Наше/Ours

      — Мимозы в… 11 утра? — Уилл взглянул на часы с веселым удивлением, принимая букет от Ганнибала вместе с теплой улыбкой, которой они обменялись.       — Когда может быть лучшее время? Они будут тут в любое удобное для тебя время, несомненно являясь самым декадентским преимуществом позднего завтрака.       Что-то в простом недоумении Уилла по поводу чрезмерного баловства Ганнибала снова пронзило сердце мужчины. Уилл искренне унижал его, даже если Ганнибал пытался проглотить неприятную уязвимость этого с тех пор, как они встретились. Тем не менее, парень уловил застенчивость в его улыбке, прежде чем Ганнибал оправился от последнего сбивающего с толку удара по его ранее непроницаемой внутренней крепости.       «Каждый раз я чувствовал себя как разрушительный мяч. И Уилл, такой красивый, мягкий, невинный…какой властью он обладал».       Ганнибал вздрогнул, когда устроился на своем месте, сидя рядом с Уиллом со снисходительной улыбкой, о, подумать только о силе Уилла, когда он таким стал.       Быть жертвой или свидетелем, участвовать в этой славе… Ганнибал с радостью умер бы за эту привилегию. Какой приятный способ покинуть этот мир. Ему часто снилось, как его медленно раздавливают, режут и убивают в руках Уилла, разрывают на части до самой сути того, кем он был, смакуют до последней молекулы. Он часто фантазировал об этом. Он увидел голод в Уилле, скрывающийся за наивной сладостью, не взаимоисключающий. Он знал, что животная свирепость невинности Уилла была опаснее всего, что он когда-либо видел.       Он знал, что, если до этого когда-нибудь дойдет, Уилл заставит его почувствовать каждую жестокую боль, которая может быть нанесена человеческому телу, потому что он поймет, что Ганнибалу это нужно, чтобы, наконец, понять весь спектр жизненного опыта, когда он умирал, касаясь самых крайних пределов, которые только могла дать смерть. Часть его тосковала по этому; часть его предпочитала мечту о том, чтобы они были вместе всю жизнь, переделывая мир по своим прихотям. Он был бы доволен в любом случае, но никогда не насыщался, не тогда, когда дело касалось Уилла.       Возможно, часть его слегка сомневалась в его собственной способности сделать Уилла достаточно счастливым, чтобы остаться с ним навсегда, когда Уилл действительно пришел в себя с полным пониманием. Он нахмурился, чувство неуверенности странно поселилось в его животе, проскальзывая по его мыслям, как отравленный корсет, угрожая задушить.       — Что это? — мягко спросил Уилл.       — Совсем ничего, — настаивал Ганнибал, заставляя себя снова выглядеть уверенным и сияющим. — За исключением того, что от тебя все еще захватывает дух, и в этом есть новизна, которая иногда… слегка тревожит меня.       Он издал хриплый смешок. Уилл покраснел и спрятал лицо в ладони. “       — Да ладно, это всего лишь я.       — Драгоценный. — Ганнибал наклонился над Уиллом, отнял руку от его щетинистой щеки и прижал ее к своей более выраженной скуле. — Не прячься от папы. Оставайся там, где ты есть, где я могу тебя видеть, даже в самые болезненные моменты открытости.       — Да, папа, — медленно сказал Уилл, загипнотизированный. Он вздохнул, когда Ганнибал уткнулся носом, затем мягко укусил его за руку, после за ту сторону ладони, где его кожа держала чувствительную подушку.       Ганнибал зарычал от мгновенной вспышки похоти в больших, сияющих глазах Уилла под длинными темными ресницами.       — Ты доведешь меня до смерти, — пробормотал он почти угрожающе.       Слишком напряженный. Идеальный. Он хотел умереть с этим чувством, так или иначе. Маленькие смерти каждый день. Всегда для Уилла и в руках Уилла. Они будут усердно работать, чтобы угодить друг другу из-за их взаимной любви к крайностям. Не было необходимости в обширных и сложных играх, если только они не были здесь для того, чтобы двое влюбленных могли дать и поделиться. Наиболее близко они могли бы знать друг друга.       — О, папочка, я люблю тебя, — пожал плечами Уилл, закусив губу. Ганнибал читал его, свою любимую книгу. Пожатие плечами означало «я тебя не заслуживаю», слова были неудачными. Неизбежный, клокочущий в его горле. — Ты такой красивый. Ты так добр ко мне.       — Ты невозможный мальчик, — простонал Ганнибал, проводя языком по шее Уилла, смачивая блестящие синяки, оставленные его зубами чуть ниже воротника.       Он почувствовал вкус теплой кожи Уилла, лихорадочную сладость, которая, к его бесконечному удовольствию, никогда не была полностью вызвана энцефалитом. Оставшийся намек на это заставил его голову закружиться, похотливый, преклоняющийся.       Уилл издал дрожащий стон, и его рука взлетела, чтобы схватить Ганнибала за сильное предплечье, скользнула вниз к запястью, крепко сжимая, как ребенок хватается за безопасность при падении с невообразимо опасной высоты в неизвестность.       — Папа.       — Одному богу известно, что бы я сделал с тобой прямо здесь и сейчас, если бы только я не слышал, как так отчетливо урчит твой восхитительный маленький животик.              Отложенное желание Ганнибала отыметь своего мальчика столкнулось с болью в его сердце, которая пришла вместе с желанием накормить его.       — Я ужасно голоден. Я всегда такой после того, как мы… ну, ты знаешь. — Уилл смущенно отвел взгляд от внезапно диких янтарных глаз Ганнибала.       Мужчина нежно похлопал его по раскрасневшейся щеке и отступил, обвиняя.       — Твоя застенчивость, мой дорогой, приведет только к последствиям, которых ты едва ли предвидишь.       Ганнибал одарил его легкой, предупреждающей улыбкой. Улыбка, которая говорила, что однажды он даст волю своему мальчику, до такой степени, что Уилл не мог понять, пока она не поразила его в полную силу.       — Я делаю это не только для того, чтобы подразнить тебя. — Уилл посмотрел на него очень прямо, нуждаясь в том, чтобы было понятно. — Ты заставляешь меня чувствовать это все время. Такое чувство, что у тебя сотня рук, и они по всему моему телу, когда ты смотришь на меня, и когда ты управляешь мной и отдаешь мне приказы, я чувствую себя голым, даже когда это не так. Это так много, я чувствую, что не могу этого вынести, это так много, что я не могу дышать.       — Я знаю, что ты искренен со мной, дорогой, — заверил его Ганнибал. Он положил руку на голое колено Уилла и сильно помассировал его. — Я знаю это. Поверь мне, если бы я когда-нибудь подумал, что ты не раскрываешь мне свою истинную сущность и чувства, я бы наказал тебя способами, не предназначенными для твоего удовольствия. На самом деле, именно реальность твоих застенчивых манер заставляет меня чувствовать себя почти расстроенным.       — Я думаю, это хорошо, что ты любишь удивлять меня, — весело сказал Уилл, страх и волнение боролись с тем же недоверием, порожденным низкой самооценкой.       — Конечно. У меня есть такие замечательные сюрпризы для тебя, мой дорогой. — Он думал об их будущих охотах с мерцанием предвкушения, которое пробежало по всему его существу. — И ты для меня, я знаю. Ты еще мало знаешь об этом.       Нежно похлопав Уилла по щеке, он сосредоточил свое внимание на завтраке, хотя чувствовал, что острый взгляд его мальчика все еще прикован к нему.       Любопытный мальчик. Всегда такой любопытный. Ты так сильно перегнул палку. Его собственные руки двигались ловко, несмотря на войну непонятных и волнующих чувств внутри него. Теперь он готовил еду Уилла просто идеально, он превращал ее в искусство, он заставлял ее таять на языке Уилла: пышные, маслянистые яйца и колбаски, экзотический ассортимент терпких и ароматных фруктов. Это должно было быть идеально.       Взяв первый кусочек, он поднес его к губам Уилла с очаровательной улыбкой. Уилл только что отставил бокал с шампанским после очередного глотка, и легкое жужжание шипучего алкоголя сделало его щеки еще розовее, а губы влажными от напитка. Скользкий от светло-золотистой жидкости, слегка виноватый взгляд, когда он слизывал сладость с губ, как будто он совершил набег на запрещенный винный бар. Жадный мальчик. Нужда Уилла, его вина в этом, о, как прекрасна борьба. Ганнибал собирался заставить Уилла почувствовать это, пока Уилл не сломался. Его нужно научить чаще брать то, что он хочет. Принимая то, что Ганнибал дал ему, Уилл открывал это, немного больше с каждым днем.       — Это так же вкусно, как и выглядит, — улыбнулся Уилл после того, как прожевал и проглотил приготовленный кусочек завтрака.       — Да. Но далеко не так хорош, как тебе нравится.       — Ооо…Папа… — Уилл снова отвел взгляд, покраснел, хихикнул, прикусил подушечку большого пальца, и в Ганнибале вспыхнула острая потребность наказать его, почти невыносимая, чтобы оттолкнуть.       Но у его мальчика должен быть правильный, питательный завтрак. Ганнибал не забывал, что в этой части его жизни, его любви к приему гостей, изысканному питанию, развлечениям, именно он оказался послушным.       Как легко было понять склонность Уилла к тому же, глубокую в крови и насыщенную пьянящей потребностью, гораздо более глубокую, чем собственные сбалансированные шкалы доминирования и подчинения Ганнибала. Он должен был дать Уиллу все, что у него было, все, в чем нуждался Уилл. Это могло бы быть доминированием и служением одновременно, и это могло бы, наконец, принести себя в жертву совершенной и великолепной красоте этого жестокого мальчика. Это могло быть все, что они хотели сделать. Это было их.       Они потягивали напитки, а затем Ганнибал поднес вилку с французским тостом к губам Уилла, добавив сверху свежие, терпкие ягоды, идеально сбалансированные взбитыми сливками собственного приготовления.       — Сколько разных завтраков ты мне приготовил? — Уилл рассмеялся, впечатленный и совершенно сбитый с толку всеми этими неприятностями.       — Только два. На этот раз. — Он игриво помахал вилкой в воздухе перед Уиллом и добавил: — А теперь открой рот, как хороший мальчик.       Конечно, Уилл был очень хорош в выполнении этого конкретного приказа. Его ангельские губки приоткрылись, а розовый язычок слегка высунулся, увлажнившись в приятном предвкушении. Член Ганнибала пульсировал, кровь становилась горячей в его венах. Это будет так, так хорошо позже, той ночью, потому что на этот раз он собирался сдержаться. Он впитывал боль нетронутого возбуждения, наблюдая, как губы Уилла смыкаются вокруг вилки с едой. Он отложил вилку и наблюдал, как ресницы Уилла оживились, а его мягкие губы изогнулись от восхитительного вкуса.       — Хм, — промурлыкал Уилл от удовольствия, получая взбитые сливки на нос со следующим кусочком.       Такая грязная штучка, его мальчик. И Ганнибал, со всей его безупречной элегантностью и роскошным шиком, был именно тем, что нужно Уиллу. Любящая, но строгая направляющая рука, которая делает ему выговор и балует его, давая Уиллу то, чего у него никогда не было, и то, чего его учили никогда не ожидать. Ганнибала переполняли гордость и радость от того, что он сыграл такую роль в жизни мальчика. Он мог только смеяться над случайными приступами своей гордости, которые иногда пытались напомнить ему, что план состоял в том, чтобы ходить по этому миру в одиночку, и он предал саму суть своей жизни в ее хорошо продуманной, эксцентричной изоляции. Опыт истинного счастья показал ему, в какой слабой и неубедительной радости он жил раньше, каким одиноким он всегда был, до сих пор.       Французский тост вскоре был съеден, Ганнибал извлек случайно попавший кусочек сливок и осторожно положил его в рот Уилла, его ласки и забота были всегда томными и вовлеченными.       — Папа, я не хотел, чтобы ты опоздал на работу, — засуетился Уилл, игриво подталкивая свою босую ногу к ноге Ганнибала, где они удобно устроились на кровати после еды. — Или так поздно готовить тебе кофе, как я должен.       Ганнибал задумчиво погладил свои волосы. Он любил успокаивающую теплую тяжесть Уилла, лежащего рядом с ним, его лицо прижато к груди папы, а глаза закрыты.       — Я счел нужным нарушить правила этим утром, и я не сожалею об этом. Тем более, что ты так хорошо себя вел и заставил папу гордиться тобой. — Ганнибал массировал спину Уилла, пристальный взгляд остановился на упругих, упругих ягодицах, все еще покрытых светло-розовыми следами от пощечин и слабым пурпурным следом от укуса. Пятно целебной мази сделало кожу дерзкой блестящей. Его глаза закатились, когда он прикусил губу. Позже. И в полной мере.       — Это твои правила. Мне нравится, как ты выбираешь, когда их согнуть. У меня были бы проблемы из-за этого, потому что, если вы хотите, чтобы правило соблюдалось, это для моего же блага. Ты главный, потому что знаешь, что лучше. Так добр ко мне, папа. — Уилл прижался к нему еще крепче, заставив Ганнибала задуматься, как он вообще мог выйти из дома в тот день.       — Просыпаться с тобой здесь, рядом со мной, открытым и ожидающим, чтобы получить твое согласие на все, что я запланировал… Можно только ожидать, что я сначала немного… увлекусь. Я никогда…       Напряженная тоска в его груди сделала его голос рокочущим под внимательным ухом Уилла.       Ганнибал вздохнул и облизал губы, пробуя ягодный сок от почти постоянных поцелуев Уилла, а также испытывая трудности с точным выражением этого особого чувства.       — Никогда не забывай, что для меня все это тоже ново, Уилл. Иногда я понимаю, что мои пациенты не могут нуждаться во мне так, как нуждаетесь вы. И помните, мне не нужен доход, чтобы наскрести. Мои профессиональные занятия всегда были скорее моим личным увлечением человечеством, его физиологическими и психологическими причудами, чем задачей, на которую меня давили какие-либо финансовые потребности.       Он одарил Уилла застенчивым, тщеславным взглядом, отчего Уилл выглядел испуганным. Никогда не было прекраснее.       — Папа сейчас собирается на работу, — улыбнулся Ганнибал. Он встал с кровати, небрежно снял халат, обнаженный и жесткий, позволяя этому впитаться, пока Уилл смотрел с открытым ртом.       Он выбрал особенно строгий костюм в отцовском стиле, коричневую клетчатую тройку с яркими цветными вставками на кармане и галстук, фиолетово-оранжевую пейсли, рубашку под белую в синюю полоску. В зеркале он поправил манжеты и рассмотрел свое отражение, легкость, с которой он комбинировал дизайнерские вещи для достижения этой четкой симметрии, узоры и цвета, которые должны сочетаться, выглядят превосходно.       Ганнибал был джентльменом с дурными предчувствиями. Он тоже мог видеть Уилла в зеркале, сидящего на краю кровати голым и тоже напряженным, пристально смотрящим, сглатывающим. Невысказанный скулеж был совершенно очевиден, надутый вид едва сдерживался от слегка раздраженного выражения Уилла. Он не хотел ждать папу, но папа знал лучше. И Уилл жил только для того, чтобы порадовать папу сейчас. Когда он повернулся лицом к Уиллу, его член все еще пульсировал, длинная, толстая, заметная выпуклость под прессом брюк без нижнего белья, он наслаждался разницей между ними — его непринужденной властностью и тем, как профессионально он выглядел, насколько старше Уилла, насколько крупнее он казался. Даже твердый, огромный контур его члена под роскошной тканью костюма казался показателем негласной власти. Четкое сообщение Уиллу о том, что он позаботится о папочкиных нуждах этим вечером и подробно, но сейчас Уилл сможет только смотреть и думать о том, чтобы попробовать, пососать, ощутить Ганнибала внутри себя, грубого и твердого.       — Я хочу вернуться домой к тебе позже, как я и планировал. Это особенный день, и это будет особенный вечер. Этапы твоего дня, уровни, задачи и ожидания важны, Уилл. Обязательно следуйте им дословно в мое отсутствие.       Он поправил узел галстука, затем пригладил волосы, снова посмотрев в зеркало, что он выглядит так, как задумано, и что Уилл дрожит, губы сжаты. Но послушный. Пока только смотреть.       Уилл часто говорил, что не может решить, кого он предпочитает: своего мрачно-сурового, строгого папочку в костюме-тройке, окутанного тайной, или своего нежного, нежного папочку, скромно одетого и расслабленного. Он был бесконечно счастлив, что ему не пришлось выбирать. Ганнибал позволил ему увидеть обе стороны, все еще скрывая последнее измерение внутри себя, но скоро это тоже будет раскрыто. Уилл был почти готов.       Ганнибал подошел к гардеробной и бегло осмотрел Уилла, прежде чем выбрать халат, белый кружевной и прозрачный. Он с деловым видом перенес его и держал позади Уилла, пока мальчик не просунул в него руки, вздыхая от ласки кружева, дорогого, роскошного кружева, которое было мягким, а не колючим, сады прозрачных розовых бутонов, покрывающих обнаженное совершенство Уилла.       Ганнибал завязал пояс.              — Вы должны принять хорошую, долгую ванну, прежде чем приступить к своим обязанностям и задачам. Не забудьте не торопиться.       Он расстегнул черный кожаный ошейник, любуясь легкой розовой линией, которую он оставил на коже Уилла, а также еще яснее показывая, как папа пометил его кожу в те редкие моменты в течение последнего дня и ночи, когда на мальчике не было ошейника. Его зубы болели от большего. В конце концов, было несколько не отмеченных пробелов. Он заставил себя ждать и этого.       — После ванны надень свой выходной воротник. Убедитесь, что он запирается, — приказал он, сделав паузу, чтобы добавить: — Оставьте воротник рубашки расстегнутым.       — Хорошо, папа.       — Ты стесняешься показывать свой ошейник на публике? Хотя это менее очевидно, большинство людей, которые смотрят на вас, знают, что это такое.       — Да, я стесняюсь этого. Я не привык… показывать свою сексуальную сторону на публике. Даже выпендривается.       — Я понимаю. И все же, ты прекрасно привыкаешь к этому. Вы продолжите привыкать к этому, показывая миру, кому вы принадлежите. Сексуально и демонстрирует это, молча говоря любым поклонникам, а их будет много: «Я увлечен. Ошейник и права».       — Да. — Уилл посмотрел на него, преданный, изумленный. — О, это — когда ты так говоришь, я думаю, мне это очень нравится. Спасибо тебе, папа.       Ганнибал кивнул. Он воспользовался еще одним моментом, чтобы просто посмотреть на Уилла, посмотреть на то, что было его. Больше ничей. Даже Уилла.       — Ты выглядишь даже более божественно в этом одеянии, чем я ожидал, — отметил Ганнибал, поскольку не мог не выразить восхищение, которое было больше похоже на растущий, опасный аппетит. Он услышал раздражение в своем собственном хриплом тоне, увидел, как это отразилось на Уилле, как покраснели щеки мальчика, его член слегка утолщался под кружевом.       Уилл опустил взгляд на свое тело, его эрекцию, проступающую под кружевным халатом, его бледную фигуру, непривычную к ткани, которая едва прикрывала его бедра.       — Это, должно быть, было так дорого, только этот халат, — изумился он.       — Да, хорошо. Я думаю, у нас было достаточно серых фланелевых халатов, рассеянно вытащенных из мусорных баков, не так ли?       — Если ты так говоришь, — Уилл кивнул. — Я никогда не думал об этом раньше.       — Каждый предмет одежды, который касается твоего тела, теперь будет служить напоминанием о твоей красоте, и ничто недостойное больше никогда не приблизится к твоей коже. — Ганнибал говорил чопорно, хотя он ничего так не хотел, как расстегнуть брюки и вытащить только свой член, засунуть его в рот Уилла, а затем украсить белое кружево с липкой спермой.       — Ты очень богат, папа? — Уилл мило сморщил нос. Его лодыжки были скрещены, слегка покачиваясь взад и вперед.       Его кудри были растрепаны, и от него чудесно пахло целебной мазью с ароматом ванили и розы, которую Ганнибал намазал на свой отшлепанный зад, массажным маслом с клубникой и маршмеллоу, которое он втирал в больные мышцы Уилла, обрабатывая его спину и шею. Доставлять удовольствие спящему или полусонному Уиллу было особым видом блаженства.       — Ну, Уилл, — усмехнулся Ганнибал, постукивая себя по носу, — не будь вульгарным.       — Прости, папочка, — Уилл прикусил нижнюю губу. — Но я думаю, что ты, должно быть, хорошенькая…состоятельный человек. В противном случае я бы, честно говоря, волновался. Ты все время тратишь на меня столько денег. Слишком много. Я такая… избалованная. Он покраснел.       — И я не остановлюсь, — поклялся Ганнибал. Он потянул за эти мягкие, естественные, непринужденные локоны и одарил Уилла ласково-повелительным взглядом, который подкрепил его слова. — Это понятно? Независимо от того, насколько вы счастливы в любой момент времени, моя единственная цель — сделать вас счастливее.       — Ну, как бы хорошо ты мне ни казался, папочка, я хочу, чтобы ты все время чувствовал себя еще лучше. Так что, я думаю, мы квиты. Такой честный, такой льстивый, такой нетерпеливый.       Ганнибал хотел прижать его изящные запястья, укусить его четко очерченные бицепсы через халат, погрузить свой член так глубоко внутрь Уилла, что крики, которым поддался бы его мальчик, сотрясли бы стены. Когда-нибудь, когда-нибудь скоро.       — Вот именно. И в ответ, Уилл… На самом деле я настолько обеспечен, что некоторые люди могут назвать мое положение вульгарным. Я могу купить тебе все, что угодно, отвезти тебя куда угодно, содержать тебя и наслаждаться тобой сколько душе угодно всю оставшуюся жизнь, и никому из нас не нужно будет работать. Ты знаешь, что это значит?       — Что ты мой Папик? — Спросил Уилл, любопытный и смущенный.       — Я имею в виду, — Ганнибал тихо рассмеялся, — ты знаешь, что еще это значит, маленький ягненок?       Уилл серьезно покачал головой, сосредоточившись на каждом слове, которое сказал папа.       — Это значит, что мы действительно очень богаты. Таким образом, у вас всегда будет все самое лучшее в жизни, чего вы заслуживаете. Теперь я уйду через несколько минут, но сначала расскажи мне все о своих планах на сегодня. Я действительно намерен провести вторую половину дня в своем офисе, а не быть абсолютно грубым с теми, кто полагается на мое профессиональное руководство. Пациенты были перенесены достаточно легко на более позднее время в тот же день, поскольку любые меньшие проблемы могут быть устранены в вашу пользу.       — Ну. — Уилл выглядел немного нервным, все еще переваривая головокружительную похвалу Ганнибала. Казалось, ему потребовалась секунда, чтобы вспомнить о своих планах. — О. Беверли Кац написала мне и спросила, могу ли я пойти на ланч с ней, Зеллером и Прайсом. Чтобы наверстать упущенное. Если ты не против?       — Конечно, моя дорогая, тебе следует повидаться со своими друзьями. Во сколько это будет? — Надевает свои лучшие мокасины. Поправляет пиджак, находит свой кожаный портфель. Уилл наблюдает за всем в отчаянном рабстве у него.       Папины ритуалы, то, что сделало его таким мужчиной, таким настоящим мужчиной. Вещи, которые заставили Уилла хотеть ползти на коленях за ним всю дорогу до офиса и сидеть под его столом, цепляясь за его ногу, совершенно счастливые. Ганнибалу нравилось, что Уилл наблюдал за ним.       — Около 2, — рассеянно ответил Уилл, — надеюсь, к тому времени я снова проголодаюсь. Это был отличный завтрак!       — Ты сжег калории перед едой, — самодовольно напомнил ему Ганнибал. «И я желаю тебе самой приятной встречи с — итак, что заставило твое хорошенькое личико вытянуться, милая?       — Дело только в том, что… Я могу сказать, что Беверли «обеспокоена» мной и моими отношениями с тобой, — объяснил Уилл, закатывая глаза и используя воздушные кавычки. — В отличие от любопытства Аланы, у меня такое чувство, что ее беспокойство искреннее. Наверное, я действительно бросил работу и свою социальную жизнь, какой бы скудной она ни была, ни с того ни с сего, ничего не объяснив. Я понимаю, почему она может волноваться.       — Также вполне естественно, что она беспокоилась. Мы поторопились, и в эти времена такая всеобъемлющая любовь может быть трудной для понимания другими. В их неспособности понять или когда-либо достичь такой трансцендентности становится предпочтительнее осуждать такую любовь. Вы можете обнаружить, что другие, даже самые добрые души, которых вы знаете, называют этот тип связи «созависимой «, «удушающей», «навязчивой», рассматривая прилагательные как уничижительные или даже ядовитые.       — О, я знаю. Так глупо, что люди думают. Я объясню ей это как можно лучше, сохраняя наши особые личные моменты при себе, папа. Я знаю, что никто другой никогда не сможет по-настоящему понять, что у нас есть. Честно говоря, мне их жаль. Так легче прощать и быть добрым.       — Да, мне их тоже жаль. И это располагает меня к милосердию… обычно — Ганнибал ухмыльнулся и подмигнул.       Обычно.Он знал, что собирается убить в этот день. И его руки чесались от охоты, сердце болело от эха желания, чтобы Уилл был рядом с ним. Тем не менее, соединительное сухожилие между ними не было разорвано. В конце концов, это убийство было бы в честь Уилла и призвано сблизить Уилла с ним. Это немного успокоило его беспокойство по этому поводу.       Он начал убирать остатки завтрака, затем задумчиво остановился.       — Но тебе не нравится делать заказы в ресторанах, не так ли, дорогая?       — Я ненавижу это, — простонал Уилл. — Это заставляет меня нервничать и чувствовать себя неловко. Я не знаю, что выбрать, и мне не нравится, когда официант или официантка смотрят на меня.       — Я так и думал, драгоценный. Не волнуйся. У меня есть только решение. Просто протяни руку во время еды, как мы обсуждали, и папа обо всем позаботится. — Он похлопал Уилла по щеке, и они оба начали свой день счастливыми, насколько это возможно.

***

      — Это не обед, это вмешательство, — серьезно пояснил Зеллер, постукивая пальцем по столу, чтобы подчеркнуть суть.       — Это обед, я имею в виду, мы все едим, верно? — Добавил Прайс, выглядя встревоженным. — Еда здесь отличная. Я думаю, мы можем вмешаться и поесть.       — Это не вмешательство, — Беверли посмотрела на них и бросила скомканную салфетку в голову Зеллера.       Уилл рассмеялся.       — Я понимаю, что у вас, ребята, есть вопросы, но послушайте, я в порядке. Правда? Я лучше, чем в порядке.       — Если это правда, тогда почему ты бросил работу, которой был так увлечен? — Спросила Беверли, рассеянно опуская меню. Она потягивала красное вино, собираясь с духом, чтобы спросить что–то еще, не будучи слишком прямолинейной — в конце концов, она была довольно известна своей прямотой в дополнение к доброте.       Уилл ответил не сразу. Он рассеянно дотронулся до своего ошейника, позволяя ему прижаться к синяку, который был под ним. Он почувствовал себя увереннее.       — Продолжай, Беверли, все в порядке. Задавайте все свои вопросы подряд, и я дам вам честные ответы. Я не хочу, чтобы вы все беспокоились обо мне, хотя я отчасти тронут тем, что вы заботитесь.       — Хорошо, давай не будем об этом, — простонал Брайан.       — Лицемер, — усмехнулся Джимми, — это была твоя идея.       — Хм, я не думаю, что я действительно в настроении для стейков, — ответил Брайан, чтобы быстро сменить тему, внезапно уставившись в меню.       Все остальные тепло рассмеялись, в то время как Зеллер пробормотал им, чтобы они заткнулись. Уилл был удивлен, определенно. Ему действительно никогда не приходило в голову, что Зеллер и Прайс тоже считали его другом. Временами они казались напуганными его способностями, даже подозрительными. Но то же самое можно сказать и о Беверли, и она, безусловно, была его другом. Его сердце выросло, по крайней мере, на размер, чтобы обнаружить, что он не был полным изгоем, которым он всегда параноидально считал себя.       — Итак, вопросы, — размышляла Бев, постукивая пальцами по задней части меню, которое она держала. — Уилл, почему ты…как я могу это выразить? Я не умею быть деликатной, но я не хочу тебя обидеть.       — Все в порядке, — пожал плечами Уилл. — Спрашивай. Я просто рад, что смог приехать и увидеть вас всех. Это мило.       На самом деле это было странно, не в плохом смысле или что-то в этом роде, но странно быть в ресторане с другими людьми, а не с Ганнибалом. Он полагал, что боль в нем, чтобы увидеть своего папу, только сделает секс в ту ночь горячее, чем когда-либо (или его отсутствие более мучительным, но он отчаянно надеялся, что они занимались сексом в ту ночь, о Боже). Так что он действительно рассматривал ужин вне дома — иногда, иногда — без папы скорее как хорошую вещь, чем плохую. Всякий раз, когда он ерзал на своем сиденье, он чувствовал боль в заднице и вспоминал, как папа учил его чувствовать себя красивым, пока он почти не поверил в это. Папа был таким идеальным и…       — Почему ты встречаешься со своим терапевтом? — Беверли поморщилась. — Дисбаланс сил…       Да, именно так. Дисбаланс сил…какая лучшая часть…       Вслух Уилл ответил:       — Во-первых, работа убивала меня. Все трое из вас посоветовали мне взять отпуск и отдохнуть, так почему же вы беспокоитесь, потому что я наконец это сделал?       — Потому что это не похоже на тебя, — пояснила Беверли. — И носить этот огромный ошейник с сердцем океана на нем тоже не похоже на тебя.       Джимми выглядел немного обиженным за Уилла.       — Это приятный синий цвет, подчеркивает твои глаза, — заверил он Уилла, заставив его коллегу, а теперь, по-видимому, друга снова рассмеяться.       — Это подарок от него - Уилл улыбнулся, застенчиво гордый. Он снова прикоснулся к ожерелью, делая это кратко и не чувственно.       — Да, — вспомнил Брайан, намазывая масло на булочку из корзинки для хлеба. — Раньше ты носил все эти мятые рубашки с собачьей шерстью, а теперь выглядишь так, словно направляешься на вручение «Оскара».       — Спасибо, Зеллер, — усмехнулся Уилл, взглянув на свой собственный наряд, полностью черную комбинацию приталенного костюма, сшитого специально для него, и шелковой футболки с глубоким вырезом.       Темный костюм в тон подчеркивал великолепный, роскошный вид воротника, изящные круги из белого золота, окружающие редкий бледный сапфир. Папа подарил Уиллу так много потрясающих, особенных подарков, и переодевание в них заставило все тело Уилла почувствовать себя чувствительным, живым, похотливым, восхитительно беспокойным. Гладкая ткань, которая специально облегала его фигуру, заставляла руки Уилла блуждать.       Во-первых, это была совершенно неправильная ситуация, чтобы позволить его рукам блуждать, несмотря на новые соблазны его сексуального пробуждения, а во-вторых, папа ясно сказал ему не трогать себя эротически. Ох. Но послушание папе сделало Уилла еще более возбужденным. Он попытался сосредоточиться на собственном меню и на оценивающе-озабоченном взгляде Беверли в его сторону.       Уилл знал, что некоторые из его синяков тоже были заметны, если кто-нибудь присмотрелся достаточно внимательно. Она заметила, но не упомянула о них. В конце концов, засосы и любовные укусы были обычным делом, особенно в страсти новых отношений.       — Я изменился, — весело объяснил Уилл. — Ганнибал изменил меня, и мне это нравится. Теперь у меня новая жизнь, и это… очень освобождает. Мы счастливы, поэтому, несмотря на непрофессиональное начало, я ни о чем не жалею. Ты можешь это понять и принять, что никто не заставляет меня делать то, чего я не хочу? — Уилл поднял брови, в его глазах вспыхнула напряженность, что сделало его объяснение еще более убедительным.       — Я имею в виду, — Беверли пожала плечами. — Как твой друг, я думаю, что должна доверять тебе, пока не увижу никаких доказательств того, что ты в нездоровой ситуации. Мы не могли точно сказать, что происходило, когда ты исчез и перестал с нами разговаривать.       — Джимми волновался, что ты ушел, потому что мы недостаточно тебя поддерживали, — отметил Зеллер. — Знаешь, особенно в тот день, когда Джек накричал на тебя перед всеми. Я чувствовал, что мы должны были что-то сказать, вместо того, чтобы позволять ему запугивать и нас.       — Ты беспокоился, что мы недостаточно его поддерживаем, — обвинил Джимми. — Я никогда ничего не говорил.       — Да, он это сделал, — настаивал Брайан.       — Нет, — возразил Джимми, закатывая глаза.       — Он делал это неоднократно.       — Может быть, однажды.       — Несколько раз.       Посмотрев на Уилла, Джимми спросил:       — Разве мы недостаточно тебя поддерживали?              — Мы были плохими коллегами? — Спросила Беверли, ужасаясь этой мысли. — На следующий день я пошла к Джеку когда он был один и сказала ему, что мне не нравится, как он с тобой обращается. На самом деле, я изложил это в письменном отчете, поэтому ему пришлось отнестись ко мне серьезно.       — Спасибо, — взволнованно улыбнулся Уилл, потирая ладони о колени.       Он не знал, как завести настоящих друзей, и принимать доброту ему никогда не было легко. Это было то, что он должен был заставить себя сделать, часто неловко и надеясь, что это скоро закончится, в то же время он жаждал этого.       Но он хотел продолжать пытаться, как папа сказал ему попробовать. Поэтому он продолжил:       — Спасибо. Это большее, чем я могу сказать, троим из вас. Я никогда не сомневался в вашей поддержке. Может быть, мне было немного обидно, что никто не высказался в тот день, но опять же, кто не находит Джека ужасающим в этих сценариях? Я не знаю, помогло бы это или нет. И все это не было причиной, по которой я ушел. Я сгорел, и если бы я остался, я бы потерял себя.       — Ты чувствуешь, что вместо этого находишь себя? — Беверли задумалась.       — Да, — улыбнулся Уилл, — на самом деле знаешь… Может быть, впервые.       — Тогда мы рады за тебя, — подтвердила Беверли, бросая взгляды на Джимми и Брайана, пока они поспешно не кивнули и не выпалили:       — Да, конечно, мы рады!       — Вам нужно еще несколько минут, чтобы ознакомиться с меню? — Спросила официантка, появляясь у столика и сразу же глядя на Уилла.       Почему они всегда так делали?       Иногда он чувствовал себя как рыба, вытащенная из воды в цивилизованное общество. Интроверсия и неуверенность в себе уже давно затрудняли ужин вне дома из-за этого самого вопроса, заданного с таким небрежным ожиданием. Что он хотел съесть?       Кто, черт возьми, знает?       Он предпочел бы прятаться под своей кроватью, чем иметь дело с этим, как обычно. Дело в том, что его воспитали так, чтобы он считал себя настолько неполноценным, что он никогда не верил, что заслуживает хорошей еды в таких местах, и чувствовал себя глупым и эгоистичным, независимо от того, что он заказал. Чувствовал, что его вот-вот разоблачат, выставят бесполезным мусором, которым он на самом деле был.       — Гм, да, пожалуйста, — кивнул Уилл. — Еще несколько минут. Спасибо.       — Хорошо скоро вернусь, — ответила официантка, направляясь через уютный ресторан среднего уровня в стиле бистро с оформлением в стиле французского квартала, что заставило его друзей подумать, что ему там понравится. И он сделал, это было классное место. Это не означало, что он хотел разобраться в меню или снова встретиться взглядом с обслуживающим персоналом, если это было в его силах.       Он достал свой телефон и отправил Ганнибалу быстрое сообщение под столом:       Папа, меню действительно длинное и большое, и я не знаю, что заказать. Я начинаю беспокоиться.       Пока остальные разговаривали, Уилл надулся на камеру и нажал «Отправить», надеясь на спасение. Папа всегда знал, что делать. У папы были ответы на все вопросы. И он дал Уиллу разрешение связаться, если это произойдет.       К счастью, Ганнибал не стал тратить время, спрашивая Уилла, какие блюда в стиле Байу ему нравятся больше всего. Он знал, что это не то, чего хотел бы Уилл, и папе это тоже не понравилось бы. Папа выбрал бы то, что, как он знал, было лучше для его мальчика.       — Скажи мне, когда официантка вернется, - приказал Ганнибал. Уилл мог легко представить его спокойное поведение, и это помогло ему чувствовать себя более спокойным.       Пришло время Уиллу сделать заказ, и в этот момент, поскольку он подчинился команде сообщить папе, его телефон загудел от входящего вызова.       — Привет, — сказал он с застенчивым смехом, — Как дела?       Что случилось?! Уилл понятия не имел, почему он это сказал. Кто приветствовал грозного доктора Ганнибала Лектера, сказав «Как дела», как тринадцатилетний подросток на скейтборд-парке?       Пауза.       — Привет, мой дорогой. Пожалуйста, передайте телефон официантке.       — Это, э-э, тебя, — сказал Уилл, передавая телефон Трейси, официантке, которая выглядела совершенно сбитой с толку ситуацией.       — Алло? — Спросила она, по крайней мере, заинтригованная.       Ганнибал некоторое время говорил своим медленным, успокаивающим, хриплым голосом с этим скользким, таинственным акцентом и непринужденным поведением очаровательной власти. Конечно, она начала улыбаться всего на несколько слов в ответ на то, что, черт возьми, он говорил.       — Почему ты отдал свой телефон официантке? — Спросил Брайан, делая паузу в продолжающемся споре с Джимми о том, какие устрицы лучше заказать — рокфеллеровские или креольские, приготовленные на углях.       — Свинина и устрицы не сочетаются, — настаивал Джимми.       — Закрой свою раковину, — поддразнил Брайан, заставив их обоих рассмеяться.       — Я получила твой заказ, дорогой, — сказала Трейси, слегка покраснев от голоса Ганнибала в ее ухе. Поскольку у нее не было реальных планов, очевидно, Уилл не ревновал, а наоборот, очень гордился.       Он начинал понимать, как его особый ошейник говорил людям, что за папу тоже говорили. Даже если официантка каким-то образом увидела папу и то, насколько он красив, она бы знала, как Уилл мог сказать по ее тонкому взгляду и пожатию плечами при виде его шейного платка, она знала, что ничего с этим не поделаешь.       — Спасибо, — кивнул он, забирая телефон обратно. — Ганнибал? — спросил он, чувствуя себя немного забавно, не называть его «папой».       И да, красивое колье из белого золота, обвивающее его шею, также подчеркивало ему, что папа был с ним каждую секунду, и он был отмечен, желанен, любим. Ошейник был прохладным на его вечно теплой, раскрасневшейся коже, запертый и делающий папину любовь неотвратимой, как ему нравилось. В противном случае, услышав папин голос, он может стать слишком нетерпеливым, чтобы снова быть вместе лично.       — Да, милый?       — Прайс и Зеллер не могут выбрать между устрицами по-рокфеллеровски или жареными на углях по-креольски. Какой-нибудь совет?       — Я уверен, что доктор Лектер, как знаменитый шеф-повар и гурман, знает, что все, что подается с домашним айоли, автоматически является лучшим выбором, — самодовольно сказал Джимми.       Зеллер застонал.       — Конечно, ты такой утонченный — ты ведь понимаешь, что айоли — это прославленный майонез, верно?       — О, хорошо. Большое вам спасибо, п–эм. доктор Лектер, — поправился Уилл, покраснев и рассеянно играя со своим воротничком. По крайней мере, изменив слово на «Доктор», он скрыл возможное другое слово, которое чуть не проговорился и не произнес по чистой привычке.       Он уже несколько недель не называл своего любовника «Ганнибал», а использовал только «Доктор Лектер» чтобы иногда дразнить и провоцировать папу. Но для его друзей это, вероятно, звучало просто как легкий флирт, хотя и немного скандальный, учитывая все обстоятельства. Никто не казался удивленным или смущенным.       — Мы можем получить оба вида устриц, чтобы мы все могли справедливо оценить ситуацию, — объявил Уилл остальным.       — Мы не можем себе этого позволить. Ты можешь? — ошеломленно спросил Зеллер.       — Да, на самом деле. Я позабочусь о счете на сегодня. Вы все трое, заказывайте все, что хотите.       Уилл почувствовал прилив радости, главным образом потому, что это была черная, гладкая кредитная карточка Ганнибала, спрятанная в его собственном новом, жестком кожаном кошельке, которая оплатит экстравагантные расходы на обед. Несмотря на то, что он все еще часто чувствовал себя недостойным, ему нравилось быть избалованным. Его также заводило и радовало, что Ганнибал хотел… как бы произвести впечатление на своих друзей. Его любовник едва замечал и, конечно, никогда не заботился о Каце, Зеллере и Прайсе, пока он не встречался с Уиллом. Он прилагал усилия, чтобы быть в хороших, дружеских отношениях с друзьями Уилла. У Уилла никогда не было достаточно длительных или серьезных отношений, чтобы перейти к части «встреча с друзьями».       — Красивый, восхитительный Уилл, — пробормотал Ганнибал страстным тоном. — Как поживает твоя восхитительная, дерзкая маленькая задница, скажи на милость? Надеюсь, не слишком больно.       Телефон немного заскользил в руке Уилла, пока он не прижал его сильнее к уху.       — Ты не можешь… — Уилл прикусил губу — ты не можешь говорить об этом сейчас, — потому что ему было очень строго и четко приказано оставаться открытым для сексуальных замечаний и других действий скандального характера в любое время, когда папа почувствует прихоть, публичная обстановка и смешанная компания не вызывают беспокойства. — Эм, хорошо, спасибо, — ответил он, ерзая на стуле, чтобы почувствовать боль в заднице, подавляя стон. — Это приятное напоминание. — и тихо шепотом — Ты знаешь, что я чувствую.       — Я знаю. Жаль, что я не кусаю твою милую, неотразимую задницу, детка. Прямо на глазах у всех в том ресторане. Хотел бы я наклонить тебя над столом и есть тебя, пока ты не закричишь и не кончишь на скатерть, устроив такой беспорядок, чтобы они все увидели. Я заставляю тебя краснеть?       — Хе-хе-хе… — Уилл дернул себя за ухо. Его член дернулся, становясь твердым. — То есть да.       — Ты становишься милым, твердым и мокрым для папочки?       — Ага… — Его «случайная» улыбка была натянутой в попытке казаться обычным участником дружеского обеда.       — Хорошо. Сделайте более приятную беседу, затем иди в туалет или на улицу, если есть уединенное место. Я хочу, чтобы у меня были особые фотографии на сегодня. Это был ужасно скучный день.       — Какую бы ты хотел?       — Не трогай себя, просто покажи мне. Увидимся дома.       — Пока, люблю тебя. Спасибо за обед, — поспешил добавить Уилл.       Через несколько секунд ему прилетело ещё одно сообщение: «Я тоже люблю тебя, детка».       Уилл официально таял.       Ему не нужно было ждать ответа на свои звонки и сообщения, как с другими людьми, с которыми он встречался в последние годы.       Ему не навязывался кто-то, кто хотел только взять то, что они могли получить от него, и высасывать всю его энергию, желая его доброты и умных советов и, по-видимому, в основном привлекательного телосложения, но никогда не хотел его сердца и души или уделять ему ответное внимание…       Это было не то.       Впервые этого хотел человек, которого он хотел.       Он изо всех сил старался уделить хоть какое-то внимание разговору со своими друзьями.       — Я думаю, что они оба хороши, — решила Беверли, попробовав оба блюда с устрицами.       — Да, чем больше, тем веселее. — Сначала Уилл мог есть только маленькие кусочки каждого из них в своем рассеянном состоянии, но потом он заставил себя есть более здоровую пищу, так как вспомнил, что папа приказал ему хорошо заботиться о себе. Брайан указал на Джимми и сказал:       — Если бы доктор Лектер был здесь, чтобы провести тест на вкус, он определенно выбрал бы Рокфеллера.       Доктор Лектер… тест на вкус…       О, Иисус. Уилл слегка промокнул лоб салфеткой и встал с вежливой улыбкой.       — Извините, я на минутку.       Он пошел прямо в мужской туалет, расстегнул молнию на брюках и задохнулся от возбуждения. Неудивительно, что его член к настоящему времени стал твердым, как камень, от мыслей, воспоминаний и команд, каждая часть папы чрезмерно расточалась на него, внутри него, захватывая верх.       На самом деле, он ничего не знал о том, чтобы сфотографировать член. С задыхающимся стоном разочарования из-за того, что ему не разрешили себя погладить, Уилл погуглил «как сфотографировать горячий член» и быстро прочитал совет.       Хм. Большинство парней, казалось, позировали с одной рукой на своем члене, как будто они кончали. Но Уилл обнаружил, что на самом деле ему не нужно было подчеркивать свой член таким образом, поскольку, как только он прислонился спиной к кабинке и направил камеру на свой стояк с достаточно лестного ракурса, это выглядело… довольно хорошо? Даже впечатляет. Он был хорошо обеспечен и в настоящее время настолько возбужден, что его член был твердым, влажным и готовым.       Зная, что еще могло бы порадовать папу, Уилл повернулся, наклонился и сделал все возможное, чтобы получить хороший снимок своей задницы. Ранее в тот день, когда он одевался, ему также пришлось поискать в Google «Как носить стринги», потому что он не был уверен, правильно ли он это делает.       Что ж, очевидно, в этом не было ничего более причудливого, чем то, что Уилл первоначально предполагал. Сине-зеленые кружевные трусики в цветочек с крошечным кусочком ткани сзади проскальзывали между его ягодиц, часто натирая и — на фото — заставляя его задницу выглядеть более дерзкой и пухлой, готовой к съемке.       Он был вполне доволен, и это заняло всего две минуты. Теперь у него было три фотографии, которые, как он надеялся, хорошо подойдут для оживления рабочего дня Ганнибала. Один с его пахом, все еще прикрытым трусиками, прозрачное кружево, натянутое вокруг его твердости, влажное от желанное. Второй, как только он отодвинул кружево, чтобы показать свой голый член, и третий — его задницу с аквамариновым драгоценным камнем в форме сердца, торчащим между его ягодиц.       Селфи с его лицом довершило эффект, к которому он стремился, показывая папе, каким хорошим он хотел быть, и при этом очень стесняясь этого, обнаружив, что его чувства искренни и направлены на то, чтобы возбудить папу тоже. Он застенчиво улыбнулся в камеру, все покрасневшие щеки и темные кудри, припухшие от поцелуя розовые губы, все мило.       Но когда он вернулся к столу, он не был уверен, что все сделал правильно. Он никогда раньше не делал таких снимков, не говоря уже о том, чтобы посылать их кому-то. Они понравились бы папе?       — Итак, когда мы собираемся встретиться с твоим парнем? — решила поддразнить Беверли — Мы хотели бы лучше ознакомиться с ситуацией. Имейте в виду, не только потому, что ни у кого из нас нет личной жизни, о которой можно говорить, а ваша интригует.       Прайс предложил поиграть в боулинг, а Зеллер сказал, что знает отличный ночной клуб. Уилл пообещал спросить Ганнибала, когда тот вернется домой, ему действительно было любопытно посмотреть, что его возлюбленный скажет на приглашение. Он рассмеялся, не в силах представить, как Ганнибал играет в боулинг или танцует под пульсирующие техно-ритмы.       С этого момента разговор пошел довольно хорошо, поскольку все они наслаждались первыми блюдами, тем более, что это было выбрано папой. После того, как она посетовала на свои последние попытки встречаться, Беверли описала неловкую стычку, связанную с недоразумением в спальне, а затем спросила Уилла:       — Итак, выкладывай, Грэм, почему ты ни словом не обмолвился о том, как у вас с доктором Лектером обстоят дела в сексуальном плане?       — Нам не нужно это знать, — рассмеялся Зеллер, в его глазах все равно искрилось любопытство.       — Говори за себя, — сказал Джимми с большим энтузиазмом. — Доктор Лектер, кажется…как будто он был бы странным.       — Он выглядит так, как будто он извращенец за закрытыми дверями, давайте посмотрим правде в глаза, — кивнула Беверли. — Так ли это? Все эти застегнутые на все пуговицы, вычурные костюмы…       Уилл покраснел и пробормотал:       — Ну, я думаю, это… он. Э-э…       — Да ладно, что такого? Секс настолько плох? — Сочувствующий взгляд Беверли сменился удивленным, когда Уилл сделал паузу, улыбнулся и поднял брови. — Это хорошо? — спросила она, ухмыляясь. — Хорошо. Рада за тебя. Есть ли у него друзья-врачи с похожими талантами?       — Я попытаюсь выяснить, — усмехнулся Уилл.       Он почувствовал, что его телефон вибрирует в кармане, и нервно вытер вспотевший лоб, закусив губу. Он знал, что это, должно быть, Ганнибал, отвечающий на его предыдущие фотографии.       Он чуть не уронил телефон на пол, когда увидел, что прислал ему Ганнибал, снимок до и после того, как он гладит член, на втором был показан поток спермы, стекающий по сочному члену после того, как он кончил. Уилл мог видеть коричневое кожаное кресло папы на фотографии и знал, что его любовник тоже становится нехарактерно безрассудным — он бы испортил свою модную мебель с такой скоростью!       Папе понравились твои красивые картинки, малыш. Я не мог дождаться, чтобы что-то с этим сделать, но у меня будет еще много для тебя позже.       О, боже. Ооооо…Уилл немного опустился на сиденье и убедился, что заблокировал экран телефона, затем положил его в карман куртки. Прошло всего несколько часов с тех пор, как он видел папу, и ожидание того, чтобы снова быть вместе, сопротивляясь его собственным прикосновениям, оказалось серьезным испытанием, если не сказать больше.

***

      Он вспомнил все, что должен был сделать, чтобы подготовиться к возвращению Ганнибала с работы ранним вечером. Сначала он сделал себя очень приятно пахнущим и красивым для папочки, приняв долгую ванну с пеной. Он выбрал пенящееся свежее персиковое мыло, которое сделало его кожу роскошной и сияющей.       Ему потребовалось некоторое время, чтобы примерить различные наряды перед зеркалом, прежде чем он понял, что хотел бы надеть. Наконец он приземлился на папин огромный красный свитер и больше ничего, а затем босиком направился в библиотеку в возбужденном ожидании. Уже почти время.       Он приготовил каждому из них виски со льдом, восхищаясь удивительным ликером с верхней полки в коллекции Ганнибала. Он поставил стаканы на стол у камина, как ему было приказано. Затем он вышел в прихожую и стал ждать. Он также вспомнил свои следующие приказы, которые заставили еще одну застенчивую и взволнованную улыбку осветить его мальчишеские черты.       Он считал секунды.