морфин

12 января 2020 г.

      Я, честно говоря, не помню уже, о чем мы с Чонгуком разговаривали по дороге до моей комнаты. Ничего страшного, это значит, что ничего важного он мне не сказал. В доме моих родителей много всего интересного, поэтому, вероятнее всего, Чону там понравилось. Я знаю, люди не способны думать наперед слишком далеко. Максимум на одну свою собственную жизнь, дальше - маловероятно. Если честно, то и это тоже довольно редкий случай. Но боги - нет. Это, наверное, из-за того, что время в наших жизнях течет совершенно иначе. Это я к чему: ни мне, ни моим родителям ни разу ещё не приходилось жалеть о выброшенной вещи. У нас тут не дом - целый музей, ей богу. У родителей огромная коллекция всяких разных приколов еще со времен, когда и меня даже не было в планах: гравюры, бархатные гладкие шторы с бандо и ламбрикенами, серебряные и бронзовые канделябры с ветвистыми плечиками, мягкие ковры, королевские чайные сервизы и много ещё чего другого. Все эти безделушки, как и мы, живут на Лемносе вне времени, стареют вместе с родителями, и ничего в доме не изменяет своего внешнего вида. В гостиной на втором этаже, к примеру, есть стенка с тёмно-синими обоями с буазери. Родители заказывали их где-то во Флоренции давным-давно, лет триста назад, без шуток - это мои любимые. Когда-то ещё, в периоды особой популярности итальянского барокко, мать помешалась на этой всей пафосной позолоченной мишуре, поэтому тогда примерно в нашем доме в одной из столовых комнат на потолке появились белоснежная лепнина и огромная очень подробная фреска. Сюжет мировой, с голубями и блаженными лицами всяких ветхозаветных апостолов, по типу Апофеоза Святого Игнасио. Красиво, конечно, ничего не скажешь. Все эти бесконечные завитушки, горельефы и барельефы, фрески и искрящиеся мраморные колоннады повсюду на улице и в земных храмах отца в Риме и Греции. Мать, верно, вдохновилась церковью Сан Карло, и - зуб даю - бедный Борромини станцевал в гробу твист.       Но мода, как известно, циклична - пристрастия моей матери тоже, как выяснилось. Наш дом вобрал в себя все изыски самых разных периодов жизни родителей и наших с Фобетором и все соответствующие тенденции. Здесь красиво до чёртиков - волшебно красиво. Мне ещё так кажется потому, что нет, наверное, на свете больше мест, где собралось бы так же много вещиц, наполненных смыслом. Я думаю, что вещь становится красивее, если наполняется смыслом.       Я вообще очень люблю красивые вещи, но понимаю, конечно, что если обклеить все стенки дома обоями с золотым тиснением - как бы тут получше выразиться? - дурдом будет полный, иначе не скажешь.       Мы поднялись на второй этаж, прошли по длинному широкому коридору и свернули направо к моей комнате. Здесь нет ковров, кстати. У меня комната довольно современная относительно моды двадцать первого века. Совсем недавно делали ремонт. Я такое вообще обожаю: можно даже сказать, что мою комнату переделывают чаще других. Так и есть, на самом деле. Только в ней нет ничего, чем бы я очень дорожил. Единственное, что хочу сказать: сейчас мне все нравится. Не хочу пока что в ней ничего менять и, думаю, захочу ещё очень нескоро. - Ну вот, здесь я живу. - Сказал я, как только закрыл за Чонгуком дверь в мою комнату. - Ого, а я все думал, что за постеры ты мне хотел показать... Офигеть! А такого у меня нет!       И я подумал, что это очень мило, что Чонгук не до конца осознает, что умер. И очень грустно, если честно. Постеров-то у него определенно точно уже нет. Это они были когда-то, но не сейчас. Но я ничего ему, конечно, не сказал. - Ну, так что, решил, что хочешь послушать? Только не стесняйся, ладно? Это вроде как, последняя твоя возможность, так что... Все, что хочешь, даже самое странное, ок? - тяжело создать непринуждённую обстановку при таких обстоятельствах. Но я очень старался. - М-м, никогда не думал, что придется выбирать, что послушать напоследок. - Ты только не торопись. Я же не прошу что-то одно выбрать, так что не парься. Мы можем много чего послушать. Правда, до захода солнца придется управиться, там уже Аид не сможет ждать больше. Это у нас ещё часа четыре, где-то, даже больше. - Я понял. Мне все равно надо подумать. Знаешь, хочу выбрать так, чтобы не было потом противно... - Чонгук помолчал, потом продолжил - Я... Я как-то ещё на что-то надеюсь. Жуткая эмоция, я не понимаю ее и не могу поверить. Ты меня точно не разыгрываешь? Мне так хочется не музыку сейчас слушать. Хочу проснуться дома и чтобы все оказалось кошмаром. Я даже согласен его запомнить - я буду помнить, но буду жив. Я не хочу умирать, Морфей. Я этого не выношу, мне страшно очень.       Голос у Чонгука дрожал. Этими словами он сам себе вредил. Мне следовало сказать, чтобы он лучше подумал о музыке, потому что ничего уже нельзя сделать. Но я решил разыграть его дурацкой банальностью, в которую сам не до конца верил. Скажу только в свою защиту, что никогда не задумывался ни о чем подобном. - Чон, я хочу, чтобы ты провел последние часы своей жизни максимально комфортно. Я поэтому тебя сюда притащил. Я не знаю, как это работает, но слышал, что неважно, как ты умер, важно, что это случилось сегодня. И ты бы никак на это не повлиял, потому что никому не известно о смерти. Она внезапна и неминуема, тут уж ничего не попишешь. Расслабься, Чон, я не издеваюсь, и мне, правда, очень жаль. Ты уснешь, и сниться тебе будет только самое приятное. Я обещаю.       Через какое-то время Чон заказал песню «Holy Hell» группы Architects, и мы легли на ковер поближе друг к другу. Потом я отдал телефон Чону, и он наколдовал плейлист на песен где-то с тридцать – тридцать пять. Я нащупал на кровати пультик и включил прожектор. На потолке заплясали звездочки и разноцветные пятна домашних галактик. Потом было еще много разных песен, но из того, что я хотел бы особенно запомнить, есть три: «Heaven Cast» Мортена Харкета, «Bedroom hymn» - Too Close To Touch и «Let It Happen» - Tame Impala. Они звучали как-то особенно волшебно по какой-то причине. Надеюсь, у Чонгука тоже тогда получилось хоть чуть-чуть насладиться музыкой. Все это время мы пролежали молча. Я закрыл глаза и задремал. Когда закончился плейлист, у нас остался примерно час до расставания; Чонгук сел и заговорил. - Покажи мне здесь все, а? Больше нельзя музыки – я все послушал, что хотел.       Я заметил, как он нервничал. Но что я мог предложить? Мне было страшно представить, как я говорю Чону в глаза что-то в духе «пора прощаться», я не знал, что буду делать, и надеялся, что он сам обо всем догадается. Хотя ждать смелости от человека, который умрет через полтора часа, было с моей стороны глупо и эгоистично. Это же я привел сюда Чона, и я сыграл не по правилам – мне и брать за это ответственность. Думаю только, что сказав Чону о времени, я его очень обременил. Сейчас я об этом немного жалею.       Чонгук подскочил на ноги, он старался осмотреть комнату напоследок. Это называется «жить в моменте» - хорошая привычка, трогательная. Но чувство само, на самом деле, тревожное. Вспоминается, как-то, когда времени совсем не остается. Я, например, когда в последний раз был в Шотландии, перед самым отъездом почему-то жутко испугался - подумал, что больше никогда не смогу вернуться. Я скалы все и море сканировал буквально как человека. Разглядывал, как на фотографии, чтобы запомнить в самом лучшем виде все самое важное. Но времени не было: я так торопился, что в один момент просто окинул взглядом в последний раз все, что мог ухватить, зажмурился до разноцветных мушек и сбежал. Мне необходимо было сохранить в памяти выхваченную из живой реальности картинку. Это полезно для воображения. До сих пор все боюсь туда вернуться. Мне показалось, что Чон пытался сделать то же самое. Торопился как-то, и на лице у него читалась крайняя растерянность. - Пойдем, - прошептал я снизу вверх.       Чон замер и осторожно повернулся ко мне. - Я боюсь. Мне очень страшно. Я сейчас сам выйду в мир, который убьет меня. Здесь я как будто дольше продержусь, подожди. Давай подождем, пожалуйста... – Чонгук упал на колени и обхватил ладошками мою руку. Я сел на колени и снова обнял его. - Прости меня, но мы не можем. Прости. Придется выйти. Обещаю, тебе понравится снаружи. Там еще лучше, чем здесь: мне всегда там очень спокойно.       Мы вышли из моей комнаты и добрались до библиотеки. Она была, на мой нескромный взгляд, одним из самых прекрасных мест в доме: в ней всегда было пыльно, тепло и очень вкусно пахло бумагой. Я прикинул по времени: дольше 30 минут разглядывать дом – вот, что можно назвать бессмысленной тратой времени. Поэтому провел Чона через ряды стеллажей с книгами до лестницы в другом крыле дома. Стоит ли говорить, что Чонгук не смотрел книжек? Мы спустились на первый этаж и очутились, спустя еще один длинный коридор, на летней террасе. Там у родителей стояли милейшие плетеные кресла и стеклянный столик. Я спустился по ступенькам и потянул за собой удивленного Чонгука. Прямо от каменной дорожки вокруг дома и дальше до самого леса вдалеке тянулось огромное маковое поле: как будто на землю накинули шелковый полупрозрачный платок яркого красного цвета. В небе, как в зеркале, отражалось сияющее алое море и облака искрились сочным розовым цветом. Темнело: воздух наполнялся потихоньку крохотными черными пылинками, и сумерки сменялись ночным холодным фиолетовым небом. На дорожке через поле стояли две каменные горгульи. Я потрепал одну за холодным гранитным ушком, и мы свернули с дороги в поле. Чонгук боялся раздавить цветы, но я его заставил пойти за мной. Надо сказать, что он был поражен, а мне было очень приятно. Я взял его за руку, и мы шли без остановки минут десять. В конце концов, когда мы зашли достаточно глубоко, я остановился и плюхнулся на спину. Чон аккуратно присел рядом, но потом тоже лег плечом к плечу со мной. Я чувствовал даже, как шевелятся у него на голове волосы. - Ну как? Впечатляет? – спросил я. - Не то слово. Очень. – выдохнул Чон в ответ. С каждым произнесенным словом голос его становился все тише и тише. Он то ли устал, то ли, в конце концов, смирился с обстоятельствами - не знаю. - У тебя есть любимое место на Земле? – я спросил не потому, что в этом была особая необходимость. Мне совсем необязательно было об этом знать, но мне хотелось еще чуть-чуть поговорить с ним. - Мой дом, наверное, - спустя какое-то время, проведенное в раздумьях, ответил Чон, - я мало где был. Но дома мне всегда хорошо и спокойно. Я, кстати, никогда не понимал... Знаешь, мне вообще редко когда нужны были другие люди, чтобы почувствовать себя хорошо. Я мог прийти домой, достать из холодильника пиво, включить колонки, дальше - неважно, хоть лечь на пол и просто смотреть в потолок – я всегда чувствовал себя полноценным и даже иногда был счастлив. Один раз только... Я в начале третьего курса очень влюбился, прикинь? Я был восхищен, она была классная и умная: дома было тошно одному, хотелось, чтобы она постоянно была рядышком и разговаривала со мной. Я готов был поделиться с ней своей комнатой, своей любимой музыкой, пустить ее к себе на кровать и так далее, знаешь... Она даже приходила ко мне один раз. Мне кажется, что я тоже ей нравился. Мы с ней классно целовались, напились пива и уснули на полу. Это, наверное, был один из лучших дней в моей жизни. Я бы хотел пережить его еще разок... Но мы не встречались, поняли со временем, что дружить друг с другом интереснее, чем мутить. Что, интересно, она сделает, когда узнает о том... – тут он запнулся, - ну, я имею в виду, эм... Черт!       Чонгук горько всхлипнул и закрыл лицо рукавом. Я потянулся к его голове и потрепал легонько по волосам. Я знал теперь, что Чон увидит во сне в последний раз. - Знаешь, я сейчас собираюсь повести себя по-свински, ты уж извини. – Сказал я. - Валяй, только давай все-таки полегче, я тут умирать собираюсь, и так хреново... - Хочу взять с тебя плату за мою помощь, идет? - Смотря какую... Я, видишь ли, мало чего могу тебе предложить.       Ночь сгущалась. Мы лежали молча и смотрели за тем, как где-то далеко на небе загораются друг за дружкой звезды. Мы пережили момент, когда Лемнос на несколько мгновений погружается в кромешную тьму, и теперь с каждой прожитой секундой становилось светлее. Луна, как огромный дискобол, повисла над нами низко-низко – она была живой и огромной – нигде нет больше такой прекрасной луны, как на Лемносе. Время остановилось и перестало существовать. Весь мир замер и собрался в одной точке вселенной: я лежал на спине и слушал далекий шум вечеринки в Сеуле, звон мыслей в голове Фобетора, гул улиц моего любимого города и многое - многое другое. Я вдыхал весь непослушный мир и выдыхал упорядоченный, как в компьютере, набор единиц и ноликов. Все было под моим чутким контролем: я мог сгрести в охапку Чонгука и спасти его от лап смерти, я мог войти в сладкий сон Фобетора на другом конце вселенной, нырнуть с места в теплую воду Стикса – в этот волшебный миг меня касалось все, всего касался и я.       Чонгук весь стал розовый из-за маков. В его глазах отражались галактики: я перевернулся набок и стал разглядывать его профиль. - Разрешишь мне пожить за тебя немножко? – спросил я, наконец. - И меня в твоей жизни совсем не будет? - Будет твое тело. Ты будешь отдыхать здесь, на моем поле. Я тебя, можно сказать, арендую.       Чонгук перевернулся ко мне лицом, а я отвернулся. Тошно было на него глядеть. - Ну, можно, я думаю... Я все еще не очень понимаю, чем ты мне помогаешь. Я ведь не знаю, как у вас тут все устроено, но верю тебе почему-то. Надеюсь, ты меня не обманул. - Это я тебе объясню. Ты должен был спросить раньше. Не знаю даже, с чего начать... В общем-то, души в подземелье Аида не засыпают. Они становятся тенями и бродят по подземельям до-олго-долго... В зависимости от того, сколько грешил в земной жизни. Так везде, понимаешь, - я приподнялся и перевернулся на бок; мой монолог внезапно захватил меня - это закон не только человеческого мира, я бы сказал даже, что суд Аида намного справедливее людского. Самых страшных грешников преследуют горгульи, самых светлых Аид отпускает на покой. Все равно всем приходится мариноваться в этом страшном месте. Ты, можно сказать, жертва несчастного случая, но убил себя сам. Как думаешь, сколько бы тебе дали, м? - тут я прилег обратно на спину и снова уставился на луну. Спустя некоторое время я продолжил. - Но ты уснешь. И отдохнешь от боли, обещаю.       Чонгук, не моргая, продолжал смотреть на меня. Думал, наверное, над моим предложением. - И что, я совсем больше ничего не почувствую? - Не знаю. Я такого раньше не вытворял. Я думаю, что нет. Но тебе будет сниться прекрасный сон - это я знаю наверняка. - Тебе-то это все зачем? – спустя пару минут молчания спросил Чонгук. - Я хочу почувствовать твою жизнь. Как в сказках пишут. Я не хочу становиться смертным. Я считаю все-таки, что это было бы глупостью несусветной. Но хочу, не рискуя ничем, попробовать побыть человеком. Поможешь? - Помогу.       Чон перевернулся на спину. Мы так долежали до конца. Чонгук первый спросил о времени. Время вышло. - Спасибо тебе, Чонгук.       Чонгук улыбался. Его улыбка была светлая и спокойная, как у ребенка. Я подумал, что, быть может, наврал ему. У страшных грешников не бывает такой прекрасной улыбки. - Жаль, что мы с тобой в такой ситуации познакомились. Найди, меня, пожалуйста, в следующей жизни. Можешь ничего мне не рассказывать, но, может, будем друзьями? - Будем, обязательно будем, - сказал я, и глаза мои повлажнели.       Я привстал над Чонгуком: ему на щеку упала моя прозрачная слезка. - Закрывай глаза, – прошептал я, - удобно лежишь? - Очень... - До новых встреч.       Я поцеловал Чонгука в лоб, и он уснул. - Сладких снов, Чон Чонгук...       Я тоже закрыл глаза и лег на спину. Чтобы уснуть, мне требуется в среднем от десяти до двадцати минут. В этот раз я вырубился сразу же, как только голова моя коснулась земли. Открыл глаза я от того, что кто-то настойчиво дергал меня за плечи.