мемы

я ещё не разучился радоваться,

рисую осколками кирпичей

в резиновых сапогах не страшно мерить весной ногами ручей - дайте танк (!), "маленький"

!¡

— да в рот я ебал вашу эту общагу! — кипел кирилл, пока мы спускались по лестнице домой. я непрерывно зевал - после того, как я рухнул спать в худаке рудбоя (по которому я очень-очень-очень-очень скучал), мои биологические часы решили, что в три часа ночи проснуться - это вот такая тема, ну и заснуть потом у меня не получилось. по итогу, я убрался во всей квартире, приготовил для вани тирамису и прорешал пару вариантов по обществознанию. мама, вернувшаяся в шесть утра, чтобы «просто закинуть вещи, я к бабушке в деревню еду, заколебало меня всё», похвалила меня, что я наконец-то начал вставать рано. про то, что технически, я и не особо ложился, упоминать не стал. на первые два урока, физру и физику, я очевидно не пошёл. — я просто использовал определение из учебника боголюбова, а не баранова! они оба входят в перечень учебников, рекомендованных для подготовки к егэ! — возмущался кир, активно размахивая руками. — так эта старая кляча мне сняла два балла! два! — это ещё что, — махнул рукой славка, — я недавно писал пробник по литературе, так из-за того, что я якобы не раскрыл какой-то там аспект, я вместо заслуженных девяносто семи баллов получил целых девяносто. — да хуйня эта система егэ! — сердито пробубнил незборецкий, застёгивая плащ - сегодня было прохладно и дождливо - с самого утра капал моросящий дождик. я повязал шарф и запахнул пальто, и мы направились к выходу. — хуйня, да. — согласился славка, поправляя ворот кожаной куртки, — мне вообще самым первым идти на экзамен. страшно, блять. — ты главное в бланке от волнения не напиши «мирон, трахни меня», вряд ли за правильный ответ сочтут. хотя кто знает, кто знает. — посоветовал я карелину, тут же огребая от него в бок. я скривился - блин, больно. кир вмешался в это членовредительство: — хватит ваньку калечить, лучше скажи, о чем вы так мило беседовали. — вот-вот, — поддакнул я, потирая ушибленное место. — ох, ну, в общем, — туманно, торопливо, сбиваясь, начал рассказывать слава, — он похвалил мой последний пробник, сказал, что если бы не глупая ошибка в тесте, у меня была бы сотка. а ещё, — слава покраснел еще сильнее, — он пригласил меня прогуляться на следующих выходных, если у меня будет время. — ты же согласился? — уточнил я. карелин возмущённо кивнул: — конечно! я не дурак от такого предложения отказываться! — нихуя себе развитие событий, — присвистнул кирилл, тут же уточняя: — я буду свидетелем на свадьбе? — да пошёл ты. — значит буду. — слав, ты главное на первом свидании девственность не отдавай, — промолвил я, — а то как-то не очень будет. — да идите вы все на хуй, ради всего святого! — взвыл алый славка, закрывая лицо руками. мы с кириллом, как хорошие друзья, заржали. — пока, ребят. — пока, ванечка, — сказал кир, продолжая в красках рассказывать, какая свадьба будет у славы и мирона, а карелин просто выл от этой ситуации. сам виноват - первое правило отношений: никогда не рассказывай о них своим лучшим друзьям, чтобы они не начали по-дружески подкалывать тебя на эту тему. я быстрым шагом направился домой, надеясь, что ваня скоро придёт и что он сжалится надо мной и не потащит в такую погоду никуда. и правда: у подъезда, весь промокший, как бездомный котёнок, в тонкой ветровке, от холода трясся евстигнеев. с чокнутой улыбкой на лице. впрочем, как обычно. — ваня! — воскликнул я, рывком открывая дверь и толкая его туда. заболеет же, идиот! — сколько ты тут меня ждёшь? — минут двадцать, наверное. — ответил он, тряхнув мокрыми волосами. я стащил с себя пальто и накинул на его подрагивающие плечи. он смущённо прошептал «спасибо», а я недоуменно спросил: — за что, ванюш? — ну, как - отдал своё пальто, позволил мне согреться. — боже, это само разумеющееся! идём домой быстрее, я тебя чаем напою и тирамису накормлю. — скороговоркой произнёс я, взлетая вверх по ступенькам и заранее доставая ключи из кармана. — ты сделал… ради меня? — спросил рудбой, порозовев. он был тронут - стоял передо мной смущённый и очень красивый, и мое сердце горело от любви к нему. я полюбил его в тот момент, когда он обнимал меня во сне, ещё сильнее я влюбился в него, когда он прижимал меня на танцах, в колонках играла земфира и дурманяще пахло клубникой. любовь сдавливала мою грудную клетку, перекрывала кислород, заставляла мысли путаться. я слишком влюблён. — ну я же обещал, ванюш. — я открыл дверь, привычно толкнув её, и пропустил ваню вперёд. — и какое приключение будет номер четыре? я на улицу, сразу скажу, не пойду. — ну и не надо! — с сумасшедшей улыбкой произнёс ваня, — сегодня мы будем разукрашивать раскраски! — нам что, пять лет? — фыркнул я, вешая пальто на крючок и натыкаясь на сердитый взгляд гриши и вани. я же говорю, в этом доме все идут против меня. — ладно. — вот это меня и бесит в тебе! —воскликнул евстигнеев, активно размахивая руками. — что с твоим внутренним ребёнком? представь, что солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире! вот чего ты раньше боялся в детстве, а чего сейчас не боишься? — я с улыбкой ответил: — темноты. — и вспомнил, что у меня был милый ночник в виде динозаврика, а мама всегда пела мне колыбельные и читала сказки до тех пор, пока я не усну. — во-о-т! — протянул он, улыбаясь, — ты снова боишься темноты, а деревья такие большие-большие, незнакомы плохие слова. поиграем в прятки? — и, не дожидаясь моего ответа, убежал в мою комнату. я последовал за ним, тихо смеясь. ваня «спрятался» в моем шкафу - не заметить его торчащую лапу было сложно. только я хотел открыть дверцы и сказать, что партизан из ваньки вышел бы так себе, как он выпрыгнул из шкафа, подхватил меня и кинул на кровать, щекоча. я, смеясь, умолял его остановиться, но евстигнеев был непреклонен. когда я, раскрасневшийся, задыхающийся, на последнем вздохе протянул «хва-а-а-тит», он остановился и улыбнулся: — разбудил внутреннего ребёнка? — я кивнул, и он, спрыгнув с кровати и выходя из комнаты, произнёс: — отлично! идём раскрашивать раскраски и пить кофе. отдышавшись и заодно переодевшись, я последовал за ним; рудбой как раз ставил чайник для кофе, а я взял две ложки для нас и достал стеклянную форму с тирамису из холодильника. выхватив ложку из моих рук, ваня бесстыдно попробовал первее меня. а вдруг невкусно получилось? кондитер должен знать первый. но мои опасения не оправдались - евстигнеев, блаженно прикрыв глаза, произнёс: — и кофе, и тирамису ты делаешь просто божественно. замуж заберу тебя, ванечка. — я лишь усмехнулся в ответ, про себя думая, что я и не против. — я польщен. — чайник тихим щелчком оповестил, что он закипел. я вернулся на кухню, дабы сделать нам кофе, а ваня с важным видом рассказывал, какие раскраски он нам приобрёл: — у тебя с «русалочкой», а у меня с «красавицей и чудовищем». ещё был выбор с «храброй сердцем» и «моаной», но я решил следовать классике. поставив дымящиеся кружки на стол, я сел рядом с ним. ваня, махом выпив половину, с энтузиазмом раскрашивал платье белль. я же, раскрашивая себастьяна, украдкой поглядывал на него: какой же ваня красивый, когда смешно прикусывает язык, пытаясь не выйти за контур, мило щурится и вокруг его океанических глаз собираются милые морщинки, напоминающие гусиные лапки. за окном разразилась непогода: ветер нещадно клонил деревья к земле, дождь лил стеной и гремел гром. от каждого раската я вздрагивал - с детства боюсь грома, так и не поборол этот страх. ваня, заметив мою дрожь, погладил меня по плечу и прошептал успокаивающее: — кис, я рядом. — я рассеянно кивнул и сосредоточился на картинке: ариэль, в нежно-розовом платье, стоит на палубе корабля. но каждый раскат грома был сильнее и громче, и мои руки непроизвольно начали дрожать. рудбой аккуратно выбрался из-за стола, закрыл все окна, чтобы я ничего не слышал, и, вернувшись, прошептал: — ну что ты, кис… все хорошо. — и невесомо прикоснулся губами к моему виску. я изумлённо посмотрел на него, а евстигнеев, порозовев, ничего произнёс. мы неловко продолжали сидеть рядом и рисовать, иногда сталкиваясь локтями и извиняясь, даже не глядя друг на друга. я задумчиво раскрашивал эрика и вдруг, неожиданно даже для себя, произнёс: — вань, не хочешь остаться на ночь? — он хитро сощурился и ответил: — хочу. — он взглянул на экран телефона: семь вечера. дождь за окном давно закончился, лишь с крыш иногда капали крупные капли. — пойдём гулять, кис? — пойдём. — он сложил раскраски и свой огромный пенал в рюкзак и закинул его в мою комнату. я переодевался, а он с мечтательным видом валялся на моей кровати и смотрел в потолок.

!¡

сначала мы обошли добрую половину района: я рассказывал о своих злоключениях со славкой, потом ваня рассказывал свои истории из детства. когда мой шагомер удивился, что я прошёл целых десять тысяч шагов вместо привычных десяти, я осознал, что ощутимо устал и, состроив жалобные глазки, попросил посидеть где-то. ваня вздохнул, и мы пошли по направлению к моему дому. мы сидели на детской площадке: маленькая кучка детей играла в догонялки, смеясь и крича, а их мамы задумчиво наблюдали за ними, изредка отвлекаясь на телефоны и переговариваясь друг с другом. ваня болтал ногами и что-то насвистывал, а я смотрел на него и думал, что сейчас он выглядит куда лучше, чем в наши предыдущие встречи. на некогда бледных щеках играет милый румянец, руки не дрожат, океанические глаза лучатся счастьем, даже синяки под глазами стали меньше и бледнее. перестал кирять, наконец? — кис, уже стемнело, а ещё я хочу есть. — серьезно произнёс евстигнеев, вставая со скамейки, вырывая меня из моих мыслей. я усмехнулся: — два абсолютно не связанных факта. — он забавно нахмурился и парировал: — это я тебе мягко намекаю, что хочу к тебе домой, смотреть как ты готовишь и дальше раскрашивать раскраски. — ладно, идём, дядь. — развел руками я. он хитро посмотрел на меня и, резко дотронувшись до моего плеча, воскликнул: — ты водишь! — и, смеясь, побежал в сторону подъезда. я покачал головой, но тоже побежал за ним. ваня стоял за углом, спрятавшись за кустом жасмина, но торчащий рукав ветровки выдал его. я тихо подкрался и, схватив за рукав, воскликнул: — а теперь ты! — ваня, вздрогнув, посмотрел на меня, и я понял, что прижал его к кирпичной стене; моя рука крепко обхватывает его сильную руку, я глупо уставился в его волшебные глаза, напоминавшие мне атлантический океан, который я видел воочию, когда мы с мамой отдыхали в исландии. я тонул, тонул, тонул в его глазах. — п-прости. — да ничего. — сверкнув глазами, он наклонился и прикоснулся губами к моему лбу. ничего более, просто невинное касание, но внутри меня горело все. бабочки в животе задыхались от дыма, бились, неприятно колясь своими крыльями, в поисках помощи, но спасения не было. был лишь ваня евстигнеев, сладко улыбающийся и сводящий меня с ума. был ваня евстигнеев, с румяными щеками, лучистыми, спокойными голубыми глазами и алыми вишнёвыми губами, до которых я так хотел прикоснуться. он потянул меня за рукав, и мы молча зашли в подъезд. так же в тишине мы поднялись на мой этаж. гриша, как обычно, встретил меня сердитым взглядом, а на ваню посмотрел так, словно он иисус во плоти; я ушёл в комнату переодеваться, пока ваня мыл руки и умывался. — так, и чем ты меня удивишь на ужин, ванечка? — залезая на диван с гришей на руках, спросил ваня. я, рассеянным взглядом глядя в забитый холодильник, произнёс: — вероятно, макаронами по-флотски. мама их целую кастрюлю наварила. — ну так не интересно, — капризно проговорил ваня, — я хотел полюбоваться как ты орудуешь на кухне, бубня что-то под нос, и готовишь очередной шедевр вроде тирамису. — м-м, хочешь, сделаю брауни? — предложил я, не дожидаясь его ответа и начиная рыскать по ящикам. муторно, конечно, но ради рудбоя я могу многое. — спрашиваешь? — фыркнул ваня, пока гриша сопел на его коленях. пока масло и шоколад топились на водяной бане, я сосредоточенно взбивал яйца с сахаром. когда они побелели и вспенились, я добавил расплавленную смесь шоколада и масла и аккуратно это перемешал. гриша спрыгнул с колен вани и ушёл в мою комнату; евстигнеев, отряхнувшись от шерсти, проскользнул на кухню и, пока я искал сито для муки, попробовал почти тесто. наглец. — евстигнеев! — я ничего не ел. — сказал мне человек, в чьих руках была ложка с остатками шоколада. ну-ну. — господи. — вздохнул я, просеивая муку и разрыхлитель в шоколадную смесь. духовка медленно разогревалась до нужных мне ста восьмидесяти градусов, ваня сидел за кухонным столом и рисовал люмьера и белль, а я просто любовался им, таким красивым, не похожим на живого мертвеца. — через двадцать минут будет готово. — торжественно объявил я, захлопывая дверцу духовки и выпрямляясь. две тарелки с макарошками ждали своего отправления в микроволновку. черт, совсем забыл про них. — чудесно, ванечка. — я поставил тарелки с макаронами в микроволновку (ведь сначала второе, а потом десерт) и, не успев толком закрыть дверцу, оказался на коленях вани. он уткнулся носом в мое плечо и обнял меня поперёк живота, поглаживая бока. я перестал дышать. нахуй кислород, нахуй все, когда он касается своими губами моего обнаженного плеча. — извини, не смог сдержаться, больно ты красивый, ванечка. — я-вань… — ты мой самый любимый май. — шепнул он мне, обжигая своим дыханием шею. на кухне пахло шоколадом, тёплым майским ветром и вишней. на кухне пахло ваней.

¡!

после нашего обедоужина, мы ещё немного порисовали, пока я мыл посуду, а рудбой вытирал её, ещё пару раз поцеловались, и пошли спать. гриша сделал вид, что нас тут нет и свернулся крендельком на изголовье дивана. что за наглый кот у меня, боже. ваня, в моей старой футболке с какой-то рок-группой, запутавшись в одеяле, с кем-то яростно чатился. я, устроившись рядом с ним, тут же оказался в объятиях вани; он убрал телефон на тумбочку, прижался ко мне ближе и положил голову на мое плечо. я ощущал его тепло, чувствовал его каждым сантиметров своего тела, мое сердце билось как бешеное, глухо билось об рёбра, дыхание сперло от того, насколько (пускай и опять) мы так близко. чертов рудбой. очень умопомрачительный, очень восхитительный, очень рядом, он был очень «очень» для того, чтобы я мог не сходить с ума. — ванюш? — ась, кис? — он ласково провёл пальцем по моей скуле, и я схватил его руку и прижал к своей щеке. — может, ты не будешь уезжать? — умоляюще произнёс я. он посмотрел на меня своими горящими глазами в темноте и улыбнулся: — посмотрим, кис. сладких снов. — он поцеловал меня в лоб и закрыл глаза, как бы намекая, что разговор окончен. — я люблю тебя. — произнёс я, сжимая его плечо. ваня распахнул глаза и улыбнулся: — я тоже тебя люблю, ванечка. — и в подтверждение своих слов, нежно коснулся моих губ. я настойчиво целовал его в ответ, а он лишь улыбался в поцелуй, и в ту секунду я понял, что такое счастье. я уснул в его руках, тёплых и безопасных. но проснулся я в холодной постели, ощущая на себе, на подушке, везде его запах. я зарылся носом в подушку и застонал. он никогда не прощался нормально, но я не мог винить его за это. он просто не любил говорить «прощай».

любимым быть большая честь. найтивыход, «а любит она совсем другого».