мемы

на следующей день, в солнечное воскресенье, он явился вновь. на этот раз, ему открыла дверь моя мама, и тот, представившись моим другом, втерся ей в доверие. ля аферист. мам, а вдруг этот человек на себя нашу квартиру перепишет? или украдёт что-то? какая моя мать доверчивая, ну пиздец просто.  когда я, сонный и злой, выплыл из комнаты, мама угощала его чаем с плюшками. вот скажите мне, как он это делает?! — ванечка, доброе утро. — с улыбкой поприветствовал меня чересчур довольный ваня. на часах - восемь утра воскресенья, единственное, что я хочу - это спать как убитый до часу, чтобы меня никто не трогал. но, собрав остатки своих моральных ценностей, я саркастично просипел: — ну, доброе утро, ванюш. — мама, зная какой я с утра, просто потрепала меня по волосам и вручила чашку с кофе, пробормотав, что ей нужно ехать в больницу - работать опять некому.  пока мы завтракали, мама поспешно собиралась, не обращая внимания на ругающегося гришу, поцеловала меня в щеку, ласково потрепала по волосам ваню и отчалила на работу.  евстигнеев, довольно потянувшись, улыбнулся: — готов к нашему третьему приключению?  сделав максимально жалобный голос (хотя мне и не пришлось притворяться), я протянул: — ванюш, а есть опция «поспать ещё хотя бы часок»?  тот задумчиво посмотрел на экран телефона и кивнул: — вообще, да. наше приключение с одного времени перенеслось на другое, поэтому есть даже множечко часов. — и с ехидной улыбкой добавил: — для меня местечко найдётся?  — найдётся, почему не найдётся-то, — порозовев, растерянно ответил я. ваня посмотрел на меня так, словно не ожидал такого ответа. — только в уличном в кровать не пущу!  — вообще, я пошутил, но раз ты настаиваешь… — он стянул с себя худи, и я молился, чтобы под ним что-то было. водолазка. спасибо, боже.  — дашь футболку? штаны не прошу, я ж не такой худенький как ты. — я любитель оверсайза, — фыркнул я, открывая дверь в свою комнату. он любопытно оглядывал мою смятую кровать, тумбочку, где стоял букет с почти завядшими полевыми цветами, которые мы собрали с мамой, когда гуляли позавчера, постеры с футбольными клубами, оставшиеся ещё с детства, стол, заваленный сборниками егэ и тетрадями, и шкаф с одеждой.  — у тебя уютно.  — спасибо. — отозвался я, рыская в кипах одежды. руки отвратительно дрожали, из-за чего вещи падали на пол, и мне постоянно приходилось наклоняться и поднимать их. — держи, шорты точно налезут, с футболкой проблемы могут быть.  — да похрен. — ваня без стеснения стянул с себя водолазку, а я смущённо смотрел на его, без преувеличения, красивое тело, расписанное разными татуировками. смешные желтые наручники, солнце и луна, ножницы…  он был ужасно худой, с выпирающими рёбрами, ужасно бледный и ужасно красивый. а я, кажется, был уже ужасно влюблённый в него. но, к сожалению, тогда я этого не осознавал в полной мере - я врал себе, что это обычная симпатия. это ненормально - влюбляться в взбалмошного, веселого, сумасшедшего нарко-парня. мы в россии, ванечка, здесь так не принято. но если честно, мне так было похуй на всё это, когда я смотрел в его морские глаза, которые горели любовью к жизни.  он заметил, что я рассматриваю его тату, и улыбнулся: — нравятся? — я кивнул, сев за стол, чтобы быстро убрать мои ночные посиделки за учебниками. он, растянувшись на кровати, задумчиво протянул: — ванечка, можно тебя кое о чем попросить, пока мы не легли?  — да, конечно. — отвлекшись от разбора тетрадей, откликнулся я.  — нарисуй мне что-нибудь. без разницы, птицу или, блять, хуй знает, тёрку. — я крепко задумался, вертя карандаш в руках. я даже не спрашивал, для чего ему это, все равно ответит очередной загадкой.  годы в художке прошли недаром - я взял чистый лист, и рука сама стала выводить храброго рыцаря в доспехах и страшного дракона. я подумал, что мы - как дракон и рыцарь. ваня - дракон, который победит меня, заберёт в свое логово и будет там держать. а я буду и не против.  закончив, я протянул ему листок, и он восхищённо рассматривал его.  — спасибо, ванечка, очень красиво. а теперь - иди ко мне. — он похлопал по другой стороне кровати, и я про себя усмехнулся: я собираюсь спать в одной кровати с ваней евстигнеевым. слава на пару с кириллом убили бы меня.  ваня залипал в телефоне, листая чаты в телеге, пока я устраивался рядом. ощущая его тепло и дурманящий аромат вишни и чего-то терпкого, пряного, вроде корицы, я думал, что сойду с ума. настолько близко мы были впервые.  — ты не убьешь меня, если я случайно обниму тебя во сне? — вдруг спросил рудбой, когда я уже засыпал. — я пойму, если ты ответишь «да», просто- — я-я не против. — прошептал я в ответ, думая, что тебе, вань, можно всё. — ванечка?  — а? — сердито ответил я. мы уснём или нет сегодня?! — от тебя пахнет ванилью. — прошептал он.  «а от тебя пахнет вишней и юностью», — подумал я, не решившись сказать это вслух.  сквозь сон я почувствовал, как его тёплые руки обнимают меня и как тихо, убаюкивающе он сопит, словно ёжик. 

!¡

— ванечка, встаём. — ваня осторожно дотронулся до моего плеча, пытаясь поднять мою тушку с кровати. я перевернулся и, уткнувшись носом в его шею, пробурчал: — детка, ещё пять минут.  — детка?.. ох. — неслышно выдохнул он, тут же громко добавляя: — ванечка, уже шесть вечера!  — чего?! — эта информация привела меня в чувства, и я, слепо нашарив очки на тумбе, надел их и посмотрел на электронные часы на столе. и правда, шесть вечера. пиздец. я расстроенно пробурчал: — ну вот, приключение проебали. — если ты быстро оденешься и сделаешь мне кофе, то мы везде успеем. — усмехнулся ваня, надевая водолазку. я улыбнулся: — шантажист. — и выскользнул из комнаты на кухню, чтобы поставить чайник. гриша спокойно спал на диване, свернувшись калачиком; пока чайник кипел, я вернулся в комнату, чтобы переодеться: такому кавалеру как ваня, нужно соответствовать. я остановился на чёрной кожаной куртке, тонкой зелёной водолазке и чёрных джинсах.  — чудесно выглядишь. — произнёс ваня, который, оказывается, внимательно наблюдал за мной, стоя в дверях.  — есть кому соответствовать. — хмыкнул я, отпихивая его бедром - вот шкаф, не пройти не проехать. евстигнеев позади меня усмехнулся.  я поставил дымящуюся кружку с очень сладким и очень крепким кофе на стол, и ваня, тут же махом выпив больше половины (я ж говорю, дракон), довольно улыбнулся: — твой кофе самый вкусный в моей жизни. — льстец.  — вообще я правду говорю! — возмутился он, пока я надевал кроссовки в коридоре. я вскинул руки, словно сдаваясь: — как скажешь, дядь. — евстигнеев с безумной улыбкой нетерпеливо ждал меня у выхода; закрыв дверь, перед этим проверив в миллионный раз, выключил ли я свет, я убрал ключи в карман, а рудбой неожиданно схватил меня за руку и со смехом рванул вниз. сначала я сердился на него, потому что я пару раз чуть не влетел в стену, а потом засмеялся вместе с ним, потому что мы были юные, свободные и счастливые, бегущие на встречу безумным и не всегда законным приключениям в лучах закатного солнца.  мы прошли чуть дальше от подъезда, и я увидел потрёпанный мустанг: как оказалось, это машина вани. рудбой, достав ключи из кармана джинс, галантно открыл мне дверь, и сам юркнул на место водителя.  — итак, куда мы направляемся? — спросил я, пока мы выруливали из дворов. ваня, сделав радио чуть громче, по-лисьи улыбнулся: — танцевать.  — что?! — воскликнул я. все, что угодно, но не это. — нет, ваня, я не умею танцевать, я не собираюсь позориться сам, и тебя тем более- — ты несёшь какой-то бред, — констатировал он, — меня несёт на танцы. ванечка, танец - это то, что даёт нам возможность выразить себя. тем более, я никогда не был на школьных танцах или в этих, как их, вечеринках в лагере, поэтому самое время. — и с усмешкой добавил: — вдруг я завтра умру, так и не потанцевав свой первый медляк?  — уговорил. — притворно-недовольно пробубнил я, скрещивая руки на груди.  — отлично. — расплылся в улыбке ваня, выруливая на оживленное шоссе. я уставился в окно, глядя на проезжавшие мимо машины, проходящих людей, серо-чернильное небо. танцевать. боже. ужасно. я всегда была плох в танцах: на всех школьных танцах я стоял в стороне со славой и молчаливо осуждал всех, а те пару лет, которые я провёл в лагерях где-то в сочи, пытался социализироваться и приглашать девушек на танец, но мы тогда просто стояли, обнявшись и медленно покачиваясь в такт музыке! это даже танцем нельзя назвать. — на конце этого мира, — подпевал ваня песне из дряхлого радиоприёмника, — последнее, что я увижу - будешь ты. — что ж ты такие тоскливые песни вечно выбираешь, — произнёс я, покачав головой, — аж вешаться охота.  — ну извини. — он долго листал свой плейлист и наконец включил другую. заиграла «так сильно» лизера. он, украдкой подглядывая на меня, продолжил подпевать: — когда ты рядом, происходит волшебство, когда ты рядом, я могу забыть про всё. мы гнали по шоссе куда-то в центр, что ветер трепал его соломенные волосы, а я надеялся, что не влюблюсь в эту лукавую улыбку и детские, океанические голубые глаза, которые с восторгом глядели на всё.  я люблю тебя так сильно,  что даже если мир захочет,  чтобы я тебя разлюбил,  ему придётся убить меня

!¡

— вань, а может уйдём… — ныл я, пока мы стояли у входа в клуб «космос» - название, конечно, многообещающее. вокруг сновали сотни людей. шумный и никогда не спящий арбат, черт его возьми. — ванечка, нет! мы сегодня будем танцевать. ты будешь моим партнером на сегодняшней вечеринке в стиле девяностых. — серьезно произнёс он, и я окончательно сдался. спорить с ваней евстигнеевым - бесполезно, запомните это. он открыл дверь и, крепко взяв меня за руку, потащил в глубь клуба. вокруг было много людей, пахло сладко - видимо, от электронных сигарет, громко кричала музыка. я вслушался и узнал «музыка нас связала».  — давай, ванечка, — пытаясь перекричать музыку, произнёс рудбой. — как завещал нам сплин: «танцуй!» я покачивался в такт музыке, но ему, это, видимо, не понравилось: ваня, обхватив мою талию, закружил меня в диком танце. я не обращал внимания на других людей: для меня в ту секунду существовали только я и ваня. такой счастливый, смешной и очень красивый. я наверняка повторяюсь, но он был красивый весь: и внутри, и снаружи. он был взбалмошным, сумасшедшим, милым, добрым, живым и настоящим… он сочетал в себе те качества, которые, казалось, вообще не сочетаются. и это было самое притягательное.  хит времён молодости моей мамы сменился на «не отпускай» земфиры. не особо-то это и девяностые, но всем, кажется, было все равно. парочки плавно двигались под мелодию, и ваня, переместив руки на мои плечи, последовал их примеру. я растерянно смотрел на него в ответ, а он лишь улыбнулся и тихо сказал: — я рад, что мой первый в жизни медляк - с тобой.  я ничего не ответил, лишь покраснел в неровном, туманном освещении клуба.  после ещё песен пяти и таких же неловких танцев вдвоём, ваня взял меня за руку, и мы вышли из душного, пропахшего клубникой и бананом (у них у всех одна жижа для вейпов, а?) клуба. мы несколько минут стояли у входа,  ваня задумчиво смотрел в темно-синее небо, покрытое бледно-серыми облаками. звёзд не было видно; улица была полупустой, хотя обычно, в десять вечера, на арбате многолюдно.  — поехали? — спросил он у меня, когда я, прислонившись к холодной кирпичной стене (наверняка какого-то крутого исторического особняка), курил.  — угу. — потушив сигарету, я покорно последовал за ним.  пока мы ехали, в машине играла «не отпускай» земфиры, и я думал, что теперь эта песня будет для меня (для нас?) не просто набором строк.  он довез меня до дома, и я, когда я выполз из машины, ваня тоже вышел и, положив голову на открытую дверь, смотрел на меня.  — не так уж ты и плох в танцах, ванечка. — сказал ваня, улыбаясь.  — даже не буду спорить, — усмехнулся я.  — ты опять- — что? — нахмурился я.  — я… — он рвано закашлялся, а я, оцепенев от страха, просто смотрел на него, как его рука слабо сжимает дверную ручку и как он еле держится на ногах. когда я подошёл к нему ближе, я увидел кровь, алеющую на сером асфальте, и отшатнулся.  — все хорошо, ванечка. — хрипло произнёс рудбой, тряхнув головой и вытерев рот рукавом.  и впервые я увидел то, что было в реальности. что было на самом деле, а не красивую картинку, которую я нарисовал в своей голове. ваня был пугающе бледен и тощ. под океаническими, этими восхитительными глазами, как две впадины, темнели синяки; кожа была настолько тонкая и словно прозрачная, что я видел тонкие дорожки вен. сухие губы были искусаны до крови, а татуированные руки дрожали. он выглядел таким уставшим и вымотанным, что, казалось, вот-вот упадёт ниц. — не бойся, светло, — произнёс ваня, заметив мой взгляд, — не сдохну от мефа около твоего дома. это было бы некрасиво с моей стороны. я покачал головой, чувствуя, как мое сердце обливается кровью из-за его слов. мне стало так стыдно за свои глупые, идиотские мысли, и я закрыл глаза, глубоко вздохнув и выдохнув, а когда открыл, увидев ваню, придерживавшегося за открытую дверь машины.  — когда я умру, — спокойно произнёс он, — приходи на мои похороны. там будет играть земфира, будет много кофе и тирамису.  — ванюш, ну не говори так… — я хотел подойти к нему, буквально шаг был между нами, прижать его к себе и сказать, как он дорог мне. но рудбой, посмотрев на чернильное небо, произнёс, словно подводя итог этого вечера: — уже поздно. увидимся завтра. я приду за тобой.  евстигнеев сел в машину, завёл мотор и растворился в темноте почти ночи, как обычно не попрощавшись. он оставил меня разбитым и потерянным. и я впервые почувствовал, как мое сердце неприятно колет.  ведь ваня, чудесный ваня евстигнеев, который был таким крышесносным, был лишь обычным торчком. с которым я так жду новой встречи каждый ебанный раз.  поднявшись домой, я обнаружил, что мама ещё не пришла, а ваня оставил своё худи на стуле. я надел его на себя, ощущая сладковато-терпкий аромат пряной вишни, покормил недовольного гришу и рухнул на кровать прямо в нем, с теплотой вспоминая, как он обнимал меня во сне.  я и не заметил, как уснул.