мемы

это нечестно, что ты знаешь, как заставить меня плакать,

когда смотришь на меня своими океаническими глазами.

мне страшно — я никогда не падал с такой высоты,

прямо в океан твоих глаз

прошло три дня, и евстигнеев опять появился: впрочем, немного не вовремя — я делал домашнее задание по егэшному курсу биологии, и на этот раз он был неприлично рано: часы пробили только десять утра. гриша недоуменно посмотрел в сторону коридора и направился туда, вальяжно махая пушистым хвостом. он галантно постучался в дверь и, хотя мне очень хотелось притвориться, что меня нет дома, я ему открыл. ваня выглядел очень счастливым: с легким румянцем на щеках и блестящими голубыми глазами. за спиной опять был знакомый мне рюкзак. — привет. ванечка, собирайся, у нас сегодня много дел. — я немного помялся, хотя все равно отказаться уже нельзя, и эта жилка ебанутости в моей крови давала о себе знать, и ответил: — …ладно. проходи пока. кофе будешь? — не отказался бы. — сняв чёрный бомбер, улыбнулся евстигнеев. гриша обнюхивал его кроссовки, а потом, когда ваня взял его на руки и пошёл за мной на кухню, полез целоваться. я, наливая воду в чайник, лишь удивлённо смотрел на них — это точно мой кот? а где громкое недовольное «мяу», которое я получаю, когда пытаюсь поднять его на руки, и пара царапин на лице? и вообще, почему ваня, мать его, евстигнеев стоит на моей кухне и очаровывает моего кота? когда моя жизнь повернула не туда, а? — ты какой кофе любишь? покрепче и послаще? — он удивлённо посмотрел на меня, не отрываясь от почесывания гриши, и спросил: — как ты догадался? — предположил. — развёл руками я, не уточняя, что сам люблю такой же. — и в какую авантюру ты хочешь втянуть меня на этот раз? — почему же сразу авантюру? разве тебе не понравился пикник на крыше разваливающейся песочницы? — я порозовел, потому что… блять, это было потрясающе: пить сладкое вино с человеком, которого я знаю в общей сумме пару часов, и смотреть в светлое майское небо, поразительно напоминавшее глаза вани, и не думать ни о чем. это ли не счастье? заметив мое смущение, он расплылся в улыбке: — во-о-т. сегодня мы будем рисовать. — и что в этом веселого? — фыркнул я, протягивая ему кружку. он, отпив немного, протянул: — ну-у-у… наши порисульки будут не очень-то законными. и немного экстремальными. поперхнувшись кофе, я глупо уставился на него, думая, какого черта я вообще с ним общаюсь. — нет. — отрезал я, глядя на хмурого ваню, выражение лица которого точно передалось грише. в этом доме все против меня. — трусишь? — резко спросил он, из-за чего я растерялся на несколько секунд. — ванечка, разве ты не хочешь немного повеселиться? хотел бы я повеселиться с самим ваней евстигнеевым, сбежать от тусклой рутины и подготовки к ебаному егэ, а потом рассказывать всем о наших злоключениях? конечно, блять, я хотел. единственное, что нас могли поймать, поставить на учёт (мне ещё нет восемнадцати, как ему) и все, пизда моей карьере — как и психолога, так и экономиста. — ты и мертвого уговоришь. — вздохнул я. евстигнеев счастливо улыбнулся, словно подтверждая данную фразу. — твой котик — просто чудо. — сказал он, когда гриша спрыгнул с колен и ушёл в гостиную, смешно топая пухлыми лапками. — гриша - само очарование, — пожал плечами я. это золотистое, пушистое облачко с ебливым характером (впрочем, как и у меня) завоевывало сердца всех моих друзей. у меня это получалось чуть хуже. — иди одевайся, у меня грандиозные планы! — улыбаясь, как псих, воскликнул он, и я, не раздумывая, сдал бы его в кащенко, если бы он не был таким восхитительным. я поставил чашку в раковину и ушёл к себе в комнату. ваня, залпом допив кофе, хвостиком пошёл за мной. он удобно уселся на моей кровати, болтая ногами — когда-то давно мама решила, что кровать у меня будет на вырост. мне уже семнадцать, а я до неё все ещё не дорос — каждый раз, когда я сажусь на край, не достаю до пола ногами сантиметров так двадцать. он безразлично листал «асю» тургенева, и, пока я одевался, спросил: — про что книга? мне лень читать полностью. — она читается всего за час, — с упрёком произнёс я, на что ваня закатил глаза. — про любовь. про то, как всего три невысказанных слова могут разбить счастье двух влюблённых людей. — грустно. — русская классика тем и хороша, что страдают все: и писатель, и читатель. — усмехнулся я. ваня оценил шутку и мило улыбнулся в ответ. я ещё раз проверил, все ли нужные вещи взял, и торжественно произнёс: — я готов, мы можем идти. — ну так идём! — довольно воскликнул он, чуть ли не вылетая в коридор. такой ребёнок он, хотя выглядит как здоровый серьёзный лось. пока мы спускались вниз, он перепрыгивал через ступеньку, а то и две, и заразительно смеялся, я понял, что счастливее вани евстигнеева нет никого. и, глядя на него, в голове промелькнула мысль, что я чувствую странную теплоту внутри, глядя как он, сидя на скамейке и что-то ища в телефоне, гладит кота, греющегося на солнышке. впрочем, мне кажется, виновато так сильно припекающее солнце. определённо. он убрал телефон к карман, ещё раз погладил кота за ухом и нетерпеливо произнёс: — ну, пошли! — и, не дожидаясь моего ответа, потащил меня в сторону старых двухэтажных домов, которые были на приличном расстоянии от моего дома. я покорно шёл за ним, глупо смотря на его руку и думая, что наши руки словно созданы друг для друга: моя бледная, без единой татуировки, мягкая и тёплая ладонь и его - чуть загорелая, с грубыми мозолями, с вязью красивых тату на костяшках и холодными изящными пальцами.— ты чего? — смешно нахмурившись, спросил он. — да так, задумался. — пряча глаза, ответил я. мы дошли до какого-то явно аварийного дома с обвалившейся штукатуркой, обнажившей белые кирпичи, разрисованными стенами, кучей объявлений и типичными надписями по типу «лох», «здесь был» или «шлюха», в общем, все прелести западной европы. ваня по-джентельменски пропустил меня вперёд, открыв коричневую деревянную (такие, оказывается, ещё есть!) дверь. евстигнеев обогнал меня (ну разумеется, вообще-то, у меня лапки, я не могу быстро бегать), но ждал он меня буквально минуту; когда я поднялся, он открывал выход на крышу. черт возьми. мы будем разрисовывать крышу. ну, не совсем крышу, но не так важно. ебучее безумие. но пути назад нет. ваня жестом позвал меня за собой, и я, осторожно и медленно, направился к нему. он достал из рюкзака два баллончика с чёрной краской, две маски и колонку, которую тут же подключил к телефону. заиграла какая-то мне неизвестная песня. я писал букву «н», когда ваня, вырисовывая красивую букву «м», ответил на не заданный мной вопрос: — «молодым», лизер. я обычно не слушаю подобные песни, но она очень… — он встряхнул баллончик с краской, — жизненная. я вслушивался в текст, пока он вырисовывал на стене одно лишь слово: «молодым», а я неуверенными брызгами писал «надежда есть». это было теми словами, которые я бы хотел, чтобы каждый знал. ведь надежда есть. она прячется до того момента, когда ты отчаешься, опустишь руки и сдашься. и вот тогда, когда ты её вообще не ждёшь, она появляется и спасает. не зря же говорят, что надежда умирает последней. «запомни меня молодым: молодым и беспечным, пока вы верите людям в ящиках, я вижу себя настоящего»

¡!

— красиво, правда? он кивнул на законченное граффити: наши чёрные буквы хорошо смотрелись на желто-бежевой стене, и я с улыбкой произнёс: — очень. — мы сидели вместе и просто смотрели на наши надписи. ваня так ярко улыбался, что мне казалось, что в его детских голубых глазах я вижу саму жизнь. я думал, что нет человека, который её любит больше, чем ваня. а ещё я не хотел верить во все эти идиотские слухи, верить, что все, что мы делали в эти дни — просто бредни поехавшего наркомана. и я не верил. я наконец-то чувствовал себя счастливым, как в детстве, когда тебе поебать вообще на всё: хочешь, сиди в песке и делай куличики, хочешь, бегай и пизди крапиву палкой, хочешь, называй серый цвет темно-белым — все что угодно, главное, чтобы ты был счастлив. а потом ты вырастаешь. становишься как серая толпа, которая тебя окружает. ничем примечательным не занимаешься, живешь по принципу «дом-работа-дом», иногда идёшь пропустить пару стаканчиков пива с коллегами по пятницам после работы, дома ждёт жена с ребёнком, и так живешь, живешь, хотя, лучше сказать, существуешь, пока, как верно заметил ваня, у тебя в арсенале не остаётся вставная челюсть, внуки, которые хотят, чтобы ты поскорее издох и твоя квартира перешла им, и коллекция книжек. почему некоторые люди так боятся перевернуть свою жизнь с ног на голову? пойти против всего общества, выделиться, показать всем средний палец и послать всех на хуй? впрочем, до какого-то времени я тоже был таким. а потом в моей жизни появился ваня. ваня, у которого заразительный смех и милые морщинки у глаз, когда он улыбается… то есть-черт возьми. неважно. из клубка моих философских мыслей меня вытащил ваня, потянув меня за рукав худака: — а теперь, пока нас никто не заметил, пойдём прогуляемся. — он взял рюкзак и спрыгнул на лестничную клетку, а я спешно последовал за ним, размышляя, что даже с высоты второго этажа улицы кажутся иными.

¡!

— ты что, никогда не был в парке аттракционов? — удивлённо спросил я. он покачал головой, с интересом разглядывая колесо обозрения, карусели с лошадками, на которых, смеясь, катались дети, а их родители восхищённо снимали, ларьки с сладкой ватой и тиры с игрушками. — мне казалось, каждый бывал в парке аттракционов. — ну, не забывай, что я не каждый. — усмехнувшись, ответил рудбой. и тут же весело добавил, хватая меня за руку и таща к палатке с ватой: — ванечка, давай скупим всю сахарную вату в этом парке! — идём, идём. — не сдержав улыбки, сдался я. он расспрашивал бедную женщину-продавщицу, пытаясь выведать какие вкусы сахарной ваты есть, и та устало ответила, что есть с яблоком и клубникой. евстигнеев с полусумасшедшей улыбкой выбрал с клубникой, а я с яблоком. мы, с двумя вполне съедобными облаками зелёного и розового цветов, направились к колесу обозрения, ловя завистливые взгляды детей. — прокатимся? — указав на колесо, спросил ваня. логично предположив, что выхода у меня нет, я согласился, и мы пошли к кассе, дабы купить билетики. билетёрша косо на нас посмотрела, но ничего не сказала; евстигнеев нетерпеливо стоял в очереди, чуть ли не прыгая на месте. наконец, когда мы сели в узкую кабину, он восхищённо смотрел на все, что было под нами: на аллеи деревьев, что стремились своими зелёными кронами вверх, на людей, которые с такой высоты казались крошечными, на весеннюю москву, расцветающую и солнечную. мы находились чересчур близко, соприкасаясь коленями, отчего я порозовел, а ваня, кажется, ничего не заметил. после пяти кругов, я выполз из кабины, поддерживаемый ваней — голова разболелась жутко, отчего я не мог нормально понять, куда иду. он усадил меня на скамейку, причитая, что теперь он чувствует виноватым, затащив меня на чёртово колесо, и абсолютно не слушая меня, говорящего, что он тут не причём. посидев несколько минут, рудбой поинтересовался: — тебе лучше, ванечка? — угу. хотя голова ещё побаливает. — потерев ноющие виски, ответил я. евстигнеев расплылся в улыбке и произнёс: — тогда я знаю, что поднимет тебе настроение! — евстигнеев аккуратно приобнял меня за талию, не обращая внимания на косые взгляды людей и повёл в сторону тира. множество плюшевых игрушек, от хагги-вагги (откуда я это вообще знаю?) до смешного дельфина, висело на стенах, но мое внимание привлёк большой плюшевый медвежонок шоколадного цвета с милой мордашкой. его чёрные глаза-бусинки так и кричали: «забери меня к себе!» — ванюш, — жалобно протянул я, не отрывая глаз от мишки. — я не в состоянии стрелять. — ванечка, тебе ничего не надо делать, — спокойно объяснил рудбой, — просто я выиграю для тебя… — того медведя? — насмешливо произнёс парниша, не старше нас, видимо, работающий в этом тире. — его уже три сезона выбить никто не может. — мы попытаемся. — для победы нужно было попасть в маленькую точку на стаканчике, который стоял на полке в метрах четырёх от нас. вроде ничего сложного, но точка чересчур маленькая. ваня прицелился, и прозвучал выстрел. стаканчик с грохотом упал, а у владельца упала челюсть. он снял мишку с полки и протянул нам, с уважением добавив: — вы крутые ребята. хорошего дня. — вам тоже, — ответил ваня, отдавая медведя мне. я широко улыбнулся, прижав к своей груди игрушку. классный он такой, мягкий. — давай я провожу тебя до дома, а то ты какой-то бледный, светло. — идём. — расстроенно ответил я, отчего евстигнеев улыбнулся: — ну ты чего, ванечка? у нас с тобой ещё шесть приключений. будет весело, обещаю. — мы вышли из парка и остановились на перекрёстке. глядя на отсчитывающий светофор, я вдруг спросил: — а что потом, вань? ты говорил, что у тебя осталось три недели. он спокойно ответил, глядя вперёд, на проходящих людей: — я… я улетаю. далеко. — куда? — далеко и надолго. — туманно ответил он. — идём, там давно зелёный. пока он вёл меня до дома, мы болтали обо всем на свете: на этот раз, я пытал его, что он любит, какой его любимый цвет, фильм, книгами и прочее. оказалось, что ванин любимый цвет — коричневый, потому что он означает «стабильность, ванечка. спокойствие», он обожает тирамису, но хорошо делают его единицы, и я пообещал, что сделаю для рудбоя его любимый десерт на сто из десяти, отчего он зарделся и смущённо отмахнулся. но если я на чём-то настаиваю, значит, так и будет. мы дошли до моего дома, и он, бросив напоследок «будь аккуратнее», ушёл. впрочем, как и всегда, не попрощавшись нормально. этой ночью я уснул, обнимая плюшевого медвежонка, который, как мне казалось, хранил тепло его рук.