Three months of summer

Восходящее солнце, медленно проникая в каждую Московскую квартиру сквозь прозрачные занавески, оставляет оранжевые изображения их заломов на стенах.     В отпуске Женя планировала спать долго, ну уж точно не менее десяти часов в сутки, однако она однозначно не рассчитывала, что будет просыпаться в семь утра. Тем более, от ненавязчивой мелодии будильника, который даже не принадлежит ей. Девушка с великим трудом пробуждается, постепенно приходя в осознание того, что посторонний звук ей вовсе не снится. Покровская открывает кофейные глаза, в мыслях уговаривая себя  дойти до матраса, покоящегося в метре от ее кровати, и вытащить из под подушки предмет, издающий отвратительный звук.     Арсений, гениальный человек, вне всяких сомнений, даже не двинулся от такого тихого «будильника», который не выполнял своих функций от слова совсем. Ну правда, еще в Питере бы его оставил.      Стоит журналистке сделать попытку переворота с одного бока на другой, как вдруг ее мгновенно охватывает ощущение чего-то неладного. Ещё бы, ведь на ее рёбрах покоится мужская широкая ладонь. — Не поняла юмора. — сонно бормочет рыжеволосая, чуть приподнимаясь и с великим любопытством заглядывая под одеяло.    Понятно, когда ты спишь, контроль над собственными конечностями тебе не подвластен. Но убить Арсения ей, признаться, чудовищно захотелось. — Попов, подъем.    Женский, хорошо знакомый голос, просачивается через мужской сон и актёр вынужден по крайней мере попытаться открыть глаза, намертво скреплённые сном. — Я не выдерживаю, это уже просто харассмент какой-то. — сонным голосом произносит брюнет, утыкаясь лицом в подушку. — Ни стыда нет, ни…    В один прекрасный момент он наконец-то осознаёт, где находится его ладонь, неожиданное понимание, в чем причина такого поведения девушки, приходит внезапно, это во мгновение ока отрезвляет и бесцеремонно выталкивает с порога царства Морфея.  — Кто бы говорил про стыд и совесть вообще, да? — одновременно с этими словами, рука Арсения резко соскальзывает с Жени и норовит попасть под подушку.  — Покровская, вот что бы ты сейчас не сказала, знай, что у нас в государстве за убийство срок прописан немалый.  — Да? Да что ты говоришь? — хитрая улыбка Покровской сулит мало хорошего, но для Попова подобное ее поведение совершенно не в новинку.  — Я… — едва ли мужчина успевает перевернуться на спину и начать повествование, он тут же видит белую подушку, со скоростью света стремящуюся накрыть его лицо.  — Я тебя предупреждала ведь, а ты сам нарвался. — Женя старалась быть максимально тихой, вещала вполголоса, но непривычный, лихорадочный смех делал ее громче желаемого.      И только смеха Арсения было практически не слышно за огромной подушкой, невзирая на то, что девушка только лишь имитировала попытку его ею задушить. Ее до безумия веселили его попытки высвободиться из своеобразного «плена». Разумеется, он был в разы сильнее и легко мог это сделать, но поддаваться Покровской было куда забавнее.  — Да блин, что же ты за человек такой! Даже серийным убийцам перед смертью…Дают последнее слово! — наконец освободившись, актёр пытался продолжить всё этой ненавязчивой шуткой, но громкий смех не давал ему нормально построить предложение.  — Попов ты… — девушка сделала вдох, изящно вытирая небольшую слезинку под веком указательным пальцем. — Ты себя с убийцами не сравнивай, пожалуйста, тебе до них есть куда расти, пока что ограничимся просто негодяем. А им последнее слово не предоставляется.    Рыжеволосая совершенно случайно, в одну секунду сталкивается с небесно-голубыми глазами напротив и неожиданнее, чем прежде, какой-то участок под желудком пронзает мощным разрядом тока, да так, что на ее кожу выбегают тысячи не сильно заметных мурашек. Смех больше не рвётся из неё, но она по-прежнему улыбается, не зная, какую ещё эмоцию выдать и стоит ли вообще это делать. Женя пытается по новой повторить этот взгляд, с излишней уверенностью и без всякого страха поднимает глаза, нарочито резко, чтобы столкнуться с двумя аквамариновыми радужками. Ей нужно понять, что же там, на их глубине такое странное, что пронзает каждый раз, с недавних пор и почему все время так неожиданно и совершенно не похоже на привычные, испытываемые ею чувства.   Это длится не более двух секунд, Покровская не успевает разглядеть и одной сотой доли этих особенных, лазурных глаз. Дольше она попросту не сумела, будто поодаль от них лежит железный магнит, который нарочно притягивает ее взгляд, стоит ей только попытаться соприкоснуться со взглядом актёра.    Последнее, что ей удаётся узреть за эти ничтожные секунды, это как улыбка очень медленно сползает с его лица. Внимание Арсения снова привлекают эти дурацкие синяки на ее белоснежных запястьях. Они почти потухли, оставляя от себя лишь едва- заметные серые пятна, но они как никогда заставляют сердце Попова сжаться. Он совершенно не знает, что произошло, но так же, как и любой человек, коему выпадет возможность увидеть подобное на хрупкой, фактически беззащитной девушке, волей не волей почувствует испуг. А ещё ему почему-то казалось, что он хоть по сути и никто, но уж точно более, чем неизвестный проходимец. По крайней мере, ему безумно хотелось в это верить. Ясно, что эти отметины — абсолютно не его зона ответственности, она дала ему это понять очень откровенно, когда так некачественно соврала. Но чувство беспокойства появляется предварительно не интересуясь о том, есть ли в его присутствии острая необходимость.  — Ты передумала меня душить? — с натянутой мягкой улыбкой любопытствует брюнет, заместо того, чтобы задать действительно волнующий вопрос.  — Да ну. Правда, щас ещё посадят не дай бог. — журналистка махнула рукой. — И будильник выключи, будь так добр. Все утро  играет.  — О. — мужской голос раздался из вне, моментально приковывая к себе внимание двух пар глаз.    В одной только ночной рубашке, сонный Антон выбрался на кухню. Его вид оставлял желать лучшего, конечно, потому что таким измученным Покровская его видела впервые. Без сомнений, благодаря Ире она была наслышана о его ненависти к ранним пробуждениям, но чтобы настолько.. — Лежат, посмотрите на них. Арсений Монтекки, блять, и Евгения Капулетти. — саркастично изрёк Шастун, разведя руками. — Я одного не пойму, я для кого этот матрас вчера сначала выбирал полдня, потом купил, потом надул, а тут вон  оказывается как можно было?    Из его уст прозвучала грустная усмешка. Женя почему-то смутилась, в одно мгновение прийдя к выводу, что она и впрямь доставила ему доброе количество неудобств с этим матрасом и своими идиотскими принципами, которые предварительно возвела, а позднее сама же разрушила.  — И тебе доброе утро, Шаст. — спокойно начинает Арсений, на редкость счастливыми глазами пронизывая друга. — Конечно доброе, вон. — усмехается русоволосый. — Улёгся. Будильник выключи, а то эта мелодия меня уже с ума щас сведёт за ту минуту, что я здесь, я не представляю, сколько вы уже тут концерт этот слушаете.     Мужчина без лишних слов подорвался, не без раздражённого вздоха, конечно.  — Антонио, а ты чего так рано встал? — у Покровской из головы напрочь вылетели факты, которые она ещё совсем недавно знала. — Ну во-первых, у меня и у товарища этого, — он указал рукой на Попова. — Съемки сегодня. А во-вторых, я позже планировал вставать, но вы с этим же самым товарищем здесь ржете, как лошади, спать невозможно.  — Всем добрых утр. — Ира в халате появилась на кухне немногим позднее, чем ее возлюбленный. — Антош, чего ты людей смущаешь? Дай им переодеться хоть, что ли. — Я тебя умоляю, Ириш, кто их смущает. Они тут друг друга не смущают, своими неоднозначными деяниями, что уж о нас говорить. — парень улыбнулся очень лукаво, медленно переводя два изумрудных глаза с Арсения, на бедную Женю, которая была готова сигануть в окно от неловкости, дабы избежать этого двусмысленного взгляда Шастуна.      В отличие от неё, Попов даже глазом не повёл. Не видел ничего особенного, тем более стыдного и непристойного. Подумаешь, поспали в одной кровати. Вроде как, не такие уж и чужие люди. Подавно не близкие, но не враги. Эти выводы он сделал из-за того, что количество междоусобных войн в их отношениях значительно поубавилось, острые углы больше не выпирают и не дают о себе знать каждый раз, когда они пытаются заговорить. Единственное, что осталось — неизменный сарказм Покровской и филигранные попытки Арсения отражать вероломные атаки. — Шаст, а чего ты вот ёрничаешь? — мужчина прищурился, беззлобно обращаясь к другу. — Нашёл до чего докопаться. Лучше бы окна вставил себе нормальные, не дуло бы на полу.  — У меня нормальные окна, у кого-то просто фантазия охереть какая богатая. И множество предлогов, как я погляжу.  — Ребят, я умоляю, давайте только ругаться не будем. Идите лучше в ванну по очереди и завтракать, Окей? — ох уж этот миротворец-Ирина, который появляется даже там, где до конфликта как до Марса пешком. — Женька, поможешь с завтраком?  — Разумеется. — рыжеволосая поспешно поднимается с кровати, благодаря Всевышнего за то, что подруга перевела тему.  — Ой, девчонки, а мы наверное позавтракать не успеем. Уже семь тридцать, на месте нужно быть чуть раньше девяти, а тут попробуй доберись по этим проклятым пробкам. — резюмировал Антон, выглядывая на дорогу из панорамного окна.  — Тот самый редчайший случай, когда Антон прав. — Арсений в миг оказался рядом с русоволосым. — Только для себя, наверное, готовьте. — А какого это хрена «редчайший случай»?    — Так, Ир, пойдём. Мужские разборки — не наша тема. — Женя любезно улыбнулась блондинке, осторожно подталкивая ее ладошкой за барную стойку.    Так как в квартире Шастунов зал и кухня совмещены, то тотально сепарироваться в любом случае не выйдет, но попытаться можно.     Пока девушки спокойно готовили завтрак, почему-то непривычно молча, мужчины прикладывали максимальное количество усилий, чтобы собраться быстрее. Быстрым шагом ходили от одного конца квартиры в другой, временами перекрикивались друг с другом, чтобы вспомнить кто куда и что положил. Покровская впервые лицезрела эти сборы перед съемками, неоднократно тихо усмехалась, наблюдая за всеми этими весьма веселыми действами. Для Иры в этом не было ничего экзотичного, однако даже она иногда молча давила усмешливую улыбку.  — Так, все. До вечера, постарайтесь не скучать без нас. — брюнет вылетел на лестничную площадку первым, поскольку шнуровка кроссовок Шастуна занимала неприлично для обуви много времени.     Возможно они не опаздывали бы, если б Арсений, где в скобках без застенчивости можно переписать «гений», благополучно не оставил свой смартфон с невероятно тихим звуком у будильника под подушкой своего прежнего койко-места. И если бы Жене потом не приспичило сыграть в злого киллера. Кстати, с этой ролью она так себе справилась, в отличие от Попова, который очень мастерски изображал пострадавшего, точно его и впрямь убивают.  — Покедова, девчонки. Ужин привезём. — последнее, что произнёс Антон и удалился вслед за другом, даже не дожидаясь ответа.  — Ура. Хоть с едой на ужин можно не заморачиваться. — журналистка улыбнулась, разводя руками.  — Можно.  ****    Коли уж девушки сегодня проснулись так рано, благодаря своим прекрасным сожителям, то грех было весь день протухать в четырёх стенах. Ладно, Покровская может быть с удовольствием бы посидела с чашечкой кофе за написанием своей личной статьи, но у Кузнецовой на этот день было свыше сотни разновидностей планов.    Она потащила подругу по различным заведениям, в буквальном смысле заставляя искать место, где рыжеволосой нужно будет отмечать День рождения. Откладывать это занятие было уже совершенно некогда, праздник наступает на пятки и уже часов через десять Жене Покровской исполнится тридцать один год.  — Ир, ну зачем это все… — простонала журналистка, когда блондинка в очередной раз, в прямом смысле этого слова, тянула ее за рукав в ещё один ресторан.  — Как это «зачем»? Покровская, тебе никогда не говорили, что если не отмечать Дни рождения, то ты автоматически рискуешь прослыть бабкой? — Ирина Кузнецова определено знает, на что давить.  — Ладно-ладно. Но кто сказал тебе, что я не буду отмечать. Дома посидим, вчетвером. — рыжеволосая нервно усмехнулась, пожимая плечами. — Женечка, тебе только тридцать один, дома ты ещё успеешь насидеться.     Блондинка шла во все тяжкие, да так виртуозно, что невозможно было даже отвертеться. Да уж, такой консультант, как Кузнецова, бы ценился в каждом магазине пуще прочих.     Невозможно выбрать достойное заведение, если ты не попробуешь его чай или кофе. Этот закон Женя выдумала на ходу, но с иной стороны, нужно же было ей как-то скрашивать эти нудные походы по общепитам, в поисках чего-то стоящего.  — Ирусик, услышь меня, нам не нужен целый зал. У нас не будет аншлага, к примеру, как у Антона на дне рождении. Максимум ты, я, Антон, мама и… — на неожиданной ноте, речь рыжеволосой прервалась. Покровская на автомате чуть не назвала имя человека, который вообще не факт, что помнит об этом дне.    Такая почти резкая перемена отношения к кому-либо странна даже для неё самой. Скорее всего, этому все ещё способствует благодарность за клуб и пьяную ее, но то, что Арсений стал практически своим, уж точно не только следствие ее внезапного срыва. Назвать его близким довольно-таки сложно, однако назвать чужаком язык тоже не поворачивается. Подобное заблуждение в собственных эмоциях настигает ее далеко не впервые, но только сейчас она совершенно не представляет, как охарактеризовать все происходящее и каким образом вернуть себе себя. Больше всего она боялась снова в него влюбиться, хоть и на триста процентов была уверенна, что такое невозможно. Ещё со школьного возраста в ее принципах повелся новый, который гласил о том, что она не наступает дважды на одни и те же грабли. В ее голове все ещё теплилась надежда на то, что ее передёргивает вовсе не от этого лёгкого, но в ту же секунду замысловатого чувства, а просто с непривычки и каких-то резких и незваных воспоминаний.     Ира всегда знала, за что зацепиться. Чувствовала все внутренние угрызения лучшей подруги, более того, умела без сомнений догадываться в чем их суть. Эмпатия — ее пожизненный диагноз, который гуляет где-то между дверями с надписями «положительное качество» и «отрицательное качество». — Ты думаешь, Арсений не придёт? — вопрос с подвохом. Женя не думает. Она не хочет об этом думать, точнее будет сказать, не об «этом», а о нем.  — Ты думаешь я хочу, чтобы он приходил?     Мысли в голове разделились на две группы, каждая из которых трактовала свой ответ на ее же вопрос, который был задан Кузнецовой.  — Я не знаю. Просто, как мне кажется, ты больше не ненавидишь его так остро, как это было раньше. Безусловно, наверняка даже я знать ничего не могу, но если наблюдать за вами со стороны, то от ваших взглядов не отлетают искры. Это уже какой-никакой показатель. — блондинка пожала плечами, делая глоток классического капучино.  — Возможно, ты права. Он больше не в чёрном списке и не в позиции моего заклятого врага, но тут есть некоторое количество прочих причин, почему я категорически не хочу, чтобы он ко мне приближался. И дело даже не исключительно в прошлом, дело в вероятном будущем.    Роль психологов друг для друга за столько лет дружбы приелась и стала самым обыденным явлением, так что блондинка уже как будто начинала чувствовать потребность в этих откровенных разговорах. — Почему ты боишься? Дружба это совсем не плохо. Арсений отличный парень, который вовсе не спроста появился в твоей жизни и не спроста именно сейчас, когда исчез Олег. Просто подумай. — блондинка улыбнулась, очень нежно и мило, совершенно отлично от ее обычной улыбки. Невзирая на то, что за окном начало лета, Покровская почувствовала мощную струю тепла, исходящую от Иры.    Женя готова поклясться, ей никогда в жизни и никому не хотелось так довериться. Даже родной маме.   — Ир, я не хочу. Ты думаешь я сомневаюсь в его крутости? Однозначно нет, но как мужчина он мне не нужен. Я так чувствую и до безумия боюсь, что жизнь решит сыграть свою излюбленную шутку и подарить мне сумасшедшую влюбленность в этого товарища. — Покровская не была голословна, во всем, что она говорит теперь есть правда, или хотя бы малейшая ее частичка, поскольку она редко озвучивала лишь переживания, без шанса на материализацию.    Вероятность того, что названные ею события имеют силу и основания для того, чтобы сбыться, очень велика. За достаточное короткое время она уяснила, что жизнь — штука чертовски не предсказуемая и зачастую все, что в ней делается идёт в разрез с твоими желаниями. — А что плохого то, Жень? — казалось, что недоумение Кузнецовой вот-вот достигнет своего пика. — Любовь — это же лучшее, что может случиться. Никогда не запрещай себе чувствовать ее, никогда не отвергай симпатию, это обязательно скажется на твоём ментальном или физическом здоровье.  — Плохо то, что это Арсений Попов. И о него мне уже посчастливилось обжечься. Отношения с ним тоже плохо скажутся на мне и моем здоровье. — отрезала рыжеволосая, откидываясь на спинку дивана и оставляя на столе пустой картонный стаканчик.  — Все люди заслуживают второй шанс. А я даю тебе миллиардную гарантию, что он изменился. Хоть я толком и не соображаю, что у вас там произошло такого веского, почему столько подводных камней и обид за этим банальным поцелуем. Разумеется, обидно, но если любишь человека, то это можно пережить. И как бы я тебя не поддерживала, меня шокирует ход твоих мыслей. — блондинка безбожно подливала масла в эту тему, потому что ей нужно было найти ответы на абсолютно все свои вопросы и если знать ее характер, то можно запросто подытожить, что она этого легко добьётся. — Нет, Ирочка. Если ты любишь человека, то как раз это и станет жирной точкой в вашем ошеломительном путешествии по жизни. Он знал, что я в нем нуждаюсь. Именно нуждаюсь, потому что те неописуемые чувства были больше, чем то, что принимают за любовь. И поэтому когда он полез целоваться к Васильевой, он меня в эту самую секунду осознанно бросил. И это не пафосно, не громко, это ровно так, как есть на самом деле. Потому что для меня просто поцелуй иногда может сказать гораздо больше, чем секс. Потому что это страшнее, чем банальная измена по пьяне. Потому что я знаю, что ни за что на свете так не поступила бы с ним.    Женя говорила настолько спокойно, в то время пока душа почему-то выворачивалась наизнанку от того, что она никогда не сможет объяснить подруге свои истинные чувства. Это как было для нее неистово больно, так и осталось.     В какой-то момент этой короткой истории Кузнецовой показалось, что она в какой-то мере ее понимает. То самое мгновение, когда становится чертовски не по себе, от осознания того, что всё рассказанное метит в сердце и по пути ещё и задевает душу. В этом есть какая-то тонкая грань между любовью и принципами. Ах, эти дурацкие принципы, которых у Покровской больше, чем соли в Атлантическом океане.  Блондинка не единственный раз сокрушается, что Попов не слышит. Как же ей хочется видеть в этот момент его реакцию, больше всего на свете. Женя не раз говорит, что когда-то до безумия его любила. Блондинка бы с величайшим удовольствием послушала, что он расскажет о тех временах, о той Покровской, о своих чувствах, которые, вне всяких Ириных сомнений, ничем не отличаются от чувств журналистки.    Шанс разреветься снова велик, хотя рыжеволосая искренне делала вид, что ее абсолютно эта тема не волнует. Она смотрела по сторонам с поддельным интересом рассматривая каждого человека, который входил в ресторан, покидал его или же просто сидел за столом и трапезничал. Тему нужно переводить и больше никогда к ней не возвращаться. Если мужчины Жени вызывают такой бурный ажиотаж у тараканов ее рыжей голове, то так и до суицида не далеко. От подобных мыслей Кузнецовой чуть не стало плохо и она встряхнула головой, прогоняя прочь все эти дурацкие думы. — Я понимаю тебя. И я в любом случае на твоей стороне. Но ресторан все-таки надо выбрать. Этот тебя устраивает? Если да — позовём администратора и забронируем. — Ир, я не хочу отмечать в ресторане, правда. Умоляю, давай дома, в тишине, втро…вчетвером?   Желание давить на подругу улетучилось со скоростью света и Кузнецова просто согласно закивала головой.  — Ладно, как скажешь. Домой едем?  — Едем.     Да уж, девушкам определенно надо завязывать с такими щепетильными темами и переходить на что-нибудь более веселое. А то возможно, совсем скоро они будут полностью седыми и даже краски для волос ничем не помогут.   А вот день Антона и Арсения пролетел гораздо быстрее и позитивнее. Полдня общения с Димой, Серёжей и прочими ребятами в составе. Особенно сильно Попов почему-то хотел сегодня увидеть Оксану. Наверное потому, что последний раз он был в Москве по поводу проведения свадебного мероприятия и дня рождения Шастуна, на котором ее не было ввиду болезни. В апреле-мае она переболела коронавирусом, благо в легкой форме. Хотел увидеться — увиделись. Пообнимались, пообщались и можно ставить галочку в своём списке маленьких желаний. Именно так он сказал ей, перед выходом из павильона.    Гости в этот раз были нормальные, проблем не доставил никто, все в рамках обычного и привычного. Послезавтра нужно будет отснять ещё один выпуск, Стас объяснил это тем, что в разы удобнее, когда все по плану и они сначала снимают «Громкий Вопрос», потом занимаются гастролями в конце июня-начале июля, а затем уже со спокойной душой отправляются в отпуск. Но это уже не к такому спеху как сегодня, съемки назначены на восемнадцатое июня, час дня, поэтому мужчины по пути домой спокойно позволили себе заехать за пивом и чипсами. Димка предлагал посидеть у него, но ребятам пришлось отказаться, потому что, как аргументировал Арсений, у них уже присутствует компания и было бы крайне неприлично оставлять дам одних на неопределённое количество времени. Тем более, они уже пообещали девочкам привезти ужин.     Кстати, привезли. Две пиццы из «ПиццаТренто» для барышней, а для себя хмельной алкогольный напиток и вредные чипсы. Ира ещё долго возмущалась, увидя, что парни притаранили домой пиццу, которая относится к фастфуду. Мол, она не для того ходила в зал, чтобы за один вечер угробить фигуру. Тем не менее, как бы она не сетовала, все равно ее поела, сославшись на то, что одна из принесённых пицц с рыбой. Смех Покровской надо было слышать.     В этот момент по близости не было Антона, он удалился в спальню за переходником, чтобы поставить на зарядку телефон, и при этом лежать на диване, а не ютиться на полу возле розетки. А вот Арсений слышал. Слышал этот смех и поймал себя на мысли, что его звучание кажется ему таким невероятно правильным. Как будто что-то чересчур знакомое, на духовном уровне, что-то уже давно привычное и въевшееся под кожу. Что-то сродни старым песням, которые порождают тепло в сердце за счёт неповторимых воспоминаний. Актёр всячески избегал в своей голове прилагательного «родное», выбирая все самые синонимичные, но в ту же секунду отдаленные выражения.    Он ничего не сказал. Услышал спиной, продолжил движение по квартире, правда уже совершенно позабыл в какую комнату и зачем.    Потом Ире стали жизненно необходимы чипсы Антона, за которыми ей пришлось устроить настоящую охоту. Поистине удивительно, что пиццей она не ограничилась. — Антош… — взмолилась она, делая кошачьи глаза. — Ир, ну нет. Ну ёлки палки, надо было раньше говорить, я бы и тебе пачку взял. А сейчас все уже, поезд ушёл.  — Антонио, ну это не дело. Почему же ты отказываешь любимой девушке, она же впервые в жизни поступилась со своими принципами «Не жрать на ночь». — видя подобное намечающееся веселье Женя не могла не вклиниться, всегда и неизменно выступая в защищу подруги.    Парень усмехнулся, а затем развёл руки на Покровскую, сидевшую за барной стойкой и старательно печатавшую статью.  — Ну во-первых, один и неизменный фактор этих чипсов — они мои. И они открываются вместе с пивом. — русоволосый держал упаковку над головой, на вытянутой руке, пока его любимая очень усердно пыталась до них добраться. — Я ушёл в туалет на три минуты, если верить часам на телефоне, а у вас уже здесь какая-то борьба. За суверенитет Лейс воюете? — Арсений как обычно. Его свойство появляться во время в нужных местах, да ещё и с идеально подходящей к ситуации фразой, начинает пугать Покровскую. — Я вообще не представляю, как они живут. Мне кажется, если бы не закон, они уже давно поубивали бы друг друга. — изрекла рыжеволосая. — Уже вижу этот красноречивый заголовок:  «Жена убила мужа из-за пачки чипсов». — Или наоборот. Муж жену.     Попов и Покровская вписывались в эту картину идеально, как та самая пара друзей, в чьи обязанности входит профессионально усмехаться над «сладкой парочкой». И если у Арсения до сих пор нет главной роли, то это исключительно потому, что пока не сняли такого сериала.  — Очень смешно, Арсений и Евгения Петросяны. Уж кому, как не вам, знать о громких заголовках? — попытался парировать Антон, но из-за его смеха  слова были фактически неразборчивы.     Дело в том, что Кузнецова решила полезть на него, точно на пальму, дабы достать заветную пачку чипсов с укропом. Шастун держался на ногах изо всех сил, до последнего стараясь не опускать вытянутую вверх руку.     В конечном итоге смеялись все четверо, поскольку парень все-таки свалился на пол и делиться пресловутыми чипсами с возлюбленной ему все же пришлось.     Позднее, Попов, Кузнецова и Шастун посмотрели несколько серий турецкого сериала, на спор, потому что брюнет утверждал, что без разницы, где снят сериал, главное, чтобы сюжет был идеально проработан и не было дыр и нестыковок, а русоволосый же считал совершенно иначе. Он был убеждён, что все турецкие сериалы не стоят того, чтобы их смотреть, хотя бы потому, что сюжеты везде нормальные, но до абсурда заезженные. Ира не думала ничего, она просто устроилась на плече своего парня, переодически воруя у него чипсы и единожды глотнув из баночки немного его пива. Антон возмущался, Арсений смеялся над ним, за что кое-как успевал уворачиваться от подзатыльников, а Женя наблюдала за всем этим со стороны, за барной стойкой в приглушенном желтом свете, уговаривая себя не отвлекаться от статьи. Переодически она участвовала в разговорах, когда Кузнецовой срочно требовалась помощь, дабы разнять двух взрослых мужчин, очень активно спорящих о развитии дальнейших событий в турецком сериале.      Однако весьма забавно, что к концу второй серии уже практически спали оба.     В моменты, когда рыжеволосая слышала смех брюнета, ее улыбка самопроизвольно ползла вверх, как она не старалась это контролировать, а глаза просто не могли сосредоточиться на экране ноутбука. Когда его бело-голубые глаза неожиданно поднимались и сталкивались с каштановыми очами напротив, девушка отводила взгляд быстрее, чем со скоростью света. В такие моменты от неожиданности и испуга, что мужчина надумает себе что-нибудь лишнее, сердце пропускает около дюжины ударов, а живот сжимается, то ли от волнения, то ли от возбуждения и радости. Без лишних сомнений, чисто по-человечески, Женя просто бросает тщетные попытки толкования своего такого поведения и уверяет себя в том, что она сама себя подводит к этим нецелесообразным действиям, только пока неясно с какой целью. Журналистка готова спорить с кем угодно, что в этом нет абсолютно ничего такого и ее организм, а в частности разум, банально издевается над ней.    Порядок очереди в ванную изменился и в этот раз предпоследней была Покровская. Следом Попов.     Сейчас она не знала, как поворачивать ситуацию и стоит ли давать актёру возможность ложиться рядом. У неё нет сомнений, что это усугубит какую-либо ситуацию, которую она очень усердно и умело игнорирует. Говорила с Ирой об этом так, словно это может случиться лишь в теории, а вовсе не уже происходит. Нет у неё никакой симпатии. Ничего нет. Но тогда, с какой же стати она так часто думает об этом? С какой радости в желудке что-то бесконечно происходит, что-то очень схожее с волнением, но совершенно не оно?     Арсений не сомневался, что в такой внезапной смене поведения Покровской кроется подвох, но почему-то не видел его. Или ему было просто выгодно его не видеть. Это не нормально, что она фактически поселилась в его голове с утра и до сих пор оттуда не выходит. И по правде говоря, если возложить на одну чашу весов его злость на эту ситуацию, а на другую его резкое чувство радости и необъяснимой принадлежности, то весы придут в равновесие.      Девушка лежит с закрытыми глазами, стараясь заснуть. Мысленно уговаривает себя сделать это до того, как «сожитель» выйдет из ванной комнаты, но мозг работает назло. Она сдаётся и бросает всяческие попытки, как только слышит негромкие шаги. — С лёгким паром. — лаконично бросает девушка и тело само поворачивается от стены к комнате.  — Я с тобой? — короткий и странный вопрос, который неугомонный мозг Жени расценивает сразу в нескольких направлениях.  — Как хочешь.    Арсений стоит недалеко от матраса, спиной к рыжеволосой, так, что она может видеть невероятное количество шоколадных родимых пятнышек на его плечах и спине. Она точно помнит, что когда-то пыталась их считать, но даже не доходя до сотни всегда сбивалась. На его бёдрах держится белое полотенце и журналистка непроизвольно сглатывает, видя данную картину.    Он очень красивый.    Этот факт никак нельзя оспорить, даже если ты просто сторонний наблюдатель, даже если ты совершенно чужой человек, видящий его впервые. И если вчера Попов сверлил глазами спину Покровской, то сегодня все в точности да наоборот.    Женя ненавидит себя, покрывает всеми самыми непристойными словами в своей голове, но она не может оторваться. Это в сотни раз выше ее сил. Внизу живота непривычно тянет, но это без застенчивости самое приятное ощущение из тех, что она испытывала за последние две, а то и три недели. Мужчина старательно разворачивает синюю футболку, в которой собирается спать, но рыжеволосая не видит этого. Ей просто кажется, что он целенаправленно стоит так, что для неё открыт весь обзор на его спину, прекрасную, черт бы его побрал, спину. Все вылетело из головы, абсолютно всё, каждое слово и каждая буква, которую она когда-то знала.  — Тебе, наверное, тоже придётся отвернуться. — тихо, полушепотом начал брюнет, медленно поворачиваясь к журналистке. — Хотя, если ты не захочешь этого делать по каким-либо причинам, я не возражаю, честно.      Арсений без понятия, зачем он это сказал, но идиотом он себя не чувствует, вина или стыд не захлестывают его с головой, возможно, это только пока что.  — Попов, тебе экстрима в жизни не хватает? — девушка усмехается, растягивает губы в доброй искренней улыбке, а затем переворачивается к стене.    Это стоило ей колоссальных усилий. — А помнишь, ты также говорила, когда я предложил погулять ночью в центре Омска? Когда я вечером приехал за тобой в общежитие и ты вылезла ко мне через окно. Ты причитала и злилась на меня за бредовую идею, но все равно пошла за мной.      Конечно она помнит. Покровская помнит каждый момент из той жизни, которая в буквальном смысле уже числится прошлой. Потому что так хорошо, как в те времена ей больше никогда не будет. Омск, Арсений с длинным туго-затянутым хвостом и ночи. Очень много ночей, которые значили ровно столько же, сколько их всего было. Которые были самыми лучшими, из-за которых она периодически забывала готовиться к сессиям, но никогда об этом не жалела.  — Помню. А ты помнишь, как моя одногруппница заметила нас вместе и стала распускать грязные слухи? Я так плакала тогда, потому что боялась прослыть путаной, а ты меня успокаивал и говорил, что все будет хорошо. Вот же дура, Боже упаси. — журналистка неподдельно усмехнулась.  — Ну почему же дура. Ты переживала за свою репутацию. Как все. Это вполне нормально. Хоть я тебе и говорил, конечно, что на сплетнях свет клином обычно не сходится, но для тебя мои аргументы не были столь весомы. — брюнет ответил усмешкой на усмешку, расплываясь в довольной, задумчивой улыбке.    Слово за слово. Время движется вперёд, но ночь обещает быть бессонной, потому что два силуэта, мужской и женский не смогли остановиться и потратили уйму времени на то, чтобы придаваться воспоминаниям. Как известно, балконы сближают одинокие души, а ночной город и фонари заставляют их радоваться и оживать в целом человеке. Если существует волшебство, то это именно прошлое Арсения и Евгении. Потому что счастливее, чем они тогда не был никто и вряд ли ещё будет. У их отношений был не самый радостный конец, они оба натерпелись друг от друга и долгие годы испытывали всецелую ненависть, но факт того, что здесь и сейчас они снова чувствуют себя счастливыми в корне меняет все, что происходило между ними и возможно даже то, что ещё произойдёт.     У Жени невероятно красивые волосы и черты лица.    Попов боялся признаться в этом даже самому себе, а сейчас страх вдруг расступился перед ним, обнажая все перспективы откровения. Ему нравится смех Покровской, даже нравится, когда она называет его по фамилии. Потому что ее голос в этом обращении звучит настолько иначе, что хочется и вовсе убрать форму имени «Арс», само полное имя и представляться всем исключительно по фамилии.     Покровская боится. Боится находиться рядом, но все равно находится. Находится и не пытается сбежать. Ей так чертовски не хочется снова вляпаться в Арсения, но мозг выдвигает эту ужасную версию «А если..», с которой обычно и начинаются глобальные перемены в жизни человека. И становится понятно, почему всегда говорят, что то, чего мы больше всего боимся сбывается. Ясно, почему у неё каждый раз ёкает сердце от взгляда. Очевидно и ясно, но она в этом все равно не признаётся даже себе. И в какой-то мере это даже начинает быть интересным, что-то вроде игры на  выдержку с самой собой.      Поздно. Женя собирается уходить в комнату, чтобы ложиться спать. Попытку удалиться она осуществляет молча, что ничуть не удивительно, ведь последние минут пять они рассматривали город в тишине, в компании друг друга, которая настолько не удовлетворяет, что хочется остаться настолько долго, насколько это возможно.     Арсений в буквальном смысле добровольно кидается в обрыв, без подготовки и страховки, но при этом с невероятно счастливой улыбкой, когда решает остановить девушку на входе, осторожно хватая ее за длинную, белоснежную шею.   Секунда. Мужчина понимает, что играет с огнём, но страха нет. А тот, что был испаряется на глазах, совершенно не подавая признаков жизни.   Вторая секунда. Он пытается восстановить реальность и понять, придётся ли ему пожалеть о содеянном и сколько раз это нужно будет сделать.  Третья секунда. Актёр решает, что дорога назад просто-напросто стёрта и попытаться ее найти и тем более пройти по ней — идти на верную смерть.  — Попов, ты совсем сдурел, да? — невзирая на все то единение, которое только что произошло между ними, она все равно решает включить Покровскую и одним резким движением скидывает с себя мужскую, большую ладонь.   Ответа не следует. Арсений возвращает свою руку назад, настойчиво, даже грубее, чем до этого, но это нужно, чтобы наконец почувствовать, как под его прикосновениями таят ее принципы.    Сила воли журналистки вероломно утекает сквозь пальцы, без надежды на возвращение, когда она чувствует, что ее губы опаляет чужое дыхание. И организм практически разрывается от того, насколько ей это нужно. Насколько ей, в данную секунду нужен он.    И неизвестно, что двигает ею, когда девушка отвечает на поцелуй моментально, как только мужчина медленно и невероятно осторожно касается своими губами ее розовых губ. Женские ладони сами по себе ползут по мужским плечам, а кончики пальцев вибрируют от удовольствия, которое доставляют эти прикосновения.   Арсений хотел увидеть, как от его ладоней и губ таят ее принципы, но они схожи с плотным льдом, что каждую зиму покрывает Байкал. Ему кажется, что сначала слышен громкий треск. А потом ее руки, становятся тёплыми и находят своё, казалось бы законное место на его щеках. Он не решится углубить поцелуй. Он чувствует, что дышит как она и казалось бы, что этого хватает. Хватает на то, чтобы заполнить то пространство, что пустовало десять лет. И мужчина бы сошёл с ума. Стал бы чем или кем угодно, потому что все эмоции не уживаются в теле. Кажется, что вся Москва слышит биение его сердца. Да что там Москва, это должна слышать вся Россия.    Ещё пара абсолютно одинаковых вдохов, последнее движение губ и плавное отстранение. Покровская не торопится его оставлять, она прислоняется лбом, ко лбу актёра, с дрожащим от волнения и возбуждения дыханием. — Что это было? — тихо и коротко, заместо тысячи слов. — С днём рождения. — Арсений улыбается с закрытыми глазами, чувствуя такой прилив необъяснимой энергии, что кажется вот-вот, он прыгнет с балкона и вправду полетит.      Рыжеволосая находит в себе силы, чтобы окончательно оторваться ладонями от плечей Арсения, кофейными глазами заглядывает в небесные напротив, где видит тысячи фейерверков, взрывающихся один за другим. Им нечего сказать, потому что нет таких слов.     Рыжеволосая ложится в кровать, накрывается одеялом и отворачивается к стене. Она знает, что завтра утром будет делать вид, словно ничего не было и они по-прежнему хорошие друзья. Потому что она клятвенно пообещала себе не влюбиться.     Брюнет ложится рядом, спустя ещё минуту, в течение которой он переваривал происходящее. Он догадывается, что завтра утром она будет делать вид, что ничего не было и они по-прежнему хорошие друзья. Но сейчас он обвивает ладонью женскую талию, приближается настолько близко, насколько это возможно, фактически дышит ей в затылок. Сейчас его не волнует, что случится завтра, послезавтра, через месяц или через век. Потому что он клятвенно обещал себе, что если вдруг влюбится — больше никогда не упустит этого человека.