Наше/Ours

На следующий вечер в 8:00 Уилл постучал в дверь кабинета Ганнибала, дрожа от страха и сожаления, а также от такой ненависти к самому себе, что все, что он мог сделать, это удержаться на ногах. Он был весь в поту, с пульсирующей головной болью, и следы его слез казались линиями татуировки на его гладком, горячем лице. Когда он услышал тихие звуки приближения доктора Лектера, чтобы впустить его в кабинет или выгнать за это ужасное опоздание, он заскулил, а затем стиснул зубы. Ганнибал открыл дверь, и Уилл тут же закричал: — О, мне так жаль, я застрял в пробке, и мой телефон разрядился, мое автомобильное зарядное устройство перестало работать и… Доктор Лектер открыл на стук с каменным выражением лица, его гордость, очевидно, была задета опозданием Уилла, особенно учитывая деликатную тему их последнего разговора и то, что он ждал ответа Уилла на его предложение. Но когда он увидел Уилла и услышал отчаянное, паническое объяснение, срывающееся с его мягких, потрескавшихся и искусанных губ, хриплым от лихорадочной, сбивчивой страсти голосом, лицо мужчины изменилось, выглядя более открытым и всепрощающим. — Все, что я хотел сделать, это быть здесь, — сказал Уилл. — Я думал о тебе каждую секунду со вчерашнего вечера, я… — Его рука упала на нетронутую рубашку Ганнибала, на этот раз белую, как яичная скорлупа, рубашку с черным жилетом и галстук винного цвета с цветочным рисунком. Вцепившись в рубашку мужчины, он выпалил: — Ты не надел свой пиджак. — Нет, это не так. — Ганнибал опустил взгляд на руку Уилла и снова поднял его, наконец, в умоляющие голубые глаза. — С тобой все в порядке? Ганнибал рассмеялся. Это вырвалось у него со странным звуком, похожим на полу-смешок, полу-всхлип. Он отступил назад, чтобы пропустить Уилла в кабинет. Как только Грэм оказался внутри тусклого, элегантного убежища, он со вздохом притянул Уилла к своей груди, крепко обнимая его собственническими руками. — О, Уилл. — Пожалуйста, обними меня, прошу, прости меня, — всхлипнул Уилл, в восторге от такого результата. Он уткнулся носом в грудь Ганнибала и почувствовал мускулы, почувствовал запах дорогого пряного одеколона, так счастливо наслаждался идеальным теплом, исходившим от его любимого мужчины. В то время как он должен был жаждать прохлады, чтобы облегчить свою постоянную перегретую боль, Уилл этого не делал. Он хотел этого, больше огня, пожирающего его заживо, больше интенсивности. Больше Ганнибала, любым доступным ему способом. — Мне очень жаль. Если бы ты только знал, что я чувствовал. Как сильно я хотел быть прямо здесь, прямо здесь. Когда я понял, что опаздываю, я так волновался, что ты рассердишься и больше не захочешь меня видеть. Я знаю, что опаздывать невежливо. — Да, это чрезвычайно грубо, и особенно когда речь идет о важной и уязвимой вещи. В прошлом, если бы у меня был сабмиссив, который вел себя так, случайно или нет, я был бы очень жесток. Но ты, Уилл… Как я могу? Ты, мой милый, идеальный мальчик, такой умный и забавный, заставляешь меня улыбаться, забираешь мою печаль и смятение. Показываешь мне или, по крайней мере, заставляешь меня надеяться, что ты мой. На тебя очень трудно сердиться, мой дорогой. Если мы пойдем дальше, то это та область, в которой я, несомненно, буду бороться. — Какая боль, — вздохнул Уилл с притворным огорчением, снова становясь забавным. Ганнибал улыбнулся юмору, но он знал, что что-то еще беспокоило Уилла. Его хватка на Ганнибале рефлекторно усилилась, и он сердито надул губы, когда Ганнибал упомянул о своих прошлых отношениях. — Да, так и будет, для тебя, мой дорогой. И тебе повезло, что ты преуспеваешь в боли и являешься самым возвышенным природным мазохистом, которого я когда-либо встречал. Я хочу отвести тебя в места, которые ты даже не можешь себе представить, и дальше. Скажи мне, почему ты сердишься, милый, — Ганнибал улыбнулся, глядя на надутые губы Уилла. — Так внезапно, когда мы только что помирились. — В прошлом, другие твои сабмиссивы… — Уилл повторил эти слова дрожащими, сухими рыданиями, глядя на Ганнибала, его красивое лицо исказилось от ярости. — Мне не нравится слушать о твоих других. Кто-то другой прикасается к тебе. От этой мысли меня чуть не стошнило. Пожалуйста, никогда больше не говори о своих прошлых любовниках. — О, мой дорогой. — Ганнибал осторожно подвел Уилла к кушетке и заставил его лечь, свернувшись калачиком на боку, положив голову на колени доктора. Запустив пальцы во влажные кудри Уилла, он вздохнул. — Я никогда не собирался возбуждать твою ревность, и я клянусь тебе, что никогда больше не буду говорить о таких вещах. Я упомянул об этом только для того, чтобы…попытаться донести до тебя ту очень необычную ситуацию, в которую я попал в результате знакомства с тобой. У меня к тебе слабость, Уилл. Уверяю тебя, это несколько сбивает с толку. Уилл шмыгнул носом, взял носовой платок, который передал ему Ганнибал, и промокнул им покрасневший нос. Он устроился поудобнее, прижавшись носом к колену и бедру Ганнибала. — По крайней мере, я знаю, что ты их не любил. Потому что ты сказал, что не можешь любить. — Мы еще не говорили о моем прошлом, но когда-то у меня была сестра. Я любил ее, и случилось ужасное, что отняло ее у меня. — Мне так жаль… Уилл почувствовал укол вины за то, что затронул эту печальную тему, о которой, должно быть, невероятно трудно говорить. Но в глубине души он ликовал оттого, что вырвал у этого человека еще одну правду. Он торжествовал в своей власти — и это ощущение, столкнувшееся с сочувствием и искренней скорбью о потере доктора Лектера, было более чем сбивающим с толку. — Возможно, с тех пор… — Ганнибал сделал паузу в своем объяснении, но продолжал гладить Уилла, гладя его волосы и лицо. — Я боялся, что моя любовь может оказаться проклятием. Я никогда не хотел отдавать ее, никогда не чувствовал, чтобы она пробуждалась после ее потери. Конечно, это облегчало сопротивление. Искушение просто… никогда не возникало. Я был одиноким человеком, и мне было приятно быть таким. Моей единственной религией был онеизм. — Онеизм, преданная вера в единственную трансцендентную цель, которая придает жизни смысл, придает смысл самому существованию Вселенной. Какова была цель, в которую вы решили верить? — Чтобы наслаждаться вкусами жизни в максимально возможной степени, не отказывая себе ни в удовольствиях, ни в снисхождении, ни в бунте, я хотел выступить против наложения человечеством табу. — Во что ты веришь сейчас? — Уилл слегка приподнял лицо, посмотрев на мужчину, одновременно приподняв брови, как всегда любопытный мальчик. Всегда нуждающийся. — Сейчас я не знаю, что я чувствую, но мне нужно довести это до конца. Мое желание новой договоренности, которую я тебе предложил вчера…это давняя история. Могу я попросить тебя ответить, дорогой мальчик? Прежде чем я позволю своим чувствам вырасти и разрушить любые другие барьеры вокруг моего сердца. Их много, а у тебя, похоже, есть кувалда. Ганнибал тихо рассмеялся, и Уилл улыбнулся ему, затем принял сидячее положение. Он взял лицо Ганнибала обеими руками, мягкие мозоли слегка царапнули гладкую кожу. Глядя глубоко в пленительные темные глаза мужчины, Уилл с полной уверенностью произнес слова, которые он репетировал, когда был один, готовясь к этому моменту, как невеста, собирающаяся идти к алтарю. — Папа, который вырастил меня, неправильно обращался со мной. Теперь я это понимаю. И я хочу, чтобы отныне ты был моим папой. Ганнибал задрожал от радости и притянул Уилла к себе на колени, тем самым позволяя оседлать себя, его большие, сильные руки умело удерживали мужчину на месте, пока он обнимал его так крепко, что у Уилла заболели ребра. Грэм восторженно вздохнул. Каждая капля боли от грубых, сокрушительных объятий Ганнибала была напоминанием о том, как сильно он был нужен. — Тогда, мой прекрасный мальчик, папа сейчас отвезет тебя домой. Ты можешь рассказать мне все о своем дне, и папочка поможет тебе почувствовать себя лучше. Я знаю, как тяжело ты работаешь, так мало ценишь себя, но сегодня это закончится. Ты никогда больше не будешь страдать без поддержки и похвалы, которые ты всегда жаждал. После этого у нас будет прекрасный, расслабляющий ужин вместе, и, если ты будешь хорошо себя вести, я даже угощу тебя десертом. Уилл захихикал, чувствуя себя почти переполненным от счастья. Он покраснел. Небрежно обвив руками папину шею, он поцеловал Ганнибала в обе щеки. — Твоя улыбка опьяняет, — восхищенно похвалил Ганнибал. — А потом, после ужина… — И десерта. — Да, скорее всего, но хорошие мальчики не перебивают. — Прости, папа. Ганнибал кивнул, его собственная улыбка слегка поблекла, предполагая вспышку суровости и сопутствующего возбуждения. В животе Уилла запорхали бабочки. — После десерта мы должны обсудить условия нашего соглашения. Твои потребности и жесткие ограничения. Я могу объяснить некоторые важные вещи о том, что такое отношения, подобные нашим, и как изменится твоя жизнь. — Я знаю, что все меняется к лучшему. Но… — Брови Уилла нахмурились, в его взгляде на лице Ганнибала появилось живое любопытство. — Каковы именно наши отношения? Мы не доктор / пациент, друзья… мы встречаемся? У нас особые отношения? Он знал, что лучше не спрашивать, любят ли они друг друга. Было ясно, что Ганнибалу было трудно поделиться своими трудностями на эту тему, и Уилл не собирался снова давить на него так скоро. — Милый мальчик, то, что у нас есть, — это мы сами. Да, особые. Ты нужен мне только для себя, и это не подлежит обсуждению. И время, которое мы проводим вместе, что мы чувствуем и что мы берем или отдаем — будь то удовольствие, боль или и то, и другое, все это наше.

***

— Мне действительно нужно рассказывать о моем дне, папа? — Уилл нахмурился, сидя на кухне на высоком стуле у островной стойки, где Ганнибал раскладывал некоторые ингредиенты для запланированного им рецепта ужина. — Это было не очень приятно. Ганнибал работал ловко, зрелище было ошеломляющим. Он нарезал несколько плодов инжира на разделочной доске, помедлив с большим ножом, воткнутым в нежную сердцевину плода. Он посмотрел на Уилла. — Мы все еще устанавливаем правила нашей динамики, Уильям, но ты всегда должен слушаться папу, веря, что я знаю, что для тебя лучше. Это понятно? — Да, папа. Я тебе полностью доверяю, — серьезно ответил Уилл, приятно напуганный тем, что Ганнибал назвал его Уильямом, что было новым, необычным, формальным, определенно ругательством. Уилл быстро понял, что если он откроет себя их новым ролям, ему будет исключительно легко органично воплотить наивную, лёгкую зависимость, которая была присуща ему. Следующий урок, который он усвоил после признания, что ему нравится вести себя таким образом, не по годам развитым и нуждающимся в строгой дисциплине, заключался в том, что было невероятно приятно отказаться от разумных атрибутов ответственности, которые делали жизнь утомительной. Не было никаких сомнений, что обращение Ганнибала с ним выработало эмоциональные мускулы, которые были скованы у Уилла с детства. Все это, запутанное в его таинственной лихорадке, позволяет Уиллу шагнуть в новую жизнь, когда он с улыбкой сойдет со скалы, не боясь смерти, но ожидая предопределенного возрождения. Это новое начало мерцало перед его глазами бесчисленными оттенками счастья. — Мы всегда начинаем наши вечера дома с того, что рассказываем друг другу о наших днях, — твердо уточнил Ганнибал. — Я должен знать все, что ты делал, кто говорил с тобой, и что они сказали. Если кто-то другой прикоснется к тебе, я ожидаю, что ты тоже признаешь это. Папе это совсем не нравится. Я могу стать довольно суровым, но мне нужно будет знать, кто виноват в нарушении, прежде чем действовать. — Хорошо. Мне тоже не нравится, когда кто-то другой прикасается к тебе. Я бы хотел убить любого, кто поднимет на тебя руку, — Уилл поймал себя на этом заявлении, задыхаясь от удивления и прижимая руку к своему теплому лбу. — Господи, я только что это сказал? Я… — Как бы ты их убил? — Спокойно спросил Ганнибал. — Я бы сдирал с них кожу, — уверенно сказал Уилл, — В лесу, и когда я медленно, мучительно сдирал с них шкуру и удалял внутренности, я заставлял бы их смотреть, как дикие животные поедают их, пока они, наконец, не сдохнут. Я… не знаю, откуда берутся эти идеи, и они меня пугают. — Я ужасно доволен тобой, Уилл. Мы едва начали, а ты уже открываешься, живешь своей правдой и делишься со мной этими утонченными инстинктами. Тебе не нужно бояться что-либо рассказывать папе, какой бы жестокой ни была твоя честность. Я понимаю. Я здесь ради тебя. Он снисходительно улыбнулся и передал Уиллу тарелку через стойку. Молодой человек, испытывая смутное чувство счастья и вины от этого заявления, посмотрел вниз и увидел большой инжир, фаршированный горгонзолой, политый бальзамической глазурью и оливковым маслом, а затем завернутый в прошутто. Все выглядело и пахло такой идеальной свежестью, и презентация, как всегда, демонстрировала непринужденный художественный талант: зигзаг темно-фиолетовой заправки и вкрапления соли и перца, большой пурпурно-белый цветок с блестящими лепестками, расположенный сбоку. — Съешь это, мой дорогой. Ты слишком склонен пропускать приемы пищи, и если мы хотим провести приятный, долгий вечер вместе, тебе нужны силы. В прошутто содержится белок, а в фруктах содержится полезный заряд энергии. — И они афродизиаки, — Уилл покраснел от собственной смелости и осторожно прикоснулся к инжиру. — Инжир. И креветки, которые ты будешь готовить на гарнир, тоже. — Умный мальчик. Ты меня раскусил. Мне нравится многозадачность, и мне приятно учитывать твою отзывчивость, если я повышаю твою чувствительность и выносливость. Уилл покраснел и потерял дар речи, но остался послушным. Он поднес инжир к губам, но Ганнибал покачал головой и подошел к нему, мягко поправляя. — Нет, нет, милый, ты должен пользоваться своим ножом и вилкой. Вот, позволь папе сделать это за тебя. Ты так устал за день, и это поможет тебе начать чувствовать себя лучше, — Ганнибал нарезал инжир и поднес вилку к губам Уилла. — Держи, дорогой. Уилл позволил Ганнибалу скормить ему всю закуску таким образом, возбуждение настойчиво нарастало в его животе от твердого властного жеста и того, как он нянчился с Уиллом, как никто и никогда. — Это было идеально — Уилл улыбнулся и прерывисто выдохнул, когда закончил. — Совсем как ты, мой дорогой. — Ганнибал позволил Уиллу слизать немного соуса со своего большого пальца, и Уилл застонал, его ресницы быстро затрепетали, когда он схватил папину руку и жадно лизнул теплый палец, покусывая подушечку, а затем посасывая. — Уилл. - Ганнибал застонал, звук его возбуждения был громче, чем Уилл слышал раньше. Это заставило его светиться от гордости. Ганнибал предупреждающе улыбнулся ему и убрал большой палец, затем нежно взъерошил кудри Уилла. — Я очень восприимчив к твоим ухаживаниям, дорогой, но я сказал, что мы должны поужинать и поговорить, прежде чем произойдет что-то физическое. Ты можешь быть терпеливым? — Я могу попробовать — Игривая ухмылка Уилла заставила Ганнибала покраснеть, когда он вернулся к своей работе с креветками. — Теперь пей свою воду — Ганнибал одарил его еще одним властным взглядом, который заставил Уилла так напрячься, что он подумал, что может упасть в обморок от мучительного ожидания и неспособности добиться даже небольшого трения, простого прикосновения, чтобы уменьшить интенсивность его потребности. Он выпил свою воду, каждую каплю из большого стакана, стоявшего рядом с его тарелкой, а Ганнибал с нуля приготовил заправку из травяного крема. Когда миксер перестал жужжать, Лектор выжидающе посмотрел на Уилла. — Ну, хорошо, я расскажу тебе о моем дне. Это было ужасно — Уилл вздохнул, отступая от своих горячих неотложных сексуальных потребностей, которые он не хотел откладывать. — Я подделал улики на месте преступления по ошибке, потому что слишком увлекся, представляя замысел убийцы. Джек накричал на меня перед всеми, и никто не вступился за меня. Он ненавидел слезы унижения, которые снова навернулись. — Извини, — пробормотал он, снимая очки, чтобы протереть слезящиеся глаза. — Не извиняйся, милый. — Ганнибал сделал паузу, намазывая соус на ломтики бриошь. Он выглядел таким сердитым, что Уилл был взволнован и немного напуган. Папа снова подошел к нему и оставил теплый, успокаивающий поцелуй на лбу Уилла. Его головная боль прошла от хорошей еды и разумного питья. Его задетые чувства и кровоточащая гордость были исцелены этим простым, но отчаянно совершенным поцелуем. — Спасибо тебе, папа. — Джек Кроуфорд вел себя отвратительно, — сказал Ганнибал, напряжение усилилось в его голосе, когда он взял лицо Уилла в ладони и решительно заговорил. — И твои так называемые друзья из команды криминалистов должны были защитить тебя от неблагодарной и жестокой тирады. Как он смеет ставить в неловкое положение и унижать тебя, своего лучшего агента, после всего, что ты для него сделал, без надлежащего подтверждения или вознаграждения? — Он зашел слишком далеко сегодня, папа, но Джек… делает как лучше. Он мне ничего не должен, я не ожидаю, что мой босс будет нянчиться со мной, просто… — Не заблуждайся, он обязан тебе всем. Все. Сколько дел ты закрыл, потому что ты такой блестящий и могущественный, потому что ты лучше любого другого агента? Ты лучше Джека Кроуфорда, и он это знает. Мне противно, что твоя уязвимость, потери, которые на тебя накладывает работа, — это вопрос, который он считает открытым для упреков. — О, папочка, ты так отличаешься от всех остальных — Уилл наклонился, когда Ганнибал обнял его, прижимаясь к пожилому мужчине, что стало радостной привычкой, его цепкость всегда принималась без жалоб и возвращалась с чувством собственничества, которое было совершенно греховным. — Ты самый добрый, самый умный, самый сильный человек во всем мире, и мне так повезло быть твоим. — Ты мой, Уилл — Ганнибал провел по его спине и добавил окончательно: — Я не хочу, чтобы это повторилось. Под видом того, что я все еще твой терапевт, я лично поговорю с агентом Кроуфордом. И тем временем, ты должен вдвое сократить свое рабочее время. Брось преподавательскую работу; тебе больше не нужны деньги. Тебе пора как следует отдохнуть, не говоря уже о том, что ты давно получал надлежащий уход. Уилл рассмеялся, счастливо выдыхая, проводя своими длинными, красивыми пальцами по широкой спине папы и вдыхал запах его теплой, мужественной груди, прижимаясь к ней поцелуем за поцелуем через рубашку Ганнибала, оттягивая галстук мужчины в сторону, чтобы выполнить действие. — Бросить свою преподавательскую работу и позволить тебе поддерживать меня финансово? — Да, именно так. Тебе не нравится учить, не так ли? Уилл покачал головой, все еще удовлетворенно целуя и утыкаясь носом в грудь папы. — Нет. Это скучно и утомительно. Иногда студенты даже ставят мне плохие оценки в конце семестра. Они говорят, что я «вышел из себя» и «холодный», что я выгляжу «неуравновешенным», «неорганизованным» — и всегда заканчивают «блестяще, но сложно». — Как я и думал, больше неблагодарности и грубости. Почему мой драгоценный мальчик должен подвергаться такому негативу, подвергаться такому стрессу? Я знаю, что ты не сможешь жить в ладу с собой, если бросишь расследовательскую часть своей работы. Но, Уилл, ты должен держаться подальше от поля боя. Я не могу проводить свои дни, постоянно беспокоясь о том, что ты можешь пострадать, если я не присмотрю за тобой. — Ты хочешь, чтобы я… просматривал места преступлений и составлял профили убийц… удаленно? — Уилл посмотрел на него в замешательстве. Это было очень, очень контролирующим и по любым рациональным стандартам неправильным, но чем больше Ганнибал отстаивал свои собственные предпочтения, которые, мягко говоря, удушали, тем больше это заводило Уилла. Его тревоги снова ускользали, забывались, таяли от сладкой и необоснованно требовательной ласки Ганнибала, подобно эротическому экстазу тернового венца, впивающегося в кожу. По правде говоря, Ганнибал всего лишь приказал ему сделать то, о чем он виновато фантазировал годами: принимать более здоровые и безопасные решения, ставить себя на первое место. Раньше это звучало так эгоистично, а теперь… нет. Подтверждение, которое Ганнибал дал ему, было всем, именно тем, чего он жаждал. — Точно. Нет причин, по которым ты не можешь выполнить ту же работу, посмотрев фотографии с места преступления; ты делал это раньше, как ты упомянул во время сеанса. В тех случаях ты чувствовал себя слишком плохо, чтобы встать с постели… — О, ты имеешь в виду прошлый год, когда я заболел гриппом. Да, я сделал это тогда, но… Джек будет так зол. Он обвинит меня в… — Меня не волнует, в чем он обвиняет тебя; все, что он говорит против тебя или твоего выбора, — это мусор, и с этого момента ты должен строго игнорировать его язвительность. Это понятно? — Да, папа. Ганнибал ахнул, когда Уилл впился зубами в его твердую грудь, намочив рубашку слюной. — Хороший, хороший мальчик, — вздохнул он, потянув Уилла за волосы, чтобы поднять его лицо, поскольку мужчина намеревался продолжать целоваться и физически флиртовать с ним, пока его не остановят. — Ты будешь жить здесь, — объявил он. — Держи дом в «Волчьей ловушке» для своих рыболовных и лодочных принадлежностей, поскольку я знаю, что тебе нравятся эти развлечения, и я считаю их соответственно полезными. Ганнибал ухмыльнулся, демонстрируя свои клыки, и снова потянул Уилла за волосы. Он вернулся к приготовлению ужина, как будто только что не сбросил еще одну шокирующую бомбу признания. — Ты хочешь, чтобы я переехал? Уже? — Уилл рассмеялся, и в этом смехе звучало искреннее ликование. Он чувствовал себя таким… нелюбимым, и, несмотря на опасения Ганнибала по поводу использования слова «любовь», это было так ясно запечатлено в каждом его жесте. Он чувствовал себя восхитительно задыхающимся в объятиях единственного возлюбленного, которого он когда-либо хотел иметь в своей жизни. — А как же мои собаки? — Спросил он, зная, что Ганнибал, должно быть, подумал об этом. Папа всегда думал обо всем, и это означало, что Уиллу больше не нужно было так много думать. Он учился просто быть, все больше с каждым мгновением, когда они были вместе. — Я расскажу тебе все о своих планах по твоему переезду, дорогой, но сразу же, давай выпьем аперитив и съедим первое блюдо в столовой. — О, конечно. Я тоже хочу услышать о твоем дне, папа — Уилл с трудом узнал себя, следуя за Ганнибалом в строгие, но успокаивающие рамки столовой, благоухающей травами из окружавшего их сада. У него был внетелесный опыт, и он отчетливо осознавал, как лихорадка изменяет его чувства, осознавал пьянящее, всепоглощающее влияние Ганнибала, затягивающее его все глубже и глубже в фантазию этой ролевой игры, которая отныне определит всю его жизнь. Он представил, что видит прежнюю версию себя — циничную, склонную к обвинениям, параноидальную и устойчивую к проявлениям беспокойства — стоящую рядом с ним и осуждающе смотрящую на него сверху вниз. Этот Уилл нахмурился на него, обвинение вспыхнуло в его глазах. — Что ты делаешь? — потребовал он. — Ты знаешь, что все это неправильно, убирайся оттуда сейчас же. Иди и расскажи Джеку все, что сказал доктор Лектер, все извращенные, дикие приказы и изменения — он нарушил все правила, которым должен следовать психиатр, а ты позволял ему это делать. Почему? Уилл перевел взгляд с видения своего другого «я» на мужчину, сидящего во главе обеденного стола, улыбнулся ему и поднял свой оперативный коктейль для тоста. Почему он когда-либо хотел сопротивляться притяжению любви, когда альтернативой было возвращение к тому Уиллу Грэму, несчастному, ненавидящему себя, изголодавшемуся по прикосновениям и заброшенному, недооцененному, всегда одинокому, когда дело доходило до этого? Если папа и нарушал правила, то только потому, что очень сильно любил Уилла и знал, что так будет лучше. Уилл больше не хотел задаваться вопросом о том, правильно это или неправильно. В этот конкретный момент своей жизни он предпочел бы, чтобы это просто навязывалось и физически демонстрировалось ему каждый день и ночь единственным человеком, которому он доверял и которого он обожал, так горячо, что он не был уверен, что когда-либо испытывал настоящие эмоции до этого. — Уходи, — сказал он своему бывшему «я». — Ты мне больше не нужен. — С кем ты разговариваешь, дорогой? — Ганнибал улыбнулся, колеблясь в своем предложенном тосте. — Ох. Прежний я, или я должен сказать, грустный я, я, который ненавидел меня. — Уилл тихо рассмеялся, вежливо положив салфетку себе на колени. Он поднял свой бокал и наклонился, чтобы чокнуться с Ганнибалом. — Я, конечно, выпью за то, чтобы ты попрощался с этими чувствами, — восхищенно одобрил Ганнибал. Он выпил быстро Мартини, янтарного цвета, как красивые, опасные глаза Ганнибала, холодный и горько-сладкий. — Восхитительно, — сказал он. — Все, что ты готовишь, всегда так хорошо. — Это коктейль «Адонис», классический аперитив, идеально подходящий для возбуждения аппетита. Я рад, что тебе понравилось, дорогой — Глаза Ганнибала теперь были мечтательными, и Уиллу нравилось, как он иногда мог заставить папу успокоиться от его жесткой, элегантной напряженности и расслабиться. Это был подарок, который они подарили друг другу. -Это нереально, — улыбнулся Уилл, откусывая тосты с креветками, которые, конечно, были восхитительны. Он действительно чувствовал себя возбужденным, немного пьяным и более бодрым, чем был весь день. Обострение его чувств ощущалось как прелюдия к сексу, и это заставляло его нервничать, но возбуждало больше, чем когда-либо. — Быть здесь, — уточнил он, — Иметь все эти планы с тобой. Неделю назад я думала, что лелею безответную любовь. Во-первых, я даже не знал, что меня может привлекать мужчина, а потом вдруг появился ты. — Я не знал, что когда-либо смогу чувствовать так много, и вдруг, вот ты здесь, — тихо ответил Ганнибал, задумчиво. Почти смиренно. Это вызвало застенчивую улыбку Уилла. — Это была кривая обучения. Конечно, мне пришлось исследовать… Ты знаешь… гейские вещи, — он все еще чувствовал себя странно застенчивым, говоря это вслух. — И, эм, БДСМ-вещи? Я знал немного, но конкретно, как…что делают люди, что делают мужчины, я не знал, не был уверен. Хм… Боже. Пожалуйста, скажи что-нибудь, я заставляю себя съежиться, я чувствую себя так неловко. — Уилл застонал и приложил два пальца ко лбу. — Посмотри на меня, Уилл — Когда молодой человек нервно подчинился, Ганнибал продолжил, сверкая глазами, хотя его улыбка, казалось, содержала множество эмоций и побуждений: — Я так понимаю, ты смотрел порнографические видео онлайн и читал материалы об отношениях доминирования и подчинения. — Я имею в виду, да, как еще я должен быть готов? Я не хочу выставлять себя дураком, если… когда мы станем близки. Я хочу иметь возможность дать тебе все, что тебе нравится. Я так неопытен… Не совсем, конечно, но в этих областях… Я ничего не понимаю. — Любопытный, очаровательный Уилл. Все, что мне нравится, воплощается в тебе без особых усилий. Ты будешь готов, потому что я научу тебя всему, что тебе нужно знать, и ты будешь делать в точности то, что я тебе скажу. — Ганнибал больше не улыбался, когда добавил: — Ты трогал себя прошлой ночью, когда рассматривал эти возбуждающие материалы? — Я… Да, папа. Но я не знал, что это будет беспокоить тебя. — Лицо Уилла вытянулось. — Я просто ничего не мог с собой поделать. Я нашел несколько видеороликов с мужчинами, у которых были наши типы телосложения, наша разница в возрасте и где доминировал старший мужчина. Мысль о том, что это мы, сделала меня ненасытным, и я продолжал… долгое время. Я представлял, что это ты заставил меня кончить, я обещаю. — Я знаю, что мы еще не обсуждали правила, и я иду на уступки из-за твоей неопытности. Твоя неопытность настолько сильно возбуждает меня, что я склонен простить это плохое поведение — Ганнибал пожирал Уилла своим властным, разочарованным взглядом. Его голос был хриплым от этих эмоций, и стук в голове Уилла давно прошел, сменившись сердцебиением, таким быстрым и сильным, что, казалось, вот-вот взорвется в его груди. В тот момент Уиллу захотелось порки, как он видел, как это делают папаши на видео, и от этого его щеки покраснели, а член снова напрягся, и облегчения не было видно. — Теперь, когда ты мой, если ты когда-нибудь снова прикоснешься к себе без моего разрешения, я сурово накажу тебя. — О — Уилл смотрел и смотрел на него, открыв рот, тело болело с головы до ног, требуя сурового наказания. Он хотел боли, если она исходила от Ганнибала, да, если это был его любимый папа, нависший над ним в гневе, который мог исходить только от глубочайшего обожания, ему нужно было пострадать за свое плохое поведение, чтобы снова почувствовать себя цельным. — Я рад, что это делает тебя таким счастливым, мой дорогой. Дисциплина будет жизненно важной частью наших отношений, и я не отношусь к этому легкомысленно. Хотя иногда я могу причинить тебе боль только ради удовольствия, в тех случаях, когда ты был плохим мальчиком, ты почувствуешь всю тяжесть моего порицания. Будут случаи, когда на следующий день ты не сможете нормально сидеть или ходить. Но ты также должен знать, что папа позаботится о тебе после наказания. Ты мой обожаемый, драгоценный мальчик, и я никогда не причиню тебе боль, не успокоив тебя, не позаботившись о твоих ранах, не обняв тебя и многое другое. Ты понимаешь? — Я еще не думаю, что понимаю, — признался Уилл, чувствуя себя маленьким и не в своей тарелке, но настолько возбужденным, что каждая секунда, когда он не протягивал руку, чтобы погладить себя или потереться о стол, была настолько неприятной и болезненной, что это делало его еще тверже. — Я хочу понять, и я хочу, чтобы ты показал мне. Ты единственный учитель, который мне нужен, папа. Теперь я в твоих руках. — Да, ты в безопасности в моих руках, милый, — Вполне довольный своим мальчиком, Ганнибал кивнул и снова одарил его одобрительной улыбкой, заставляло сердце Уилла трепетать, даже несмотря на то, что оно никогда не замедлялось от непрекращающегося стука, предвкушающего удовольствия, которое продолжало спускаться к его члену, трахая его способность думать или говорить нормально. Ганнибал продолжил: — Теперь убери со стола и поставь посуду в раковину. После возвращайся сюда, и я покажу тебе кое-что особенное, что папа приготовил специально для тебя. — Для меня? О, большое тебе спасибо, папочка. Взволнованный, Уилл сделал, как ему сказали, аккуратно собрав посуду и поставив ее в кухонную раковину. Когда он вернулся, Ганнибал с жадностью смотрел на выпуклость в джинсах Уилла. Но все, что он сделал, это протянул руку, и Уилл понял, что с ним уже играют, доведенный до предела, насколько он мог возбудиться, прежде чем сделать ход без разрешения. Ему нравилось внимание со стороны папы, которое сделало эту игру возможной, и он снова почувствовал, как гордость пронзила его, как искупительный солнечный луч. Уилл был особенным сейчас, впервые. Он был папиным хорошим мальчиком. — Я надеюсь, ты не подумаешь, что я был слишком самонадеян, но, показывая тебе некоторые из моих приготовлений к твоему прибытию, станет очевидно, что я хотел, чтобы ты был здесь, со мной, вот так, в течение нескольких месяцев. С того момента, как я увидел тебя, Уилл. Они шли рука об руку по коридору, затем Ганнибал открыл дверь в подвал и мягко потянул Уилла за собой. Уилл, тем временем, был временно ошеломлен признанием Ганнибала. — Ты… хотел меня так долго? Я? — Ты — Ганнибал поцеловал тыльную сторону руки Уилла, когда они достигли нижней ступеньки лестницы. — Только ты, мой… — он заморгал быстрее, чем обычно, и, казалось, поймал себя на том, чтобы не сказать что-то еще, кроме того, что последовало дальше. — Мой дорогой, — поправился он, выглядя смущенным. Это замешательство быстро прошло, когда он продолжил экскурсию по роскошному дому, который теперь неожиданно стал новым домом молодого человека. Уверенность Ганнибала, казалось, восстановилась благодаря волнению и гордости, которые он испытывал за свое тщательное, безупречное планирование. Было очевидно, что он очень хотел показать Уиллу, что бы это ни было, и его удовольствие от этого было таким чертовски милым. Уилл был так рад быть тем, единственным, кто стал создателем этой улыбку на его красивом лице. Папа тоже много работал и так хорошо заботился о нем, и папа часто был таким серьезным. Уилл посвятил бы себя счастью этого человека во веки веков и… Подвал был закончен и разделен на несколько разных комнат. На дверях двух комнат были большие замки, и Уилл не спрашивал почему. Он узнает папины секреты, когда придет время, и это не то, о чем он должен беспокоиться, как когда-то. Отложив в сторону краткое любопытство, он последовал за Ганнибалом в третью комнату и открыл дверь, ухмыляясь, когда Уилл ахнул от восхищенного удивления. Вместо этого вся большая комната, больше подходящая для кинотеатра, была превращена в игровую комнату, готовую для семи собак. Ряд ящиков был встроен в стены кофейного цвета, чтобы они больше походили на уютные спальные уголки. В каждом ящике была большая, удобная, дорогая на вид подушка с монографией одного из имен собаки. — Ты запомнил все их имена? — Уилл бродил по комнате, не веря своим глазам. — Конечно. Когда я ходил к тебе домой, чтобы покормить их, я делал заметки — Ганнибал подмигнул, широко улыбаясь удивленной реакции Уилла. — У тебя есть их миски с именами. — Я… делаю …. вау, — Уилл огляделся вокруг, как маленький мальчик рождественским утром, который проснулся, чтобы найти все подарки, которые он хотел, под елкой. У каждой собаки также была своя большая корзина, наполненная самыми разными дорогими новыми игрушками, а стены были украшены классическими картинами, изображающими резвящихся счастливых собак. Затем Уилл исследовал высокий шкаф для хранения вещей. Сначала он должен был снять с нее маленький замок, чтобы иметь представление о том, что находится внутри. Нижние полки были заполнены новыми блестящими поводками, все персонализированные, в то время как, как он и предсказывал, верхние содержали упаковку за упаковкой собачьего корма и лакомств всех доступных вкусов и сортов, даже те, которые специально рекомендованы для маленьких или больших собак, младших или старших, и у Уилла было по несколько штук каждого типа. — Я не могу поверить, насколько ты добр ко мне — Он заплакал и бросился к Ганнибалу со страстными объятиями, которые заставили пожилого мужчину усмехнуться и помассировать спину, принимая многочисленные поцелуи, на которые у Уилла хватило смелости только прижаться к его груди, как он делал раньше, без проблем. — О, мой дорогой мальчик. Мой милый, несравненный Уилл. Как я мог быть кем-то другим? Даже когда я плохо отношусь к тебе, это потому, что я знаю, что тебе нужно лучше, чем ты сам это знаешь. Я знал, что ты никогда не сможешь быть счастливы без своих собак, и я не был бы счастлив, если бы они всегда были наверху, покрывая своей шерстью все мои любимые детали дома. Это дает им убежище, в котором они проводят большую часть своего времени, когда ты и они не на улице, наслаждаясь природой и занимаясь спортом. Я так очень, очень рад, что тебе это нравится, — Он сжал Уилла еще крепче, показывая, что он был немного напряжен, задаваясь вопросом, не переборщил ли он, что, конечно, так и было. — Ты такой, такой — ты сделал все это, не сказав ни слова! — И это еще не все — Ганнибал привел Уилла обратно наверх и в спальню, где, как и следовало ожидать, Уилл покраснел и почувствовал, что его руки начинают дрожать. — Я надеюсь, ты найдешь мою комнату удобной, мой дорогой. Кровать очень хорошая, и я буду обнимать тебя каждую ночь, мое сердцебиение под твоей щекой. — Да, спасибо, папа, — улыбнулся Уилл, слезы благодарности и блаженства затуманили его зрение. — Твоя комната идеальна. Она великолепна и пахнет тобой, и в ней будешь ты. Что еще мне может понадобиться? — Ну что ж. Возможно, это. — С дерзкой улыбкой в ответ на ошеломленную улыбку Уилла, Ганнибал открыл большой встроенный шкаф. Одна сторона по-прежнему была занята костюмами, галстуками, носками, обувью Ганнибала, все было тщательно продумано и организовано. Привязанность сжала его сердце от папиной одержимости аккуратностью и его любви к экстравагантной моде. Но у него снова перехватило дыхание, когда он повернулся, чтобы посмотреть на другую сторону, и заметил, что на ней не было ничего, что, казалось, принадлежало Ганнибалу. Вместо этого там было целых два стеллажа с одеждой для Уилла, от повседневной, но очень стильной одежды для отдыха или игр с собаками на улице, до более спортивной одежды, которую, очевидно, предлагали, когда Уилл хотел отправиться в поход или на рыбалку, или поработать над лодочным проектом. Каждая вещь была такого оттенка, который точно соответствовал окраске Уилла и соответствовал его индивидуальности, несмотря на то, что она была возмутительно выше того, что он когда-либо мог себе позволить или достаточно заботиться о своем стиле, чтобы собрать. Одежда была сшита специально для него, особенно костюмы, к которым он в конце концов пришел, в основном темные однотонные, в сочетании с шелковыми футболками с глубоким вырезом, от которых лицу Уилла снова стало жарко. Там были прекрасные пижамы, традиционные, с рубашкой и штанами, а затем несколько более скудных, которые еще больше усилили похотливое самосознание Уилла. Соблазнительные атласные шорты с кружевной подкладкой и топы без косточек, цельное нижнее белье, которое выглядело состоящим всего лишь из лоскутков легкой, как паутинка, ткани, замысловатая шнуровка, которая мягко облегала его обнаженное тело. Он никогда раньше не носил ничего подобного, и его сердцебиение сбилось. — Ты будешь выглядеть в этом сногсшибательно», — сказал Ганнибал, внезапно оказавшись прямо за его спиной, обдавая горячим дыхание ухо Уилла. — И в тот вечер, когда я скажу тебе надеть это, я планирую уделить тебе время. — Мне так повезло, — вздохнул Уилл, — я так люблю все это, так сильно. То, как ты вышил мои инициалы на всех рубашках… — Ты должен чувствовать мое присутствие, как самые теплые объятия, куда бы ты ни пошел, малыш. Разве это не приятно знать? — О, да — Уилл быстро кивнул. Он открыл ряд ящиков под одеждой и обнаружил аккуратно свернутые комплекты новых маек, обычное, но дорогое дизайнерское нижнее белье, боксеры или трусы-боксеры, которые он обычно носил, и… довольно много стрингов. Переполненное возбуждение и застенчивость были настолько сильны, что Уилл как бы приспособился к ним как к настройкам по умолчанию на ночь, может быть, даже с этого момента. Он слышал об окантовке, но не знал, что папа может делать это так хорошо просто с помощью подарков и жестов, немного наводящего на размышления языка и такого большого внимания. Наконец-то он почувствовал, что достоин внимания, хотя это чувство может пройти в любой момент. Часть его все еще боялась совершить ошибку и каким-то образом потерять Ганнибала. Он старался не думать об этом. Он нашел мягкие, роскошные носки в цветах, подходящих к каждому новому наряду, и серию маленьких коробок на боковой полке, в которых оказались роскошные часы. — Я никогда не носил ничего подобного, — сказал он в восхищенном восхищении, даже не обязательно из-за подарков, хотя он находил их изысканными, но больше из-за ощущения того, что он так невероятно избалован. — Я знаю это, детка, но с этого момента у тебя будет только самое лучшее, потому что ничто другое не будет достойно прикосновения к твоему драгоценному телу, твоей прекрасной коже, мой особенный мальчик. Ганнибал провел руками вверх и вниз по рукам и плечам Уилла, как он делал в офисе прошлой ночью, и снова острые ощущения, подобные крошечным разрядам электричества, последовали за его уверенным и контролирующим прикосновением. — Папа, это слишком. Сколько ты, должно быть, потратил… — Я еще далеко не закончил баловать тебя, детка. И у меня есть еще одно угощение, прежде чем мы вернемся к ужину. С говядиной в духовке скоро будет покончено, а тебе нужно красное мясо. Уилл засмеялся, покраснел и, запинаясь, пробормотал еще одну сбивчивое лепетание благодарности, и следующее, что он помнил, это то, что он сидел на кровати Ганнибала, в то время как пожилой мужчина вложил ему в руку среднего размера шкатулку для драгоценностей, улыбаясь, как будто это был особенный подарок. — О, я… — Уилл достал браслет из белого золота, усыпанный по всему внешнему кольцу маленькими сверкающими бриллиантами. На внутренней стороне он заметил бегущий курсивный логотип Cartier, который сказал ему, что эта вещь была еще более дорогой, чем все остальное, что он получил в ту ночь. — Папа, — сказал Уилл, тяжело дыша, уставившись на другое слово, выгравированное на внутренней стороне браслета. Оно просто гласило «Мой». Когда он начал плакать, давно не беспокоясь о своем красном лице или соленых, мокрых щеках, его всхлипываниях и стонах испуганного счастья, Ганнибал терпеливо, с любовью поцеловал его в обе щеки и тщательно вытер его другим носовым платком. Он сел на кровать и взял Уилла за руку, медленно поглаживая ее, когда молодой человек уткнулся лицом в его сильное плечо. Голос Ганнибала с этим очаровательным акцентом звучал как чистое волшебство, когда он произносил хвалебные утверждения, слишком много, делая Уилла болезненно, невыносимо счастливым. — О, милый мальчик, мой ангел, папа здесь … Он поцеловал кончик носа Уилла, когда его мальчик перестал плакать, и пробормотал: — Этот браслет нужно открыть отверткой и закрепить на запястье таким же образом. Ты будешь носить его всегда, чтобы напомнить себе, кому ты принадлежишь, и как знак этого для всех, кто тебя видит. Им не нужно знать подробности наших отношений, но я никогда больше не смогу отправить тебя в мир без моей метки на тебе. Это будет так красиво на тебе, мой дорогой, но все равно ничто по сравнению с твоим блеском, твоим сиянием. — Могу я надеть это сейчас? — Нетерпеливо спросил Уилл. — Это лучший подарок, который кто-либо когда-либо дарил мне, и я имею в виду не только браслет, но и… быть твоим. Ганнибал и сам выглядел немного заплаканным и снова был немало шокирован своим эмоциональным состоянием. Он подошел к комоду и открыл один из верхних ящиков, возвращаясь к кровати с маленькой отверткой. Вскоре прекрасный, элегантный, блестящий браслет был пристегнут к Уиллу, сидел как раз впору, выглядя как несоответствие с его одеждой, но он знал, что Ганнибалу было все равно, и он все еще думал, что Уилл идеален. Звезды в этих глубоких, всепоглощающих глазах сказали ему это и все остальное, что ему нужно было знать.