожал Уиллу руку и поцеловал костяшки пальцев, прежде чем проводить его до двери. — А теперь я хочу, чтобы ты переспал с этой мыслью. Подумай обо всем, что я тебе предложил. Если ты решишь, что тебя это не устраивает или ты не желаешь такого соглашения, мы не будем продолжать его. И ты не потеряешь меня, если откажешься. Я обещаю. Уилл кивнул. — Я доверяю вам, доктор Лектер. Ганнибал обхватил его лицо ладонями и заглянул в его глаза, такие понимающие и добрые, но, безусловно, осуждающие. — Ты знаешь. Но ты ни в малейшей степени не доверяешь себе, и я думаю, что это ужасный позор. — Со мной, это… то, что тебе нравятся такого рода ролевые игры и ты считаешь меня подходящим кандидатом, это связано с твоей помощью мне, или это то, что… ты тоже возбужден? — О, Уилл. Я думаю, ты знаешь, что заводишь меня, и знаешь это очень хорошо. Я также думаю, что тебе лучше уйти, прежде чем я почувствую себя вынужденным показать тебе, что я думаю о твоих непослушных, дразнящих манерах. Глаза Уилла расширились, и он ахнул: — Боже. Пожалуйста… Я хочу… — Завтра, если ты решишь, что хочешь иметь со мной такие отношения, если ты проснешься и почувствуешь, что это правильно. Я буду ждать весь день и не могу сказать, что буду терпелив. Я буду почти постоянно смотреть на часы, надеясь, что они покажут 7:30. — Есть ли у тебя другие пациенты, которых ты посещаешь пять раз в неделю? — Уилл играл с галстуком Ганнибала и химией между ними, из-за чего он чувствовал себя слабым и сильным одновременно. — Нет. — Ганнибал наклонился ближе и впился зубами в мочку уха Уилла, совсем чуть-чуть, не слишком сильно. Он крепко сжал задницу Уилла и слегка шлёпнул его. — Ты знаешь, что ты другой. Если честно, ты сводишь меня с ума, и мы почти не сделали ничего из того, что я запланировал. А теперь иди домой и подумай. — Да, — согласился Уилл с поклоном тряпичной куклы, чуть не споткнувшись о собственные ноги, когда открыл дверь и вышел из кабинета в приемную. — Я так и сделаю. Ганнибал задержался в дверном проеме, выглядя особенно высоким и внушительным, постукивая толстыми пальцами по двери и наблюдая за Уиллом взглядом, который можно было назвать только пожирающим. — Хороший мальчик.