Three months of summer

Полу-тона, недо-Луна.          Не идеально влюблена.         Голубые глаза чертят невидимые линии вдоль женской спины. Будильник на одиннадцать часов утра сработал тридцать минут назад, но подняться с кровати до невозможности тяжело. И дело даже не в том, что Арсений немало выпил на самом празднике и по его окончании. Чтобы встать, ему необходимо каким-то образом вытащить руку из под девичьей шеи, чего он не мог себе позволить, точно зная, что малейшее движение заставит ее проснуться.    Он даже не тратит времени на привычные попытки объяснить самому себе логику собственных действий. Съемки в час дня, Серый по-любому снова опоздает, а Стас с Димой вновь будут беситься из-за того, что Матвиенко не пунктуальный. Во сколько Арсений с Антоном сейчас бы не выехали, вероятность того, что они задержаться хотя бы на минуту больше, чем вероятность того, что прибудут во время. Шеминов все равно рассердится, съемки начнут десятью минутами позднее и все равно всё будет так, как случается заурядно. В таком случае, есть ли смысл торопиться, если те самые три минуты совершенно ничего не решают?     Но то, что сейчас мужчина лежит в одной кровати с Покровской, это абсолютно нельзя назвать заурядным. И по правде сказать, возможность понаблюдать за ней так открыто, без лишних свидетелей, без ее ведома, свободно вращая мысли в голове, представляется только лишь тогда, когда она спит. В остальное время небесные глаза не могли позволить себе такой вольности.    В который раз он признаётся себе, что она безумно красивая. Без притворств и лжи, какая бы ненависть, боль, обида и непонимание не обуревали душу актёра, он никогда не смел усомниться в этом факте. Пускай алкоголь уже давно выветрился, оставляя от своего присутствия только лишь лёгкую головную боль, сожалений о том, что он вчера наведался в эту комнату, не было.        Солнечные лучи, проходящие сквозь оконные стекла, точно «путаются» в волосах девушки, которые разложены на подушке таким очаровательным образом, будто какие-то профессиональные художники-скульпторы часами усердно раскладывали эти пряди. Белая кожа на лице, розоватые губы и пару едва-заметных родинок на правой щеке журналистки слабо подсвечиваются бледно-желтым солнцем, создавая неописуемо-красивый шедевр, которым можно беспрерывно любоваться сутками, неделями и месяцами. И Попов без застенчивости делал это, понимая, что рано или поздно ему все равно придётся встать с кровати и уйти, а позже умело делать вид, будто ничего из того, что он сейчас наблюдает, его ни капли не интересует. А ещё сильнее ранит назойливая мысль, говорящая, что это предпоследнее утро, когда они просыпаются вместе. Буквально уже завтра они вернутся в Питер, где у них на вряд ли ещё будут точки соприкосновения, потому что все возможные уже были пройдены. А зная Женю, она со стопроцентной вероятностью не станет целенаправленно искать встреч с Арсением.    А он не может этого допустить.     Внезапно, под давлением океанического взгляда, веки, прикрывающие кофейные радужки начинают слегка подрагивать, а позднее плавно открываются устремляя взор в деревянный потолок.  — Доброе утро.     Услышав знакомый, немного низкий, голос справа, журналистка медленно поднимает взгляд, в то время, когда сердце пропускает пару ударов от неожиданности. Покровская замечает лёгкую полуулыбку и очертания обольстительных ямочек на мужских щеках, а синеватый взгляд с белыми вкраплениями, который в момент лишает ее дара речи, почему-то кажется таким привычным. И она готова поклясться, что отчетливо видит многозначность в этом выражении лица.  — Доброе. — спрашивать почему он здесь или зачем было более, чем бессмысленно. Если он рядом — значит она дала ему на это разрешение. Женя не сомневалась, что иначе оно и быть не могло. — Давно не спишь?  — Часа два. Любуюсь тобой.    Временами Попов ловил себя на мысли, что ему чертовски нравилась реакция рыжеволосой на подобные комментарии. Разумеется, насчёт того, что он не спит два часа он соврал, но правдивость второго предложения однозначно останется загадкой для них обоих.  — Ясно, три минуты назад значит проснулся. — рыжеволосая усмехнулась, от чего легкая головная боль трелью разлетелась по черепной коробке, нещадно отдавая в виски.      Жене банально было больше нечего сказать: он сбил ее с толку своей фразой, заставляя вмиг почувствовать необузданные вибрации и тяжесть внизу живота. И именно то, как брюнет сейчас смотрит на, только что пробудившуюся, журналистку можно рисовать на картинах и описывать в романтичных книжках. Однако, рыжеволосая искренне и до последнего не верила в то, что таким образом он может выражать какие-либо чувства. Кажется, что актёр элементарно насмехается над ней, a вся эта демонстрация внимания, заботы и какого-то странного неравнодушия — часть игры, в которой у неё с каждым днём растёт шанс проиграть. И пусть она всегда наизусть знала истинное значение этого взгляда, ей проще было внушать себе мысль, что он не подразумевает ничего существенного. Так будет безопасней. — Я с великим удовольствием с тобой бы поспорил, но предварительно, можно я вытащу руку из под твоей подушки? А то ещё немного и появится риск ампутации. — Боже, конечно. — девушка быстро поднялась на локтях, освобождая мужскую конечность. — Чего же ты раньше этого не сделал?  — Не хотел разбудить. — Арсений непринужденно пожал плечами.      Такая странная забота кажется Покровской запредельно странной. Дело в том, что подобные микро-подвиги для неё в новинку и главная причина столь сильного удивления. Глаза девушки удивлённо расширились, а губы немного разомкнулись, готовясь огласить какую-то фразу в ответ, но все мысли в голове мигом перемешались, стоило Жене лишь только услышать шаги по коридору и мужское невнятное бормотание. Словно по щелчку пальцев принцесса вновь становится Снежной королевой.  — Вставай. На съемки опоздаешь. — в голове девушки родилась необъяснимая боязнь того, что их вдруг застанут вместе.     Возможно эти строки прозвучали не грубо, но холоднее прежнего и настроение мужчины предательски опустилось на несколько градусов.  — Не бойся, не опоздаю.  — Попов, я рада за тебя. Сейчас встань пожалуйста и иди куда… — на миг Покровская задумалась. — Куда-нибудь. Правда, последнее чего я хочу — это чтобы нас видели вместе. О нас обязательно что-нибудь подумают.    По сути, рыжеволосая говорит абсолютную правду, но такая правда совершенно не по душе актёру. — Кто нас увидит? Что Шаст забыл у тебя в спальне? А Ира всё, что можно о тебе уже подумала.    Стены в деревянных домиках зачастую не отличаются особой плотностью и прочностью, потому Покровская очень отчетливо слышала, что говорит Шастун, стучась во все двери подряд, а затем отворяя их. — Арсений, блять, как всегда. Забрался, а куда — хер отыщешь.    И кажется, будто Попов хотел Жене о чём-то сообщить, но громкий стук в двери опередил его мысли.   Следовало видеть удивленную физиономию Антона, напуганную, засмущавшуюся физиономию журналистки, и убийственный, возмущённый взгляд Арсения, когда через секунду в спальне людей стало на одного больше. — Мама дорогая. — парень был готов засыпать друга претензиями и атаковать сразу же, едва ли тот попадётся ему на глаза, но все приличные слова высыпались из знаний, умение строить предложения покинуло его, а голос от удивления и ступора сделался вовсе не похожим на тот знакомый тембр русоволосого, что всем представлялось слышать регулярно. — Шаст, ты чего-то хотел? — грубый оттенок в голосе брюнета слышен очень отчетливо. В конкретной ситуации Шастун взбесил его своим неожиданным появлением. Вообще, кто давал ему право врываться в комнату, не дожидаясь после стука положительного ответа?      Взгляд парня вмиг изменился, становясь значительно темнее.  — Да уже ничего. — после этих слов парень покинул комнату. Грубость мужчины отразилась на нем не столько, сколько то, что он секунду назад увидел. Мозгу нужна была минимум минута, чтобы все это переварить.  — Чего ты? — тихо интересуется Женя, взволновано глядя на Арсения, а если быть точнее, уже на его спину. Секунду назад этот вопрос был задан с целью разузнать, зачем он нагрубил Шастуну, но в зависимости от ситуации, его смысл внезапно поменялся.    Мужчина сел на краю кровати, готовясь вставать, но он явно недооценил свои возможности, потому что ввиду движения головная боль усилилась где-то втрое, всего за миллисекунду.     Ответа не последовало, только лишь мучительный вздох, который напугал журналистку ещё сильнее. Актёр весьма переборщил вчера с алкоголем, а боль с похмелья всегда, как правило, адская. —  Арсений, не пугай меня. Хоть что-нибудь ответь, пожалуйста.   Женская ладонь неуверенно расположилась где-то под мужской лопаткой. И вроде бы ничего особенного, но от того, что она осязательно его чувствует, по всему телу проходится разряд тока, будто бы кто-то только что поразил ее электрошокером, это чувство медленно скатывается по позвоночнику вниз и плечи покрываются мелкими мурашками. — Волнуешься. — довольно протянул Попов, усталыми глазами находя девичий силуэт за своим плечом.     В миг столкновения глазами, Покровская молниеносно отдёргивает ладонь от мужского плеча, точно она схватилась за горячую ручку сковороды. Журналистка трижды успела проклясть себя за то, что испытывает неистовый стыд, едва ли стоит ему начать озвучивать очевидные вещи.  — Разумеется. Я тебе помереть не дам в моей кровати.  — Ребят, вы только не обижайтесь, но мне Арс нужен. Очень не хочу вам мешать, правда, но нас Стас на колбасу порежет. И тогда вместо всего хорошего будут нам бугорки на Новодевичьем. — за дверью послышался очень виноватый голос Антона.     С уст Покровской срывается непроизвольная, громкая усмешка, а брюнет беззвучно чертыхается, наконец-то осиливая подъем на ноги.  — Шаст, ты всё это время за дверью стоишь? — как бы не злился Арсений, Антону невозможно не улыбаться. Даже Женя неоднократно это подмечала.  — А че мне ещё делать? Ты послал меня, вот я и стою. Щас уйду и ты вообще не выберешься из этой комнаты. А я между прочим о твоей безопасности пекусь.     Попов образовал небольшую щелку в двери, для осуществления переговоров, прикрывая собой, во всю улыбающуюся, журналистку. Девушка расселась на кровати, судорожно натягивая на себя одеяло, но от беззвучного смеха оно беспредельно спадало.   — Нормально. Тебе не говорили, что подслушивать — это так-то отрицательное человеческое качество.  — Арсен, прекращай разглагольствовать. Бери свои шмотки и пиздуй вниз. Щас поесть ещё не успеем, для кого там Ира готовила? — Шастун умудрялся комбинировать возмущённую интонацию вместе со смехом, на который он переодически срывался.  — Если Ира готовила, то я тоже буду. — вклинилась рыжеволосая, выглядывая из-за спины Арсения.  — Ради Бога, ты можешь не торопится. А Арс либо помидорами своими пускай шевелит, либо я его щас сам убью и он до Стаса даже не доедет.      Мужчина замахнулся на парня, предположительно, с целью отвесить ему дружеский подзатыльник, но того не случилось, потому что Антон за долю секунды успел добежать до лестницы и спуститься на пару ступеней. — Рукоприкладство! Горе в семье, пожилые люди безжалостно избивают подрастающее поколение! —  с наигранным удивлением завопил русоволосый, опираясь и слегка перевешиваясь через деревянные, поскрипывающие перила.  — Шаст, вот я же щас как спущусь…    Звонкий смех рыжеволосой за спиной все сильнее раззадоривал обоих парней и порождал в Арсении большее желание догнать коллегу.  — А как же голова, похмелье? Всё уже? Протрезвел, отпустило? — вскинув брови поинтересовалась Покровская. — Покровская, вот нет, чтобы поддержать лучшего друга, ты до несущественных вещей докапываешься. Здесь не до похмелья, он вероломно уничтожает мой авторитет, я обязан это исправить. — находу натягивая брюки, возмущался актёр. — И ты поторопись, завтрак у нас надолго не задержится.     Девушка молча кивнула, по-прежнему улыбаясь во все тридцать два зуба. В ее голове со звоном разлеталась фраза: «поддержать лучшего друга…», а если быть точнее то, с какой необыкновенно заметной иронией он это произнёс.    Женя приводила в порядок постель под громкий смех двух мужчин и обреченные сетования Кузнецовой, которая умоляла их не снести стол, на котором уже битый час их ожидал завтрак.   На улице и на душе наступило долгожданное лето. Сейчас Женя чувствует, как внутри расправляются лёгкие и она дышит полной грудью, наконец-то ощущая, что такое настоящая, достойная и прекрасная жизнь. Для счастья было несколько причин. Но разве есть дело до причин, когда ты истинно счастлив? В случае Покровской, да. Заправляя постель она почувствовала, что вся левая сторона кровати, в особенности подушка, целиком пропахли абсентом, вином и где-то между спиртным затесался запах мужского одеколона. Это был парфюм, который навеивал невероятную ностальгию, тот, что она узнала бы из тысячи и ни за что бы ни с чем не перепутала. Вместе с этим ароматом, что ей удалось уловить фактически случайно, в ней на секунду возрождается чувство защищенности. Ничего и никогда не пугало ее, если нотки этого запаха присутствовали где-то совсем близко.    Это невозможно объяснить, просто, когда Арсений был рядом, с ней банально не могло произойти ничего страшного.    Это было ее личным убеждением, которое сидело настолько глубоко в голове, что беспрестанно сбывалось. Возможно это так сильно отпечаталось в подсознании, что принцип этого изречения работает до сих пор. Если задуматься, за те три дня, что он рядом, с ней не приключилось ничего плохого. Ровным счётом ничего. Зато она вновь задышала и ее смех был слышен в сотни раз чаще, чем прежде. Журналистка точно знала, что ее жизнь обрела смысл, но не имела понятия, в чем конкретно. А может быть «в ком»?    И момент шокирующего осознания, когда в ее голове всплывает фрагмент со свадьбы в конце мая, где она наблюдала необычайную любовь, а после вспомнила своих родителей и их развод, что в итоге оказался ничтожной ошибкой. Но главное далеко не это, главное та самая фраза, которую она когда-то вынесла из всего произошедшего:   «Если люди созданы друг для друга, судьба будет сталкивать их до последнего. Если так положено по воле рока, то они в любом случае будут вместе. Не имеет значения, сколько времени назад они разбежались.»   За такой грамотный вывод Покровская всю жизнь благодарила себя и уж тем более не сомневалась в своей мудрости. Но в какой момент она приняла окончательное решение, что эта глубокая мысль не распространяется на неё?     Что стало с ее разумом? Почему он внезапно поломался и вместо того, чтобы отрицать очевидное, он постепенно начинает смиряться? Какая-то часть ее мозга безостановочно ратует за привычный режим, но в этом совершенно нет никакой ревалентности, потому что большая часть, принявшая другую правду, одерживает победу.     Биение сердца становится гораздо громче фона, голоса Антона и Иры мешаются в один, а виной всему проклятый запах. Почему за столько лет он не изменился?  — Эй, Женя? У тебя все в порядке? — блондинка повторила это громче прежнего, заставляя рыжеволосую вздрогнуть от неожиданности.     В какой-то момент журналистка бросила затею с кроватью, поэтому на ложе сверху лежало покрывало, небрежно брошенное, и пара декоративных подушек. Сама девушка прильнула к окну, оперевшись плечом о стену и утопая в мыслях, которые казались несколько назойливыми, но по неизвестным причинам не вызвали раздражения или отвращения. — Да, Ир, все хорошо. К чему беспокойство? — карие глаза плавно соскальзывали со стены соседнего брускового дома.  — К тому, что ты обещала прийти на завтрак, а сама уже тридцать минут в окно глазеешь. Тебе бы врачу показаться что ли.    Кузнецова стала медленно приближаться к подруге. Мысли со вчерашнего дня не оставляли ее в покое. Казалось, что за этот праздник ее наконец настигло долгожданное озарение. Ира никогда не была дурой, она всегда всё видела и чувствовала. Факт: порой, взглядов бывает достаточно. Но даже невзирая на статус лучшей подруги блондинка больше всего на свете боялась лезть в это дело со своими советами. Она не знала, есть ли в них надобность, не испортит ли она что-нибудь и вообще, не показалось ли ей ничего лишнего. И пусть девушка ни на секунду не сомневалась, что не показалось. Ей никогда не понять, с какой целью ее подруга так сильно всё усложняет и почему простой диалог, с помощью которого легко расставить все точки над «i», представляет такую сложность.  — Котёнок, у тебя точно все нормально?      Вопрос, на который ответ вряд ли будет отрицательным. Это Женя.  — Все отлично, Шпроти, ты чего паникуешь?     На самом деле Покровская не ожидала от себя, что рассуждения унесут ее так далеко от прибоя и она простоит так аж тридцать минут.  — Я паникую, потому что ты сама не своя. С тобой что-то происходит, а я не имею понятия, что. — грустно изрекла Кузнецова, усаживаясь на краю кровати.  — А где парни? — рыжеволосая попыталась направить разговор в другое русло. — Тридцать минут прошло. Они позавтракали и уехали, а ты так и не спустилась, хотя Арс говорил, что ты, вроде как, планировала. Нам бы тоже собираться, а то аренда закончилась и хозяин уже звонил, с просьбой освободить помещение. У нас есть ровно час на всё про всё.    Журналистка молча кивнула головой.  — Хочешь, по пути домой заедем в какую-нибудь кафешку, перекусим? — мило улыбнулась блондинка. — Позавтракать здесь ты все равно уже не успеешь.  — Поехали. Только дашь мне немного времени, чтобы собраться?  — Без проблем.   Кажется, что журналистка что-то не договорила, а Ира это почувствовала, но осознанно проигнорировала. И только лишь у входа, блондинка не сдержалась, почему-то неожиданно почувствовав острую необходимость оповестить подругу о чём-то, что показалось ей до крайней степени важным. — Если нужна будет помощь, чтобы разобраться в себе — зови.  — Непременно. — улыбнулась рыжеволосая, чувствуя, как изнутри подпитывается испытываемое ею, всецелое благодушие.                                  *****    Часы в последних сутках летели быстро. Одни двадцать минут сменяли другие, совершенно не отличаясь от предыдущих ничем примечательным.     Ира с Женей посмотрели пару фильмов, пообщались, пообедали, поужинали и все это в одиночестве. Без Арсения и Антона в квартире было тихо. Непривычно и некомфортно становилось от этой странной тишины. Никто из девушек не говорил об этом вслух, но пришло время подводить итоги тех самых трёх дней, на которые журналистка прибыла в Москву. Завтра время возвращаться в Питер. Билеты на самолёт уже приобретены, причём летят они с Поповым в один город, но различными рейсами. Такое предложение озвучил Шастун, чтобы ребят не застали вместе в аэропорту и вновь не принялись заниматься поисками ответов на выдуманные вопросы. Шумиха в фандоме поулеглась, но не закончилась и временами в соцсетях до сих пор мелькали видео с нестандартными подписями, по типу: «Если это девушка Арсения, то я безумно счастлива, что он наконец-то счастлив!» или «Я конечно рада за неё, но не от всего сердца». Очевидно, что оба предложения — не более, чем обыкновенная ложь. Конечно, никто за неё и за него не радовался. А ее вообще, скорее всего, молча ненавидели.    Ира не раз рассказывала Жене о том, какого это, пытаться понять, почему ты заслуживаешь презрения просто за то, что состоишь в отношениях с тем, кого любишь. Покровская не раз была свидетельницей слез Кузнецовой, которые она могла показывать только лучшей подруге, ибо Антон испытывал исполинское чувство вины, когда видел эту боль. Забавно, что журналистка даже не состояла с Арсением в отношениях, а все равно переодически получала странные, не лучшие комментарии в Директ. Это случалось очень редко, но находились люди, которые с неопределённой целью считали своим фанатским долгом оповестить рыжеволосую о том, что «Артон — канон» и всем глубочайше плевать на ее существование. Но только никто не был в курсе того, что Покровской отчасти все равно.     И по сути, все, что осталось у Жени с Арсением — сегодняшняя ночь. Никто так и не успел ничего признать, хотя даже кретину очевидно, что так не может быть. Эта ночь никак не заслуживает стать последней, они могли бы поговорить об этом, потому что рыжеволосая приняла происходящее, как должное и была полностью открыта и готова к диалогу. Утренние мысли перевернули ее сознание и очень многое стало для неё явным. Только вместо того, чтобы прийти во время, он и Шастун отправились на массовую пьянку, в компании остальных импровизаторов, с целью отметить окончание съёмок, и, конечно, отъезд Арсения.    Он ничего ей не должен, Женя понимает это и пытается задушить кусочек души, где начинает теплиться обида. Две ее части уперто ратоборствуют, каждая громко восклицает о своей правоте, больно раня другую.  — Ему нет до тебя дела. Это всё фикция. Смирись.  — Это невозможно. Он же показывал, что хочет быть рядом.    На часах три минуты двенадцатого, Покровская пожелала Ире спокойной ночи и завернулась в пуховое одеяло на своём диване. Она была на сто процентов уверена, что ждать Попова не станет, но торшер в углу так и остался частично освещать комнату тусклым желтым светом. Просто на всякий случай.    Сон скрепил веки журналистки за десять минут после того, как она головой коснулась подушки. За ночь ее покой лишь единожды был потревожен, когда она не открывая глаз ощутила, как одеяло ползёт вверх по ее плечам, а после сильные, тёплые руки обвивают ее фигуру, крепко-накрепко прижимая к себе. В нос снова бьет этот знакомый сладкий аромат, мешающийся с аперолем и с чем-то там ещё, что совершенно не имеет никакого значения. Покровская чувствует его сквозь сон и от ощущения эйфории хочется заплакать. Снова эта тотальная защищенность обволакивает ее со всех сторон. Сердце пропускает сотню ударов в секунду и журналистка пытается придвинуться ближе, хотя казалось бы, куда ещё ближе, между ними итак считанные миллиметры, но тем не менее, во сне, она ерзает на кровати до тех пор, пока ее лба не касаются мягкие, горячие губы. И если вдруг происходящее лишь иллюзии царства Морфея, рыжеволосая готова посвятить всю себя этому моменту и пожертвовать своей жизнью, чтобы это никогда не завершалось.     Но все завершиться. Утром. Когда в Москве, впервые за все дни наконец не выйдет солнце, а капельки дождя будут едва слышно барабанить по стёклам.    В восемь утра первый рейс. Арсений встаёт в шесть. Ему нужно хотя бы тридцать минут, чтобы ещё несколько раз взглянуть на тот шедевр, что покоится рядом с ним. Какая-то часть его умоляет плюнуть на все, отменить этот дурацкий самолёт, забраться обратно под одеяло и никуда не улетать. А если улетать, то исключительно вместе. Попов специально не пил вчера много, он прекрасно помнил, что завтра в восемь он улетает домой, но кто же знал, что не алкоголь станет его главной проблемой. Голова слегка побаливает, но это не сравнится с тем, что происходит внутри. И актёр на девяносто девять процентов уверен, что сможет увидеть ее еще раз, а если встреча не состоится самостоятельно, то он ее обязательно создаст, но один процент внутри раздражает душу, вторя о том, что это последний раз, когда он любуется ею. — Мы ещё обязательно увидимся, Покровская. Обещаю. — тихо-тихо шепчет он над ухом девушки, наблюдая за тем, как ее веки чуть подрагивают и она слегка морщится, от мешающихся сну звуков из вне.     Нужно уходить. Он специально взял рейс так рано, чтобы уйти, пока все спят. У него с юношеского возраста натянутые отношения с длительными прощаниями. Мужчина медленно проворачивает холодный, серебристый шпингалет входной двери, чтобы тот предательски не щелкнул и вмиг оказывается на лестничной площадке. В такси он написал одно простое сообщение, которое мгновенно дошло до, пока ещё спящего, адресата.     А дальше обычные люди, обычные московские здания, обычные зонты и лужи. Аэропорт, раздражающий гул сотен пассажиров и невнятное бормотание женщины, объявляющей посадку. И вроде все как всегда, но на сто оттенков серее.     Утром, по будильнику, вместе с Покровской просыпается лишь дух присутствия человека рядом. Ира что-то готовит на кухне, параллельно болтая с кем-то по телефону, Антон как обычно досыпает своё в спальне, а в комнате рыжеволосой очень серо, несмотря на то, что на часах уже десять утра. Дождь все ещё идёт и он очень даже в тему. От Арсения остался только аромат и уведомление на экране телефона. «Если вдруг тебе понадобится какая-нибудь моя помощь — пиши не раздумывая))»    Ни на секунду не задумываясь, Женя набирает ответ.  «Понадобится. У меня в новой квартире шкаф не собран, если бы ты мог мне помочь разобраться с этой проблемой, то я была бы тебе очень признательна.»     Это и вправду так. Перед самым заездом Покровской в квартиру, хозяйка купила новый шкаф-купе, но единственный минус — она совсем одна, у неё нет ни детей, ни внуков, чтобы они могли ей помочь, а сборка стоит сильно дорого для пенсионера. Рыжеволосая была в смятении, не зная, к кому можно обратиться за помощью, но теперь вариант решения проблемы появился сам собой.    А возможно, точнее, со стопроцентной вероятностью, это всего лишь повод для встречи, что была жизненно-необходима обоим. И едва ли стоило девушке об этом подумать, телефон передал вибрации по всей кровати.  «Просьба будет выполнена. Только обсудим, когда я смогу приехать?»     Женя отвечает от балды, понимая, что у неё нет совершенно никаких планов на ближайшую неделю. Кроме работы, разумеется. Но работать она заканчивает в шесть часов вечера, а после, почему бы не уделить немного времени сбору мебели? А если быть точнее, далеко не сбору мебели.     «Приезжай завтра, к семи.»     Иронично то, что после встречи в кофейне, она клялась навсегда удалить этот номер телефона.                                   *****          Ближайшие сутки Женя вряд ли забудет те постные лица, с коими ее провожали Шастуны. Ира и вовсе разревелась в аэропорту, что расстраивает журналистку ровно столько же, сколько умиляет: Кузнецова каждый раз плачет, как в первый.      Последний день отпуска прошёл в штатном режиме, ничего особенного: классический, пасмурный, Питерский. Если в Москве на момент отъезда Покровской шел дождик, то она сразу резюмировала, что в Санкт-Петербурге будет ливень. Не удивительно, но она не прогадала. Плюсом ко всему, с ливнем комбинировался ещё и сильнейший ветер, который выворачивал зонты и ломал деревья. В городе на сутки обьявили штормовое предупреждение, всем людям рекомендовали никуда не выходить без особой надобности, дабы частично не повторить судьбу Элли из повести «Волшебник Изумрудного города».    Ветреный вой и звуки проливного дождя почему-то с детства успокаивали Женю, давая время задуматься о себе, о своей жизни и судьбе, впасть в недлительное коматозное состояние. Более того, в последнее время у девушки было достаточно пищи для размышлений. Уснуть у неё не получалось до поздней ночи, до двух часов она анализировала происходящее и пыталась найти тот самый момент, в который ее чувства стали ей не подвластны. А ещё ей однозначно кого-то не хватало.    Причём эта тоска распространилась по ее телу настолько, что чтобы более менее вернуть себя в тонус, пришлось включить на телевизоре выпуск «Историй».     «Однажды в парке». Галина очень сильно спасает ситуацию.    Очень тяжело раньше было представить себе такую ситуацию, где журналистка, вместо того, чтобы отсыпаться перед первым рабочим днём, сидела ночью в зале, тихо смеясь с выпуска передачи, которую всю жизнь целенаправленно не смотрела. В квартире темнота, за окном завывает ветер и льётся ливень, а искренняя, самая живая улыбка на свете никак не слетает с губ Покровской.     Так удивительно, за три ночи она совершенно разучилась быть без него.  Если его нет рядом, значит он будет рядом через экран. И Женя по-настоящему, всеми фибрами души им восхищается. Она фотографически помнила то время, когда он был всего-навсего юным парнем, но с огромным багажем целей и мечт, которые банально не имели право не исполниться.     А теперь это взрослый мужчина, внешне изменившийся до неузнаваемости, но душой оставшийся прежним. Блистающий на телевизионном экране и являющийся одной из причин сотен тысяч улыбок. Реальный, но написанный женщиной.     Но ночь заканчивается, дождь перестаёт быть ливневым и становится грибным, облака расступаются, уступая место паре лучиков, которые борются за право освещать Питер, за сутки несколько уставший от серости.    Телевизор замолк, кровать так и не была расправлена, а ключ сделал несколько оборотов по ту сторону двери. Офис, где повсюду красуются знакомые глянцевые журналы с надписью «Esthétique», уже ждёт одну из своих работниц.                                  *****   Рабочий день тянулся неумолимо долго. Обычно, когда в конце дня грядёт какое-то масштабное событие, то день решает вообще не торопиться и топтаться на одной временной отметке. Счастье для Покровской, за презентацию статьи, написанной в отпуске, Давид Маркович позволил ей уйти на несколько минут раньше. Добираться до дома по пробкам ей пришлось добрых минут сорок, заместо пятнадцати, на которые она рассчитывала, когда выбирала жильё. Арсений предупредил ее, что немного задержится, поэтому особо можно было не торопиться. Тем более, таксист и без напоминаний прекрасно справлялся со своими обязанностями.     Девушка переступила порог своей квартиры без пятнадцати семь и минуты через три в дверь настойчиво постучали. Возможных вариантов личности позднего визитёра было мало: либо Вера Ивановна решила зачем-то зайти, либо Попов все же поторопился и прибыл даже немногим ранее, чем планировалось. И теперь журналистка миллион раз успела отругать себя самыми непристойными словами, когда отворила дверь, предварительно не взглянув в глазок.     Худощавый, в порванной на левом рукаве охровой толстовке, казалось, что изнеможённый, с мешками и синяками под глазами, перед ней стоял человек, олицетворяющий ее, не столь далекое, но оттого не менее мерзкое прошлое. Глаза рыжеволосой расширились, а сердце провалилось вниз живота, где оно не билось полноценно, а бессильно содрогалось. Такое чувство, будто бы ее парализовало, а страх, высокий и беспощадный, подкрался сзади, грудью прижимаясь к женской спине.     Первое, что предпринимает Покровская, более менее придя в себя — она пытается дернуть на себя дверь, чтобы та громко захлопнулась перед лицом посетителя, но тот одним лёгким движением ловит ее, не давая до конца закрыться.  — Женя, не бойся. — непривычно хриплый голос Олега больно ударил по перепонкам журналистки, появилось ощущение, что через секунду из ушей хлынут алые струи крови. — Я клянусь, я не сделаю ничего плохого. Умоляю, позволь мне зайти.      Язык не поворачивается во рту, для того, чтобы рыжеволосая могла вымолвить хотя бы отрицательное слово. Девушка мотает головой, точно мачете, насквозь пронзая Пронина взглядом, полным ненависти и презрения.  — Я знаю, что заслужил подобной реакции. Но за эти дни я понял кое-что важное, что не могу тебе не сказать. Обещаю, если ты позволишь, я озвучу то, что хотел, и без всяких замедлений исчезну. Или нет. Это тебе решать.     Парень звучит убедительно и это пугает. Хотя он выглядит как заядлый алкоголик и наркоман, от него не пахнет спиртным. Он кажется очень ослабшим для того, чтобы применять какую-либо физическую силу, даже в отношении девушки. Покровская без понятия, что двигает ее разумом, когда она, забыв обо всем, молча отходит с прохода. — А ты хорошо устроилась. — громко начал Олег, пройдя вглубь квартиры, оценивающим взглядом рассматривая, каждый квадратный метр. — Тебя кто-то содержит? Или все-таки сама взлетела?     Женю коробит от его интонации. — Ты как мой адрес узнал? — журналистка наблюдала за тем, как шатен падает на диван, стоя в дверном проёме и не решаясь сократить расстояние хотя бы на шаг.  — Шел за тобой от работы. Шёл, шёл, шёл…— парень странно рассмеялся. — И вот, пришёл.      Его улыбка пугает Покровскую больше, чем возможность ядерной войны. Это больше похоже на собачий оскал, что обнажает его белоснежные клыки. — Ты за мной следил что ли?  — Да, следил. Я пришёл в этот клоповник, а мне сказали, что ты уже сто лет как там не живешь. — шатен осмотрелся по сторонам. — Ты хоть чай бы предложила мне что ли. Ну так, для приличия. — Вода есть. — лаконично изрекла девушка, приземляясь на кресло поодаль от дивана.     За этими словами вновь следует устрашающая улыбка.  — М-да. Никакой гостеприимности, Покровская. Ладно, начну сразу и по делу. Я уверен, что ты уже в курсе всего и в истории не нуждаешься. Я хотел сказать, что ложусь в реабилитационную клинику. С завтрашнего дня. — прокуренный голос Пронина вызывает мурашки, по спине проходится неистовый холод, а в висках пульсирует тиканье часов на тумбе.  — Молодец. Я причём?     За секунду Покровская, непонятно откуда, почерпнула уверенности в себе и долю присущей ей храбрости, поскольку ее вопрос прозвучал крайне враждебно.      А Олег, казалось, был настолько опустошён маргинальной деятельностью, что признаки жизни не отражались даже в его оливковых глазах. Абсолютно никаких. Чувство, будто душа этого человека погибла, а тело бесхозно бродит по планете. Жутко. Очень жутко. — Притом. То, что я понял, связано с тобой. А именно с тем, что мне кажется, кажется, что я тебя до сих пор люблю.     Женя неконтролируемо громко усмехнулась. Эта усмешка подобна истерическому смеху, что рвётся наружу.  — Не смейся, это правда. Я люблю тебя. И как выяснилось, любил всегда. Только тебя.  — Ты любил? — нервно улыбаясь, переспросила журналистка. — А, ну да, чему я удивляюсь. Бьет, значит любит, да ведь?  — Женя, ты должна меня понять. Я был не в себе. Я пытался сдерживаться, несколько дней был в завязке, меня ломало, у меня не было сил и здравого рассудка. Это был не я.  — С чего ты взял, что я что-то тебе должна? Ты сам хотя бы раз в жизни пытался меня понять? Почему у тебя двойные стандарты?    Страх потихоньку отступал, уступая место решительности и горькой обиде.  — Ты же сама понимаешь, что это не правда. Мы оба это понимаем. Я всегда был на твоей стороне, когда тебе было это нужно. А теперь мне нужна ты. — Пронин говорил совершенно спокойно, такое чувство, будто у него не хватало сил даже на то, чтобы быть напористее и строже, дабы внушить рыжеволосой свою позицию. Его глаза находятся в немом крике о помощи, но Покровской не жаль.  — Когда ты был мне нужен, ты не звонил месяцами. Когда ты был мне нужен, ты валялся пьяный или кооперировался с идиотскими американцами, чтобы вместе с ними нюхать какую-нибудь гадость. — девушка всхлипнула, понимая, что не в силах больше произносить все это без всяческих эмоций. — Когда мне нужна была твоя поддержка, тебя не было рядом. У тебя всегда было что-то поважнее, чем я.  — Ты тоже хороша. Когда меня не было, ты распивала кофе с каким-то клоуном с ТНТ. Как тебе такая правда?  — Да что ты про этого клоуна знаешь? — бессильно произнесла Женя, подавляя ком в горле.  — А ты чё про него знаешь? Кроме того, что у него бабок херова туча и баб? — от негодования шатен попытался повысить голос.  — Прекрати это. — полушёпотом взмолилась журналистка, сжимая правую ладонь в кулак. — Я вообще не понимаю, из каких соображений ты за него заступаешься? Вы же вроде «просто знакомые». Или за то время, что мы поссорились, вы успели сблизиться до партнеров? Тогда не удивлюсь, если это он здесь тебя содержит. — Мы не поссорились, Олег. Мы расстались. Навсегда. И никакие твои контраргументы этого не поменяют.  — То есть это единственное, что ты отрицаешь из всего вышесказанного? Весело.     Паника жгучей, вязкой жидкостью замирает в горле, хочется откашляться, как только становится слышен стук в дверь. Покровская понимает, чем сейчас всё чревато. А Пронин безбожно подливает масла в огонь.  — Это он? Трахаться планировали, Евгения Юрьевна? А я немного подпортил Ваши планы? Что ж, очень жаль.     Женя судорожно подскочила с кресла и собиралась было ринуться в прихожую, но сильный толчок прилетает в хрупкое, правое плечо и девушка с тихим болезненным стоном падает обратно.  — Сиди. — скомандовал парень, медленными, немного кривыми шагами двигаясь ко входной двери.      Адская боль пронзила ключицу, но Покровская плюет на неё и подскакивает вслед за шатеном.  — Опа. Здрасьте. — Олег во всю имитировал удивление, широко раскинув руки в стороны.  — Я прошу прощения, Вы кто? — Арсений окинул оппонента вопрошающим взглядом, предварительно оглядев его с ног до головы.  — Арс, это Олег, он уже уходит. — из-за поворота вдруг появилась напуганная девушка, прикладывая максимум усилий, дабы скрыть панику в голосе.  — А чего это? А че так грубо? Может я третьим хочу быть, а Евгения Юрьевна? Или что, эскортницы так соперников нынче уничтожают?      Реплика Шатена до безумия унизительная, отвратительная и мерзкая. Видя это, Попов приходит в ярость. Кто бы то ни был, он не смеет говорить с Покровской в такой интонации, тем более в его присутствии.  — Рот закрой, будь добр.  — Арсений. — предупреждающим голосом произнесла рыжеволосая, чьё сердце практически выпрыгивало из груди от убийственного волнения. — Да подожди ты. — Олег вновь пихнул девушку, признаться, с удовольствием глядя, как выражение лица актёра меняется в считаные секунды. — У меня тут драка со звездой, кажись, намечается.     В голове брюнета что-то щёлкнуло. Все части пазла склеились воедино. Синяки на запястьях, случайная обмолвка Кузнецовой и алкоголь, выпитый Женей в ночь, после которой он помог ей переехать в эту квартиру. Вот она — причина, о которой журналистка исправно молчала. И теперь, когда все так прозрачно, вместо крови в венах растекается и закипает негодование, будь у Арсения револьвер, он бы прямо сейчас пристрелил Пронина, на месте, даже на миг не задумываясь о последствиях.   — Ещё раз, ты ее тронешь и… — Что? Ну что? Пойдёшь Воле пожалуешься, я не могу понять?  — Пронин, ты вообще что ли идиота кусок, ты что творишь? — не в первый раз журналистка приходит к выводу, что лучший метод защиты — нападение.  — Да заткнись ты, ну, не видишь, мужики разбираются. — усмехаясь, изрёк парень, вновь отталкивая девушку, с удвоенной силой.      Женя бьется спиной о дверной косяк, ведущий в зал и готовится что-то сказать, но ситуация складывается самым худшим образом и те слова, что ей с горем пополам удалось подобрать, уже не подходят.     Олег не успевает среагировать, как вдруг к нему в челюсть прилетает невероятно сильный удар. Шатен едва ли удерживается на ногах, адреналин разрывает его изнутри вперемешку с невыразимым гневом и громкие возмущения Покровской не столь слышны, как пульс, бьющийся в ушах. Арсений успевает схватить его за капюшон, чтобы вышвырнуть за порог и у него это практически получается, но в шаге от достижения цели, Пронин вырывается и Попов получает ответный удар.     Пользуясь моментом, рыжеволосая выталкивает на лестничную площадку разыгравшегося бывшего-наркомана, дрожащей рукой щёлкает шпингалетом и моментально оборачивается к пострадавшему мужчине. И она видит, как на его скуле проявляется несколько алых капель, а в ушах в этот момент звенит от ужаса. Ее сердце колотится невероятно, из глаз бесконтрольно катятся слезы, а приступ истерики готов накрыть ее с минуты на минуту. Покровская дьявольски испугалась, это сродни прыжку с высоты без парашюта, что-то рухнуло и оборвалось внутри, но эти все чувства она испытала далеко не за себя.    И невзирая на то, что Арсений пострадавший, он держит девушку за плечи, и, с не меньшим испугом заглядывает в шоколадные глаза, беспрестанно спрашивая: — Ты цела? Ты в порядке?     Женя не знает, что сказать, она кивает головой, ища необходимые слова в своём лексиконе. — Тебе очень больно? — все, что рыжеволосая может из себя выдавить, с надеждой и переживанием заглядывая в голубые глаза.  — Да нет, Боже мой, нет. Все хорошо, ты чего?     Но Покровская его совершенно не слышит. Она не в состоянии думать не о чем другом, кроме этой проклятой ссадины на лице Арсения. Все вокруг замерло и испарилось, ничего не имеет значения, Женя видит кровь и на ничтожные секунды кажется, что она чувствует эту, пусть не сильную, но присутствующую боль.  — Я тебя умоляю, сядь пожалуйста. — девушка толкает его на банкетку в прихожей, а Попов, как ни странно, почему-то молчит и не смеет воспротивиться. — Так, сейчас, посиди так пару минут, у меня где-то была перекись и ватные диски, я сейчас… — Покровская, угомонись, просто бандитская пуля, меня друзья в шутку в двенадцать лет сильнее били. — мужчина смеётся, а девушка искренне не понимает каков диапазон веселья, отчего непроизвольно начинает злиться.  — Нет, Попов, вот надо было тебе влезть, да? Герой чёртов. — девушка делает тяжёлый вздох и закрывает лицо ладонью, от безысходности, от понимания того, как же смертельно он ее только что напугал. И пусть во всем произошедшем от и до виновен Олег, если бы брюнет случайно убил его, она бы беспокоилась исключительно о том, чтобы он не получил срок.     Актёра до невозможности умиляет такое поведение Жени, ему несказанно приятно это волнение и желание о нем позаботиться, но вместе с тем присутствует некоторое чувство вины за то, что ее нервы так сильно пострадали в этом развязавшемся бою.  — Золотце, прекращай это. Сейчас все вместе плакать будем. — тихо и нежно проговорил Арсений, слегка подтягивая рыжеволосую ближе к себе.    Холодные от испуга ладошки размещаются на мужских щеках, а глаза все также взволнованно бегают по свежей ране.  — Я сейчас, правда, это срочно нужно обработать.    Женя успевает оторваться на долю секунды, а может быть и меньше, как вдруг мужчина несильно дёргает ее за локоть, чего хватает, чтобы ее руки, казалось бы, намертво, впечатались в широкие плечи, а глаза столкнулись с сине-белыми, самыми необычайными, самыми особенными и неописуемыми, где можно рассмотреть огромный спектр всего самого волшебного. Океан, где ей не жалко утонуть с головой, окончательно, безвозвратно, безвозмездно.     Кислород становится особенным, атмосфера меняется настолько, что новая энергия питает каждую клеточку от пальцев ног до макушки, а земля уплывает из под ног и отворяются врата истинного рая на земле. И казалось бы, что вот она, та самая, пресловутая, нашумевшая — искра.       Женские губы дрогнули последний раз, в тихом «Спасибо», а затем очень нежно, едва касаясь соприкоснулись с другими, в таком важном и как будто бы до невозможности правильном, поцелуе.    Нет, не друзья, не имеют даже права так себя называть. Слишком много их связывает, слишком тонкие и прочные нити держат их души на платоническом, кармическом уровне, чтобы именовать себя элементарно «друзьями». И никакая бывалая боль не сравнится с тем, что они чувствуют сейчас.     Арсений заводит широкую руку за женские волосы, настолько нежно и бережно, насколько это возможно. Журналистка чувствует легкий холод от металлического перстня на безымянном пальце правой руки актёра и это самое лучшее, что она чувствовала за все свои жизни. И если бабочки в животе взаправду существуют, то они заполняют не только периметр живота. Каждый сантиметр тела, каждый ничтожный кусочек они облепляют со всех сторон. Будто с минуты на минуту они попросятся наружу и оба они, разорвутся, становясь единым целым с комнатным воздухом.  — Поехали. — сбитое дыхание брюнета стелится по подбородку рыжеволосой, а голос становится немыслимо тихим. Словно он шепчет свои слова исключительно ей, как будто это кто-то может услышать, но в то же время, в мире нет больше никого, кроме них. — Куда? — Попов практически губами ловит ее удивлённый вздох, с трудом расслышав заданный вопрос. — Ко мне. Я что — зверь? Я видел, что здесь было. И теперь я тебя одну не оставлю. Можешь сразу все свои возражения в кучу собрать и выбросить, потому что это не предложение и не вопрос. Покровская, это факт и если ты не хочешь, чтобы я тебя защищал, значит мне придётся это делать без разрешения. Я понятно объясняю?    Актёр выпалил все это на одном дыхании, наблюдая, как уголки губ журналистки трогает довольная улыбка. Она и не планировала оказывать сопротивление, но эта напористость, это доказательство того, что он способен быть сильнее, а она имеет полное право стать слабой — ее ахиллесова пята. Пусть делает с ней, что хочет и как хочет. Она добровольно ему сдаётся. Практика показывает, что сколько бы она не пыталась это опровергнуть, против собственных чувств, как ни крути, не попрешь.       Знаю, что любить сложно меня Ты веришь, заживем однажды Вместо слов — многоточия Гнал бы лучше ты прочь меня.