Раз папа, два папа

***

В пятницу утром общее настроение в вестсайдовской квартирке было, мягко говоря, упадочным. Ев, которого разбудили в семь утра, был подавленным и молчаливым. Мик, смотря на то, как ребенок печально гоняет шоколадные шарики в молоке вместо того, чтобы их есть, чуть было все нахрен не отменил, но сдержался. Черт возьми, эта школа была идеальным вариантом, и они должны были хотя бы попробовать. — Тебя там покормят, но я на всякий случай положу тебе в рюкзак пару фруктов и печенье, — преувеличенно воодушевленно сказал Йен, на что Ев только отстраненно пожал плечами, не поднимая глаз. — Смотри, вот в этот кармашек печенье, в этот яблоко, а сюда — мандарин, — продолжал гнуть свое Йен. Микки потер переносицу: черт, они как будто ребенка на каторгу отправляют. — Мне нельзя мандарины, — безэмоционально отозвался Ев, продолжая гипнотизировать свою тарелку с размокшими шариками. — Почему? — озадаченно спросил Йен. — Аллергия, — односложно ответил пацан. — У тебя на что-то есть аллергия? Почему нам об этом никто не сказал? — нахмурил брови Мик. Хотя кто, по идее, им должен был об этом сказать? Только эти йеновы пидорки, ну уж, если они зажучили эту инфу… — Никто не знал, — пресек его кровожадные мысли Ев. — Я в приюте никому об этом не говорил, просто не ел, что мне нельзя. — А что тебе нельзя? — уточнил Йен. — Рыбу, клубнику, мед, лимоны, мандарины, апельсины… — принялся безразлично перечислять Ев. — Ещё матушка Джетта не давала мне есть все с орехами, но, может, у меня и нет на них аллергии. — А что с тобой случается, если ты что-то из этого съешь? — продолжил допытываться Йен. — Все время хочется чихать, красные точки по телу и плачу, даже когда не хочу, — монотонно ответил парень. — Но это только от меда и рыбы так было, от мандаринов и апельсинов просто чешется язык. — Тебе нужно было нам об этом сказать, — с нажимом произнес Микки, непроизвольно повышая голос. — А если бы мы дали тебе какую-то еду и ты не знал, есть ли там то, что тебе нельзя? О таком, мать твою, нельзя молчать! Ев от непривычной интонации вжал голову в плечи, и Микки тут же почувствовал себя последним козлом. Йен, укоризненно на него глянувший, только подтвердил это его мнение о самом себе. — Папа хотел сказать, что это очень важно, — мягко сказал Галлагер и потрепал ребенка по голове. — Такие серьезные вещи о тебе или твоём здоровье от нас не надо скрывать, чтобы мы всегда знали, что с тобой и как тебе помочь. Договорились? — Договорились, — ответил Ев и посмотрел на Микки. — Извините. — Все в порядке, ребенок, — отозвался Микки и чуть улыбнулся ему, чтобы пацан понял, что он на него не сердится. Ев неуверенно улыбнулся в ответ и снова уткнулся в свой уже мало съедобный завтрак. Школа была от них всего в десяти минутах на машине. Мик неожиданно задумался, что им надо обзавестись нормальной тачкой: постоянно разъезжать на скорой — капец как подозрительно. Перед входом Ев ещё десять раз переспросил, точно ли они его заберут, если он позвонит, и во сколько они за ним вернутся. Во время последнего «раунда уточняющих вопросов» к ним подошла хозяйка школы и сестра Марка — Кейтлин, — которая оказалась полненькой улыбчивой бабенкой из разряда тех, кого нельзя представить без выводка детенышей рядом. Она тут же окутала Ева коконом нежной заботы, торжественно пообещав, что никто не будет удерживать парня силой, так что даже его недоверчивый ко всем ответственным взрослым сын немного оттаял. Йен мгновенно выкрутил печку своего обаяния на режим «адское пекло», рассыпаясь перед Кейтлин в благодарностях за их зачисление на таких маловыгодных для школы условиях, та смущённо зарделась и принялась лепетать что-то про социальное обеспечение… Короче, эта сахарно-сиропная сцена могла бы затянуться на века вечные, если бы не прозвенел звонок. Кейтлин тут же смешно всплеснула руками и поспешила увести Ева на занятия — мужья еле успели предупредить ее про аллергии. Весь день Микки был на нервах. Он каждые две минуты проверял, не написали ли ему Ев или Кейтлин, и от этого психовал ещё больше: чё он за барышня-то такая кисейная, бля?.. Марк, который сначала пытался его успокаивать, вскоре бросил эту затею и только настороженно поглядывал на то, как Микки швыряет пакеты с травой как бейсбольные мячи и огрызается на каждого встречного. В конце концов, в пять вечера тот принудительно завез гореотца домой, сказав, что сам съездит по паре оставшихся адресов, пока Милкович никого случайно не замочил. В квартире Мик шатался из угла в угол как медведь в клетке и хотел было уже поехать к школе — ну, посмотреть, мало ли что, а там уже и время подойдёт, — как Йен написал, что заберёт ребенка сам. Типа у него там — случайно, ога, — вышла сокращённая смена, и школа как раз по пути от работы. Н-да уж, видимо не один Мик сегодня как на измене. Дожидаясь их, Милкович решил, что у него как раз подходящее настроение, чтобы заняться делом, которое до этого откладывал: позвонить суке-Светке. От Ева он уже узнал, что та сидит в «Вэлли» в Чоучилле , так что Мик быстро нашел нужный номер и представился адвокатом русской шалавы, чтобы их соединили побыстрее. Вися на линии в ожидании, Микки осознал, что какого-то хуя начал нервничать. Черт, ему так скоро транки придется глотать… — Да, — раздался из трубки голос его бывшей жены. — Кто это? — Это я. Я, Микки, — выдавил Милкович, тут же разозлившись на себя за свою робость. — Надо же, — насмешливо протянула Светлана. — Какими же, блядь, судьбами? — Да уж явно не соскучился, — бросил Микки. — Слышал, ты черной вдовой заделалась? Вышку чалить будешь? — Перебьются, — хмыкнула Света. — Я выиграла апелляцию. У них нихера не было на то, что именно я замочила Ивана, но от старого хрыча отвертеться не вышло. Сынок его херов в доме скрытые камеры поставил. Как будто, я не одолжение ему этим сделала, пердуну было за девяносто. — Так сколько дали? — Двенадцать. Скинули за то, что я якобы хотела избавить хрыча от мучений. Пф, неужто на эту хуйню из-под коня кто-то купился. — В общем, в идеале ещё лет 5, — продолжила Светлана. — Так ты что звонишь? Устал трахать мексиканские задницы, вспомнил про русскую киску? Микки прочистил горло: дальше затягивать этот дохуя светский разговор смысла не было. — Мы забираем Ева, — произнес он. — Через пару дней подпишем документы на полную опеку. Света несколько мгновений молчала перед тем, как спросить: — Мы? — Я и Йен, мы поженились. — Почему я не удивлена, — хмыкнула Света. — Но ты же был в бегах? — Кой-че провернул и в итоге отсидел около года, когда вернулся, — выдал Мик, не собираясь делиться с сучкой подробностями. — А потом сразу побежал под венец с рыжим психом? — Ты его, блядь, так не называй. — А то что? — А то не дам Еву тебе звонить. — С какого вообще перепуга тебе на него не насрать? Микки начал раздражаться. — Ты там в своем сраном зарешеченном мирке даже не представляешь, какого говна он тут нахлебался. Тут любой бы проникся, а у меня, если ты не в курсе, сердце все же есть. — Женя говорил, что его усыновили какие-то богачи, которые его очень любят. — Напиздел. Он переходил из одной ебанутой приемной семейки в ещё более ебанутую как сраный факел, пока его не сочли безнадежным и не бросили в приюте — жёстко отрезал Микки, слыша, как Светлана выматерилась по-русски. — Почему его тогда не забрали назад? — Назад, куда, блядь? — В Румынию. Микки вдруг понял: ебаный свет, она же не знает — подружайка ее, видать, нормально обработала. — Где, ты думаешь, он там жил? — В семье фермеров с кучей детей, но они были не очень богатыми, поэтому отдали Женю в Америку на воспитание хорошим людям. Милкович, не сдержавшись, заржал. Фермеры, сука, ага. Сажают морковки, срывают ягодки. — Он жил в борделе, Света, — сказал он уже серьезно, — в сраном борделе с кучей малолеток, где торговали наркотой. И чтобы оставаться там, Еву целыми днями приходилось воровать. А в Америку его провезли в багажном отсеке самолета с двумя кило герыча, примотанными к нему, даже не удосужившись заранее проверить, не замёрзнет ли он там на смерть. Чудо, что он вообще жив. Светлана молчала. Не ожидала, блядь? — Ев за каждую купленную мелочь спрашивает, что ему надо украсть взамен, чтобы отработать. Он, мать твою, при втором нашем разговоре поинтересовался, не хотим ли мы его трахнуть, ну типа, чтобы полезным побыть. Для тебя это может все и ок, но ему семь грёбаных лет. — Его не?.. — Говорит, что нет. Снова повисла тишина. Микки чувствовал, как его захлёстывает злостью, и решил, что надо заканчивать с этим поскорее. — Короче, слушай сюда: ты напишешь бумагу, что не против нашей опеки над пацаном, а я не буду возражать, если он будет звонить тебе раз в месяц, или когда захочет, с очередными лживыми сказочками. Светлана молчала. Неужели заставил ее прихуеть? — Алло, блядь?.. — Да, хорошо, — отозвалась, наконец, русская. — Только ты тоже будешь мне рассказывать. Правду. Раз в месяц. — А не много ли тебе надо? Ладно уж. Пришлю образец заявления через адвоката. Послышался щелчок открываемого замка. — Папа, мы дома! — звонким голосом известил его Ев. — Дай мне с ним поговорить, — сказала Светлана ему в ухо. — Не сегодня, — припечатал Микки. — Сначала жду от тебя бумагу. Он хотел уже повесить трубку, но отчего-то медлил. — Ну, как твой первый день в школе, ребенок? — спросил Микки у сына, не осознавая насколько поменялся тон его голоса. — Супер! — взбудоражено принялся рассказывать Ев, забегая к нему в гостиную, и Мик почувствовал, как у него с души целая скала упала. — Там все такое клевое! И дорогое! Жалко, что вы не разрешили там ничего красть. Мик хмыкнул, а Светлана шумно перевела дыхание: до последнего не верила ему что ли? — А ещё мисс Кейтлин очень добрая и ни разу никого линейкой не ударила и даже не кричала! Ни разу! Желание доехать-таки до Милуокского приюта и устроить там резню поднялось с новой силой. — И я сначала просто сидел у одного конструктора и молчал, и на меня никто за это ругался, а потом они начали играть в одну игру с цифрами, и я тоже попробовал угадать, и оказалось, что правильно… — Кейтлин сказала, что Ев очень сообразительный, — вставил Йен с гордостью. — Интересно, в кого только, — пробормотал он вполголоса, чтобы Ев не услышал, с язвительной улыбочкой. Нахал. — Да, и мы потом ещё читали по ролям сказку, очень интересную, а я же совсем плохо читаю, — сконфуженно признал пацан. — Но мисс Кейтлин дала мне роль, где было мало текста, только «бум!», «Позор!», «Помогите!» и все сказали, что у меня хорошо получилось. И мы ходили гулять, и там даже не было забора, а на окнах не было решеток! А ещё ребята рассказывали про музей, куда они вместе ходили позавчера. Там есть настоящий маленький Чикаго! — Это про модель железной дороги в музее науки и промышленности, — объяснил Йен. — А мы можем сходить туда вместе завтра? Я украду билеты… Из трубки послышался какой-то странный звук. Бля, Микки уже и забыл о Светке на том конце провода. Она что, плачет там что ли?.. — Ты завтра идёшь на день рождения Джейми, помнишь? — сказал Йен ребенку, пока Мик, указав на трубку, отступал в комнату. — Ой, точно, ну тогда в воскресенье… — ещё расслышал он ответ Ева перед тем, как закрыть за собой дверь спальни. — Эй, ты там ещё? — Здесь я, — тихо сказала Светлана странным голосом, ну точно, рыдала. — Я убью эту суку Лючи. — Ты сначала выйди, — бросил ей Мик. — А перед этим… — Да, да, бумага твоя ебаная, я напишу. Слушай, а рыжик твой, он как, стабилен? Пьет свои колеса? — Ты, блядь, за базаром бы следила. — Последний раз, когда я его видела, у него крыша летела впереди него, — цокнула Светка, вернув себе самообладание. Да уж, Микки был наслышан. — Он в порядке, и это не твое дело, — отрезал Милкович, думая о том, что на сей раз галлагеровский депрясняк вроде миновал, но кто знает, какая хуйня ждёт их дальше. Пиликнул счётчик отсчёта времени звонка. — Мне пора, — сказала ему на прощание бывшая женушка. — Бывай, — бросил Микки и отрубился. Затем потёр губу, вздохнул и пошел к мужу и сыну. Выходные прошли, как и планировалось. В субботу Йен, поменявшийся с кем-то сменами, был на работе, Ев срывал лавры на детской тусе, а Микки развлекался на ферме комбучи: продажи шли так охуенно, что решено было производство расширять. Ещё вечером приходил, наконец, с неожиданным визитом агент соцопеки, проверить условия «будущего» содержания Ева. Милкович впервые порадовался, что у них есть, мать его, консьерж: он вовремя их предупредил, и Микки с малым вышли из квартиры, чтобы не палить, что парень живёт у них. Йен, распушив хвост своей харизмы, показал соцработнице все в лучшем виде, и та вроде осталась довольна. В воскресенье они все же сходили в этот научный музей, прихватив с собой ещё и Фрэнни. Было здоровско, и они даже успели сдержать Ева перед тем, как тот свистнул билеты, но дома выяснилось, что парень все же увел откуда-то портмоне с пришпиленными к нему золотыми запонками. Ну, уникум, а не ребенок. В понедельник Ев сам рвался в школу, и Мик, забросив его, поехал на работу со спокойной душой. Все неожиданно спорилось: развозку закончили быстро, расширение фермы шло полным ходом без их участия, так что Милкович около пяти уже освободился. Йен сегодня не работал, и Микки уже предвосхищал восхитительный громкий, пусть и не очень долгий секс, которым он сейчас займётся с мужем, но только зайдя в квартиру, понял, что с этим ему придется обломаться. В комнатах висело ощущение надвигающегося пиздеца, оно же было написано и на лице Йена, который вышел встретить его в коридор. — Хей, — осторожно сказал Мик, бросая куртку на вешалку, — чё, умер кто? — Почему у тебя телефон выключен? — проигнорировав его, спросил Йен с самой сучьей интонацией из возможных. — Да, наверное, опять на комбоферме связь не ловит. Если хочешь, можешь позвонить Марку, чтобы удостовериться, что я не трахался ни с кем по углам, — попытался пошутить Мик, но безуспешно: каменная морда Галлагера даже не дрогнула. Бля, да чё стряслось-то?.. — Звонили из клиники, пришли результаты твоих анализов, — похоронным тоном сообщил Йен. Всю эту хуйню — анализы на туберкулёз, гепатит, ВИЧ и т.д. они сдавали на днях: справка из медкомиссии была в злоебучем бесконечном перечне документов для суда. — Ну и чё? — напряжённо спросил Микки, понимая, что услышит сейчас какой-то треш, но к такому все же готов не был. — У тебя положительный результат на ВИЧ, — ровно произнес Йен, но глаза его могли бы молнии пускать. — Чё? — в шоке воскликнул Микки, вглядываясь в лицо мужа, в надежде, что он так хуево пошутил — но нихера, Галлагер был серьёзен как сердечный приступ. — Чё слышал, блядь — выплюнул Йен, сверля его агрессивным взглядом. — А у тебя? — выдавил, наконец, Мик, ещё не до конца понимая, что только что услышал. — Пока не пришел. Но если у тебя положительный, а ты не на таблетках, то там почти 100% вероятности. Мы же никогда не предохраняемся. — Блядь, — выдохнул Мик, опускаясь на подлокотник кресла. — Да уж, — ядовито отозвался Йен, облокотившийся о дверной проем. — А чё ты на меня-то батон крошишь, может, это ты меня заразил! — чуть запоздало воскликнул Микки, когда до него дошел смысл всех гримас и злобных интонаций мужа. — Подцепил там в своих шлюшьих клубах. — Я проверялся ровно перед тем, как сесть, — отрезал Йен. — А после ты присутствовал при каждом моем сексе. И ты знаешь, что, кроме как с тобой, я всегда предохранялся. Микки закусил губу: да, и правда. Получается, это он… Он прерывисто перевел дух. — Блядь, знал бы, кто эта сука, нашел бы и череп разломал, — выплюнул он. — А мне тебе, получается, надо череп ломать? — яростно спросил Йен, приподняв бровь. Микки кольнуло виной: сам замарался, ещё и Галлагера в это втянул. — Слышь, но я же не знал…— попытался как-то смягчить ситуацию Мик, но Йен уже вошёл в свой режим агрессивного мудака. — Да, и из-за того, что ты не заставлял своих ебарей надевать блядскую резинку, мы оба теперь на всю жизнь повязаны этой хуйней! — заорал он, подходя к Микки, чтобы толкнуть его руками в плечи. Милкович чуть не сверзился с подлокотника, но смог удержаться и встать на ноги. В крови закипела злость: — Блядь, это ты мне ещё предъявлять будешь, порнозвезда ебаная! — закричал он ему в ответ, тоже толкая мужа руками. — Не я из нас двоих подцепил ВИЧ! — взревел Йен, сверля Микки злобным взглядом. — А мог бы, блядь! — Я, в отличие от тебя, проверялся! Если бы ты знал об этом заранее, то не заразил бы меня! — Знал заранее… Я что, пидорок подзаборный, на вичи проверяться? — Похоже, что да! Много членов, небось, в Мексике перевидал? — Не твое собачье дело! Поехал бы со мной — ничего бы не было! — То есть это я теперь виноват? На хуи тебя толкнул? — Да! Ты виноват! — Микки уже плохо понимал, что нес. — Я хотел забыть твой рыжий зад! Думал, раз ты там трахался со всем живым, то и я могу! А теперь мне что, как последнему долбоебу надо до конца жизни колеса глотать? Йен напротив замер с закаменевшим лицом. — Как мне, ты хочешь сказать? — Ой, блядь, не строй из себя несчастного, поплачь ещё! — Ой, нет, только ты у нас умеешь рыдать как девчонка! — Чё ты там спизданул? — не помня себя, Микки уже было хотел Йену врезать, но тот успел перехватить его руку. — Я не буду с тобой драться, придурок! — взревел Йен, отталкивая его от себя. — Если ты забыл, мы теперь должны думать не только о себе! Как мы потом объясним Еву расквашенные носы? — Ой, тоже мне папочка года! — Ну, кто-то же из нас должен быть нормальным родителем! — Ты вообще ему, блядь, никто! Ты не его отец! — закричал в сердцах Микки и тут же об этом пожалел. На взбешенном лице Йена промелькнула на секунду настоящая боль, но потом он сразу же закрылся. Ярость Микки мгновенно испарилась. — Йен… — Прекрасно, — выплюнул Галлагер, не став его слушать и, схватив куртку, быстро вышел за дверь. Милкович рухнул в кресло. Блядь, как-то хуево вышло. Он вообще не собирался такое говорить, да и не думал так, что его дернуло? Посидев в прострации ещё с полчаса, Микки засобирался за Евом. И он был в таком подавленном состоянии, что пропустил мимо ушей добрую половину рассказа мальчика о своем дне. —…а потом Лиззи сказала, что арахисовая паста — лучшая еда на свете. Это правда, папа? — А? — отозвался Микки, даже не расслышав вопрос. — Да, наверное. — А мы можем тогда ее купить? Я никогда раньше не пробовал. — Что? — Арахисовую пасту. — А, да, давай. Под мысли, как теперь извиняться перед Йеном, и можно ли вообще извиняться за то, что, скорее всего, заразил мужа смертельным неизлечимым заболеванием, они зашли в магазин, где купили банку пасты, тостовый хлеб и желе — ну, чтобы все по науке. — А папочка на работе? — невинно спросил Ев, когда они вошли в квартиру. — Нет, но он…эээ.занят, придет позже, — выдавил Микки, лихорадочно думая, как теперь возвращать Йена. Да, Милкович лажанулся по полной, но может, если он просто позвонит и позовет Галлагера домой, он смилостивится? Вряд ли, конечно… Бля, ну, Йен же не бросит его из-за этого? По спине от этой мысли тут же побежали мурашки размером с ебучих тараканов. И что ему теперь делать с этим гребанным ВИЧом? Прийти к врачу, чтобы ему назначили его вечные таблетосы? Блядь. Ев, тем временем, уже самостоятельно открыл банку и лез туда ложкой — был бы Галлагер, он бы точно заставил ребенка сначала помыть руки, потом нормально поужинать и запретил бы есть из банки. Но Йена не было, и ощущалось это капец неуютно, и не только из-за Ева. Всё-таки надо позвонить, поговорят уж там как-нибудь. Микки клещами вытащит из себя нормальное извинение… Реально, про отца он сдуру сказал, Йен был для Ева таким же папой, как и он. Просто у Микки, как обычно, язык впереди мозга работает. — Ммм, это так вкусно, — протянул Ев, снова засовывая ложку в банку. Микки криво улыбнулся ему и взял телефон в руки, раздумывая, не послать ли сначала мужу разведывательное смс, как вдруг услышал странный булькающий звук. Обернувшись, Милкович почувствовал, как будто попал в замедленную съемку: вот Ев, отчего-то вдруг ставший красным, как-то странно хватается за шею, а вот, спустя мгновение, уже летит со стула на пол. — Ев! — крикнул Микки, разрушая магию замедленного действия. Он подбежал к сыну, который лежал на полу, царапая себя руками за горло, и смотрел на Микки полными животного страха глазами. — Ев, что?.. — растерянно произнес Милкович, падая возле него на колени. Но, очевидно, ребенок ответить не мог: он только сучил ногами и продолжал терзать свою шею. Лицо мальчика приобрело уже яркий красный оттенок и все опухло: веки стали такими большими, что едва ли давали открыться глазам. Выхватив телефон, Микки непослушными пальцами нажал единицу на быстром наборе. — Ну что? — недовольно буркнул Йен три бесконечных гудка спустя. — Ев! Ему… ему плохо! — еле заставил себя сказать Микки, кладя мальчика себе на колени и непонятно как врубая громкую связь. — Что? Ев на руках Милковича хрипел и брыкался. — Он… Он задыхается! Что мне делать? — Микки, расскажи четко: что случилось? — Он сидел спокойно и вдруг начал весь опухать и краснеть, а потом схватился за горло и… он не может вдохнуть! — Он что-то ел? — Да, арахисовую пасту…— на автомате ответил Микки, не понимая, нахуя Галлагеру понадобилась эту информация. Лицо мальчика из красного начало приобретать какой-то нехороший синюшный оттенок. — Блядь, он синеет! Йен, он синеет! Он задохнётся сейчас! — Лип, звони в скорую. Скажи, ребенок семь лет, отек Квинке, перешло на гортань, он уже синеет, у них максимум минут семь. Максимум минут семь?.. А потом?.. — Мик, ты должен дышать с ним, успокаивать его, ты слышишь? — донесся до него как сквозь вату голос Йена. — Медленно вдох и выдох, вдоооох, выыыыдох… Да, адрес… Пока Йен диктовал кому-то их адрес, Микки пытался дышать, показывая Еву повторять за ним, но ребенок только хрипел, в ужасе глядя на него из-под набухших век полными слез глазами. — Мик, залезь пальцем ему в рот — если язык сильно распух, он тоже может мешать дышать, вытащи его. Микки так и поступил: язык действительно был пугающе огромным, и, кажется, Ев даже смог сделать небольшой вдох. — Они сейчас будут, — успокаивающе шептал ему Йен из динамика. — Только говори с ним и проси дышать с тобой. И Микки говорил, говорил всю чушь, что только приходила на ум: — Ев, ты молодец, ты такой молодец, давай чуть-чуть вдох… Выдох, все хорошо, все хорошо… Давай, сынок, все правильно. Вдох…и выдох. Микки казалось, что он сидел с задыхающимся Евом на полу несколько вечностей, пока в дверь не забарабанили, хотя едва ли прошло пять минут. Не выпуская мальчика из рук, он встал с ним и распахнул дверь. Ворвавшиеся медработники тотчас же отодвинули его в сторону и положили ребенка на пол, мгновенно что-то ему вкалывая. — Гортань слишком опухла, надо делать трахеостому, несите его в скорую, — быстро проговорила врач. К Еву потянулся какой-то здоровой медбрат, чтобы взять его на руки, но Микки был проворнее: — Дайте мне. Спорить никто не стал. Пока они бежали вниз, мальчик в руках Милковича немного побелел, кое-как задышал и даже попытался что-то сказать, но не смог, и тогда просто вцепился в Микки дрожащими пальцами. — Я здесь, Ев, я никуда не уйду, я тобой, — тут же отреагировал Микки, поняв в чем дело. — Врачи помогут тебе, но я буду рядом, я никуда не денусь. После этого сознание Милковича от разъедающего страха за жизнь сына окончательно затуманилось и выделяло все фрагментарно: как Еву в скорой давали наркоз, как разрезали шею и вставляли прямо в горло огромную трубку, как беззащитного, окутанного непонятными проводами перекладывали на каталку… В реанимацию Микки не пустили, и он готов был уже рваться с боем, даже несмотря на угрозу получить укол седативного, но та врач, что приехала с ними, сказала: «Самое страшное позади, он будет жить», и в Микки кончился завод. — Вы — отец мальчика, мистер Милкович, верно? — спросила у него подошедшая медсестра, сверяясь с информацией в своем планшете. Надо же, оказывается Микки уже как-то успел представиться — он нихуя этого не помнил. — Да, да, я, — сказал он, все ещё не сводя взгляда с двери реанимационной. — Не волнуйтесь, — заговорила женщина с ним профессиональным успокаивающим тоном. — Трахеостому поставили, теперь нужно дождаться, пока подействуют препараты и отек окончательно сойдёт. Это только выглядит страшно, но если вовремя купировать, то лечится быстро. И вы сможете пойти к мальчику, когда он проснется. — А скоро он проснется? — спросил Микки, осознавая, как жалобно-потеряно звучит, но не в силах загоняться ещё и по этому поводу. — Да, ему дали очень маленькую дозу наркоза, поэтому, скорее всего, в течение часа, — ответила она. — Ещё для врача я должна уточнить: что именно вызвало аллергическую реакцию? — Аллергическую реакцию? — тупо повторил Милкович. Весь этот ебаный пиздец — это все просто блядская аллергия? — Да, — терпеливо повторила медсестра. — Отек Квинке — это острая реакция на какой-то аллерген. Так как очагом поражения стала гортань, могу предположить, что это была какая-то еда. Пазл в голове Микки сложился. Ев сказал: «Я никогда раньше не пробовал». Блядь… — Арахисовая паста, — сказал он хрипло. — Это распространенный аллерген, — кивнула женщина. — У ребенка есть аллергии ещё на что-то? — Да, рыба, клубника, мед, цитрусы, возможно, орехи… — Понятно, — медсестра чиркнула что-то в бумагах. — И с таким списком вы не соблюдаете диету? — А? — снова тупо переспросил Мик. — Когда ребенок аллергик, его содержат на определенной диете, исключающей возможные возбудители. А арахис — это очень сильный аллерген. Неудивительно, что он вызвал такой эффект. Микки замутило. — Это вышло случайно, — наконец, выдавил он. Медсестра снова кивнула и сказав, что подойдёт чуть позже с какими-то бумагами, удалилась, а Мик как подкошенный рухнул на пластиковое кресло для посетителей. Блядь, он уничтожает все, к чему прикасается: заразил Йена чертовым ВИЧом и чуть не убил своего ребенка, потому что был слишком туп и зациклен на своих эмо-переживаниях, чтобы сложить два и два. Микки вспомнил, что когда он сказал по телефону про арахисовую пасту, Йен сразу все понял, значит, он знал, что это ебаный аллерген… Сука, если бы Микки не наговорил Галлагеру всех этих ужасных несправедливых слов, и он был бы с ними, всего этого бы не случилось… Блядь, Йен! Он же там, наверное, с ума сходит! Мик только сейчас осознал, что выскочил, как был — в футболке, без денег, а телефон так и остался лежать на полу в гостиной. Можно было бы попросить у кого-то позвонить, но Микки не помнил наизусть номер мужа. Может, спросить в регистратуре, должна же быть какая-то общая база медработников? Хотя даже если она и есть, кто даст Милковичу в ней копаться… Или попросить кого-то написать Йену в Фейсбуке? Так он заходит туда в лучшем случае раз в пару месяцев. Погрузившись в отчаянные мысли, Микки даже не сразу поверил своим глазам, когда увидел в другом конце холла знакомую рыжую макушку. Милкович встал со стула и, не разбирая дороги, пошел сквозь копошащуюся толпу. Пару раз он чуть не сбил кого-то с ног, чем, видимо, привлек к себе лишнее внимание. Галлагер, атакующий медсестру у стойки, непроизвольно оглянулся на негодующие восклицания пациентов и, заметив Микки, тут же бросился к нему. — Он будет жить, — хрипло повторил Микки слова врача, отвечая на неозвученный вопрос, застывший в безумных глазах Йена, когда тот подбежал к нему. — Они сказали, он будет жить. Йен выдохнул протяжное облегченное «блядь» и тут же впечатал мужа в себя, крепко обнимая. Микки уткнулся носом ему в плечо и почувствовал, что его разбирает крупная дрожь. — Все позади, Мик, если они успели, значит все будет в порядке, он быстро поправится, — говорил Йен, с силой гладя Микки по спине, но, как ни странно, от этих слов и осознания того, что муж ни в чем его не обвиняет, хотя ещё как мог бы, Милковича заколотило ещё сильнее, в глазах зарезало, и он вцепился в Йена как помешанный. — Я чуть его не убил. я чуть не убил нашего сына, — прохрипел он, не отрывая лица от куртки мужа. — Ты не мог знать, от аллергии никто не застрахован, — шептал ему Йен, не переставая гладить как маленького. — Ты все сделал правильно. Микки тяжело выдохнул, чувствуя, как неохотно, с позорными слезами, ослабевает натянутая в нем пружина.