мемы

— ванечка-а! — орал кто-то внизу. хотя, в принципе, я уже на подсознательном уровне знал, кто этот «кто-то». спасибо, что мама на работе - иначе бы ваня получил от неё по шее, несмотря на всё его очарование. мутным взглядом взглянув на часы, я вздохнул. четыре утра. ещё темно. лёг я два часа назад, потому что боролся с ебучим пробником по обществознанию, да и вообще, рациональней было бы сказать «вань, иди нахуй ко мне, давай поспим ещё». но это же рудбой, он меня даже слушать не станет, это рудбой, которому сказать «нет» нереально. я выполз из очень тёплой кровати и выглянул в открытое окно. ну конечно, ваня евстигнеев собственной персоной. — хуле ты орешь, ты время видел?! — шикнул я на него. он безразлично посмотрел на часы и кротко ответил: — время для нашего шестого приключения?.. простонав емкое «да блять», я закрыл окно, умылся, надел линзы вместо очков и пошёл одеваться. я долго пялился на шкаф с одеждой и не придумал ничего лучше, чем надеть узкие джинсы, безразмерную футболку и сверху ванин худак, который я ему не отдам. на улице уже жарко, но по погоде я никогда не умел одеваться. да и вообще, вдруг я потом замёрзну?! покормив гришу и захлопнув дверь, я быстро, перепрыгивая через ступеньку, порою две, спустился вниз; ваня сидел на скамейке, поджав ноги, и гладил кошку, которая уютно пристроилась рядом с ним. — ванечка! — он ещё раз почесал за ушком у рыжей красавицы и кинулся обнимать меня. я обнял его и, приподнявшись на носочках, чмокнул его в висок. он галантно протянул мне руку и спросил: — давай сбежим от всего мира? — давай. — просто согласился я, зная, что отказать я не смогу. он засиял своей прекрасной улыбкой, и мое сердце дрогнуло в который раз, потому что эта улыбка заставляла меня хотеть делать глупости, убегать от всего мира, любить жизнь. мы сели в припаркованный рядом с подъездом ванин мустанг и рванули по пустым, ещё освещённых фонарями улицам. рука вани лежала на моем колене, а я неосознанно улыбался, глядя в окно на стремительно меняющийся пейзаж: сначала панельки, потом элитные высотки, потом магазины, и оп, городские улицы меняются на лесные просторы. — чем дальше город, тем лучше пейзаж, — подпевал ваня. «шанс», дайте танк. хорошая песня, прямо про нас. — и небо не в дымке, а в сахарной вате. — сегодня с утра у себя на кровати, — подхватил я, барабаня пальцами по колену. — я сделал из мягких игрушек муляж, накрыл его пледом, как будто я сплю и вылез в окно по канату из тюлей. — как ловко мы всех обманули! — улыбнувшись, произнёс ваня, сощурившись от яркого солнца. — как ласково ты прижимаешь ладони к рулю, — прошептал я, уже не вслушиваясь в строки песни и наклоняясь к нему за поцелуем. ваня, свернув куда-то в сторону входа в лес, заглушил мотор и охотно ответил на поцелуй, нагло исследуя мой рот и больно кусая нижнюю губу. противный какой. — идём, ванечка. — он взял знакомый мне рюкзак и заблокировал двери машины, убрав ключи в карман. — я тебе покажу кое-что красивое. не такое красивое, как ты, конечно, но тоже впечатляющее. — добавил он. я стукнул его по плечу, жутко покраснев. какой же придурок. но любимый придурок. — смотри, какой рассвет. — ваня махнул рукой куда-то в сторону горизонта, и я замер: такого красивого рассвета я давно не встречал. темно-чернильное небо играло со всеми красками розового и ало-оранжевого, а редкие облака смешно кудрявились. — красиво. — я повернулся на рудбоя, который курил мой вейп, украденный из кармана худи. он улыбался лишь уголками губ, стоя в лучах солнца, пряча лицо в полупрозрачной дымке от сигареты и довольно жмурясь, словно кот. пока он нежился в тепле, я аккуратно поцеловал его в глаза, в нос, в губы, я зацеловывал его красивое задумчивое лицо, словно пытаясь нацеловать его перед тем, как он уедет. мы шли минут двадцать; ваня придерживал меня за талию и шёл позади меня, потому что «я этот лес как свои пять пальцев знаю, буду твоим проводником», но что-то мне подсказывало (особенно когда его руки каким-то хуем сползали на мою задницу) он просто хотел полапать меня. да я и не против, ну вы в курсе. птицы негромко щебетали о своих очень важных птичьих делах; через ажурные листья кленов, берёз и даже каких-то неизвестных мне деревьев проникало жаркое майское солнце. по стволу пожухшей лиственницы юрко взбежала белка. мы вышли к соломенного цвета песку и речке, пахло водой, этот запах ни с чем не спутаешь, солнцем и чём-то ещё, терпким, хвойным. — мы пришли. — я восхищённо взглянул на окружавший нас пейзаж: речка бурно гнала свои тёмные воды куда-то вперёд, было пусто и спокойно, лишь чайки иногда кричали, кружась над водой в поисках жертвы. — теперь этот пляж наш. здесь никогда не бывает людей, потому что есть застроенная, обустроенная противоположная сторона. идём купаться. он расстелил большой тигровый плед, уложил рядом два аккуратно сложённых полотенца и бутылку «байкала». я стянул с себя одежду, кроме боксёров, и, когда аккуратно укладывал её, столкнулся с взглядом вани, который внимательно оглядывал мое тело. во его глазах смешалось восхищение, желание и любовь. самое прекрасное сочетание, не находите? — какой же ты охуенно красивый, ванечка. пиздец просто. — он неловко провёл рукой по моим плечам и, скользнув вниз, дотронулся до моих рёбер. я судорожно, рвано вздохнул и подался вперёд. он сразу же убрал руку и, когда я разочарованно вздохнул, прошептал любящее, ласковое: — не сейчас. идём пока купаться. — идём. — пока рудбой складывал свою одежду, я любовался ваней, его рисунками на теле, его охренительно красивыми руками, всем. я просто поражался, как человек может быть настолько красивый. и внешне, и внутренне. я зашёл в воду первый: первые пару минут хотелось нахуй выйти, потому что вода была не такая тёплая, как, например, в июне или июле, но потом я привык и начал резвиться в воде, как любил в детстве: нырять и брызгаться на ещё не зашедшего в водоём ваню, который мило хмурился на мои брызги. я нырнул ещё раз и выплыл прямо перед ваней; он положил руки на мои плечи и ласково убрал мокрую прядь волос с моих глаз. евстигнеев прошептал что-то вроде «антично прекрасен» и поцеловал меня. я безвольно таял в его руках, потому что это был ебучий ваня евстигнеев, из-за которого внутри меня взрывались фейерверки и порхали уже не бабочки, а прыгали ебучие тиранозавры. я сходил с ума, чувствуя, как его губы целуют мои, как он сплетает наши языки, как его тёплые руки обхватывают мое лицо. отстранившись, он, не убирая рук, произнёс: — держу целый мир в своих руках. — какой же ты невыносимый романтик, дядь. — порозовел я. он звонко чмокнул меня в нос и за руку потащил к берегу, потому что «нос холодный, замёрз, дурачьё». как мама, ей богу. на берегу он закутал меня в полотенце и впихнул в руку стаканчик с «байкалом». я сделал глоток и поморщился от того, как неожиданно обожгло горло: байкал был разбавлен… коньяком. — ты разбавил байкал коньяком? ваня, ты ебанутый. — но кого это ебет? — с широкой улыбкой процитировал классика он. я, видимо, под действием алкоголя, что резко ударил в голову, отчеканил звучавшее поразительно трезво: — меня. ты. мог бы. — ванечка, ну что ты творишь… — закрыв покрасневшее лицо руками, простонал евстигнеев. я подвинулся к нему ещё ближе, так, чтобы наши коленки соприкасались и вкрадчиво прошептал: — ну хоть поцелуй меня для приличия. — да ебаный ты блять, ваня чертов светло, что ж ты со мной творишь?! — он навис надо мной, прижимая мои запястья, и жадно поцеловал, он покрывал поцелуями всё мое лицо, приговаривая, какой я «сводящий с ума, ванечка, ну просто пиздец!» — вань, трахни уже меня! — сбивчиво шептал я, когда его губы пересчитывали мои рёбра, а рука ползла по всему телу, небрежно лаская. он беспомощно взглянул на рюкзак, потом на меня и сказал: — нет, ванечка, я с собой ничего не брал, я не думал-может, м-м-м, поехали к тебе? — поехали. вань, я, — поцелуй, — так, сука, хочу тебя, — ещё один смазанный, в шею, — что у меня коленки трясутся. — тогда идём. — с шальной улыбкой ответил он, оперативно собираясь. через десять минут мы уже ехали обратно; рука вани ползала от моего бедра до колена, мягко поглаживая и переодически сжимая. я, закрыв глаза, пытался не взвыть от того, как мне хотелось близости. чтобы он стал моим. и ничьим более.

!¡

— здравствуйте, тетя марина. — поздоровался ваня, проходя в гостиную. я, снимая кроссовки, вытаращил глаза. мама уже дома? ну ек макарек… — привет, ванюш. привет, солнышко. завтракать будете? — мама, выглядящая чересчур бодро для человека, который отпахал ночную смену в больнице, стояла на кухне и возилась с готовкой. я произнёс «да» и ушёл ванную. в голове вспыли слова моей любимой бабушки, которые она произносила, когда что-то шло не так, как она хотела: «обломись, бабка, мы на корабле». не видать мне, похоже, сегодня потрахушек, ну пиздец. — ванечка, — ваня, зашедший следом, закрыл дверь на защёлку и сел рядом со мной на бортик ванной. — ну, сегодня не судьба. — вань, у меня колени сводит от того, как я хочу попрыгать на твоём охуительно огромном члене, какая нахуй не судьба?! — прошипел я, про себя с удовольствием отмечая, как ваня краснеет. — ладно, что-то да придумаем. хотя, блять, что в такой ситуации можно придумать. выходя из ванны, я замечаю сумку с вещами, стоящую в коридоре. пожалуйста, пусть мама опять решила поехать к бабушке. ну пожалуйста. — ванюш, ты чай или кофе будешь? — кофе, теть марин. — хорошо, солнышко, — напевая под нос «полковнику никто не пишет», мама варила кофе в старой медной турке, я горящими глазами смотрел то на ваню, который залипал в телефоне, то на мамину спину. ожидание убивало. — ванечка, ты тоже кофе будешь? — не, чай. — она открыла шкафчик, где у нас хранились все миллионы видов чаёв и вопросительно посмотрела на меня. — с малиной. я боковым зрением увидел, как рудбой улыбается. на втором месте после кофе он обожал чай с малиной. — вань, — мам, я, конечно, люблю тебя, но скажи, что ты уезжаешь, ради христа, — я к тете ире щас поеду, отосплюсь и хинкалей поем, сто лет их не ела, — хотелось заорать от счастья и расцеловать тетю иру, — так, помоешь посуду и гришу покорми. завтра вечером приеду. в среду с тобой в театр пойдём, я билеты нам на «анну каренину» взяла. хорошо? — да, мамуль. — она поставила наши кружки, потрепала ваню и меня по волосам и сказала, что сейчас положит нам омлет, а через пять минут будут готовы ватрушки. как она это делает? у всех мам есть суперспособность, или эта моя такая особенная? мне кажется, если бы я отработал почти четырнадцать часов в больнице, я вырубился прямо на пороге дома, забив хуй на всё. — все, мальчики, я полетела, ванечка, про посуду не забудь, вань, напомни ему, если что, — мама застегнула лёгкий кожаный плащ и, закинув сумку на плечо, произнесла ласковое: — все, мальчики, не шалите, до завтра. — пока, мам. — до свидания, теть марина. хлопок двери, и я почувствовал, что мои колени и вправду дрожат. — я в аптеку. — через несколько минут, когда мы оба были уверены, что мама уехала, подорвавшись со своего места и быстро надевая кроссовки, сообщил ваня. — чтобы через десять минут ты был в моей кровати, евстигнеев. — как скажешь, малыш. — ваня тихо закрыл дверь, а я энергично принялся мыть посуду. обломится, значит.

!¡

ваня пришел ровно через семь минут, и да, я засекал, весь мокрый, запыхавшийся, но довольный, словно кот, наевшийся сметаны. ваня, вывалив содержимое пакета на стол, скрылся в ванной; я же пару секунд посмотрел на пачку презервативов, смазку и, внимание, штук шесть гематогена с ёжиком, помотал головой и быстро прибрался на кухне, убрав лишнюю посуду, и у себя, сложив вещи со стула в шкаф. я уже лежал на кровати; было немного боязно, но, чувствуя мягкое одеяло под собой и понимая, что ебать меня будет ваня, который в жизни не сделает мне больно, я успокоился. но коленки все равно дрожали, но скорее от возбуждения. — ванечка-а-а, — довольно ухмыляясь, ваня зашёл в комнату, вытирая шею и слегка проходя по волосам, с которых лила вода. я лукаво посмотрел на него сквозь оправу очков: как-то ваня сказал, что я в очках «самый охуительно горячий парень». собственно, нужно сказать, что и ваня был не хуже: с этими татуировками, пахнущий кофе и ванильным гелем для душа, с мокрыми волосами, с которых текла вода прямо на его красивое тело, от него так и сходила волна такого дерзкого альфы, ручного монстра, я сходил по нему с ума, я хотел его, хотел, чтобы он оставил на каждом сантиметре моего тела отметину, чтобы его спина была в царапинах от моих ногтей, хотелось, чтобы он втрахал меня в матрас и заставлял меня кричать от удовольствия. я так хочу этого парня, который сейчас никуда не спешит, а медленно кладет малиновую (о боже малиновую…) смазку на тумбочку, я хочу, чтобы я умолял его дать мне кончить, хочется держать его в узде, такого уверенного в себе грубого парня и обхаживать его всю ночь напролёт. чтобы все было грязно, мокро, чтобы тишину воскресного дня нарушали наши хрипы, и чтобы он отымел меня до звёзд перед глазами - да, это точно то, чего я хочу. наверное, я совсем упал в ваших глазах, но что ж поделать, во всем можете винить ивана евстигнеева, во всем этом моем хорни настроении виноват он. — ты в очках, — я же говорил, — ванечка, ты хочешь, чтобы я позорно кончил от одного твоего вида? — много болтаешь, евстигнеев, иди сюда, наконец, — томно вздохнув, протянул я. ваня, отбросив полотенце на стул, навис надо мной. я впиваюсь в его обветренные губы, немного грубо, может, но меня ведёт от такой близости с ним, и мокро проталкиваю свой язык между зубами вани. он прижимает меня к себе, одной рукой медленно поглаживая мою спину, а другой бесстыдно лапая и сминая мои ягодицы, и блять, я жду не дождусь, когда он наконец их раздвинет. мне вроде давно не четырнадцать, когда слепое желание переспать с кем-то владеет крепко твоим разумом, но с ваней я чувствую ту же глупую пубертатную страсть и похоть. — ванечка, ты-ты уверен? — осторожно спрашивает ваня. я закатываю глаза (в который раз за сегодня? кто-то считает?) и, перехватив его руку, кладу её на свой горящий огнём член. он не сильно его сдавливает, и я тут же реагирую: тихо всхлипываю и мгновенно толкаюсь в чужую ладонь, которую ваня и не собирается убирать. — евстигнеев, я буквально взял твой огромный член в свой рот, и ещё не раз возьму, как ты думаешь, ар-р, — уже все боксёры мокрые, ей богу, а он все осторожничает, — поэтому выеби меня уже, неважно, что у нас с тобой впереди день и ночь. а, и если ты завтра с утра не будешь спать рядом со мной, я тебя кастрирую, понял? впервые в глазах вани я увидел страх. впрочем, пусть знает, что может с ним произойти. он стягивает с меня уже нахуй не нужные боксёры; я недолго думаю «че как будем меня ебать» и восседаю на ване сверху. он смеётся (господи, у меня фетиш на его смех) и хрипло произносит: — будешь моим жокеем? — да, лошадка, вперёд, — язвлю я, осторожно упираясь коленями с обеих сторон от расписанной грудной клетки. мой член в опасной близости к лицу вани, но тот лишь лукаво смотрит на всё это, как я выжидающе прогибаюсь и раздвигаю ягодицы. опять всё приходится делать мне. сколько можно. рудбою, видимо, надоело просто смотреть и он, словно на пробу, прихватил губами мошонку, при этом растягивая меня, отчего я гортанно простонал и тут же стукнул его по груди: — ты хочешь захлебнуться в моей сперме что ли? чего творишь? — да я и не против, ванечка. — дурак, — краснею, как безбашенная девственница (а, стойте-) хотя, блять, я через пару секунд буду как заправская шлюха скакать на его члене. прикольно. мне ебейше нравится поза наездницы. просто охуительно. во-первых, ваня может разглядеть меня во всей красе, а во-вторых, я и сам могу с удовольствием наблюдать за его лицом, пока я медленно, прерывисто и тихо дыша, сажусь на его член. я зажмуриваюсь, впуская ваню понемногу, и на миг задерживаю дыхание. ваня не молчит, а громко стонет, трогая меня везде и осторожно подаваясь вперёд. совесть у меня нахуй отсутствует, но опыта нет никакого: ваня мой первый и единственный партнёр, но благодаря отсутствию комплексов, я не чувствую себя зажато: двигаюсь на своём рыцаре круговыми, а главное быстрыми, движениями. меня пробирает от каждого толчка до кончиков пальцев, это настолько охуенно, что под конец хочется захлёбываться в собственным стонах, несмотря на то, что я устал; не держусь, прыгая на его охуенном, огромном члене, и ради интереса беру его руку и толкаю два пальца с буквами «p» и «l», зажимая меж губ и глядя прямо в его глаза. голубые глаза напротив стали темно-синими, евстигнеев пиздец громкий - блять, у меня кинк на его стоны, докатились, а ещё очень чувствительный - в этом я убедился, когда наклонился над татуированной грудью и заставил своего рыцаря хорошенько поработать толчками, всосал его правый сосок. ваня всхлипывает, и вероятность того, что я сейчас кончу от одного этого звука - миллион процентов из десяти. я ощущаю себя просто потрясающе, когда понимаю: ванины толчки становятся размашистей, резче, а собственный член начинает предупреждающе крупно подрагивать: осталось чуть-чуть. мы стонем очень громко (блять, соседи…), синхронно и замерев в унисон: ваня толкается в меня так грубо и сильно, что я чуть ли не подпрыгиваю, меня приподнимает наверх сильнее всех разов до, а я, в свою очередь, вцепился в чужие сильные руки, украшенные вязью тату, и переплел наши пальцы. — это, блять, было ебаное безумие. ты охуенный, ванечка. во всем. — произносит ваня, выкидывая презерватив в мусорное ведро под моим столом и выдыхая. я, растягиваясь на диване, смеюсь. рудбой ложится рядом и закрывает глаза, пытаясь обнять меня; я выскальзываю из его объятий - ваня недовольно бурчит, но из-за усталости даже не встаёт. ой-ой, ванька, тебе не повезло с партнёром - мое либидо на высоте, а с тобой так вообще разыгрывается не на шутку. делая вид, что буквально пару минут назад меня не хорошенько отъебали, начинаю вылизывать розовую головку, аккуратно проходясь по всей длине, но вот… я никак не ожидал, что меня потянут на себя, заставляя взять почти полностью. нихуя себе. я на секунду поднимаю глаза на верх и гляжу на ваню: его глаза опять стали темно-синими, он улыбается, и я вижу его охуительно сексуальные клыки. и какого хуя он такой горячий, сил моих больше нет. церемониться рудбой (на то он и «руд») со мной не собирался, ваня сразу задал быстрый и жесткий темп. я расслабляю горло, убираю зубы подальше и плотнее обхватываю губами ствол и ритмично двигаю головой. «я ещё не закончил, сладенький» - поднимая глаза на демонически красивого ваню, словно говорю я. он лишь прикрывает глаза, натягивая мои волосы, снова и снова толкаясь в мой рот, позволяющий делать ему слишком многое, и тихо рычит. и правда демон. я расслабляю горло ещё сильнее, надеясь, что мой второй минет будет куда лучше первого, вбираю горячую, чуть ли не раскалённую плоть до самого конца, и в такт голове провожу рукой по собственному каменному члену. неудобно, пиздец как, но все тело дрожит, челюсть сводит, я скулю и извиваюсь, но член изо рта не выпускаю, доводя своего ненаглядного до конца. кончаем мы одновременно. я сглатываю сперму, напоследок проходясь языком по члену, собирая всё до единой капли. ваня убирает руку с моих волос и, когда я упал рядом, целует и шепчет: — мой ненасытный дракончик. люблю тебя. — какой есть. я тебя тоже люблю, рыцарь. — укладываясь на его груди, отвечаю я, впрочем, тут же встаю и приказным тоном говорю: — пошли-ка в душ пока, потом пообедаем. белка мне хватило на ближайшие пару лет, я думаю, можно обойтись салатом? — светло, ты просто… блять. — вместо ответа, ваня целует меня и, подхватывая, несет в ванную. гриша, с глазами по пять копеек, лежит на диване. блять, нанесли котику психологическую травму.

¡!

— и что тебе осталось сделать? — спросил меня ваня, варя какой-то «особый» кофе, как он меня заверил. пахло карамелью, собственно, кофе и вишней. — м-м, — я заглянул в ежедневник, — пробник я сдал, осталось по русскому вариантик прорешать быстро и отправить. сочинение я сдал ещё вчера, поэтому только первая часть. — я тебе говорил, что я сапиосексуал? — уточнил ваня. — нет. — усмехнувшись, помотал головой я, бегло просматривая письма в ящике. — ну вот, теперь ты знаешь. — разливая кофе по чашкам, сказал ваня. — умные люди - это горячо, но твой ум, ванечка, это особый случай. — да просто скажи, что опять хочешь меня. — рассмеялся я, открывая «решу егэ» на ноутбуке. он поставил чашку с кофе рядом со мной и потрепал по волосам, тихо шепнув на ухо своим самым моим любимым голосом - возбуждённым: низким, хриплым и прерывистым: — такого как ты грех не хотеть. — рудбой, отстань, мне учиться надо, а ты меня развращаешь! — наигранно-капризно пробормотал я, толкая его. ваня лишь расхохотался и, сев напротив меня, усадил гришу к себе на колени и начал чесать за ушком. ваня залипал в телефоне и чесал гришу, пока я решал вариант. спустя двадцать минут, я победно вскинул руки: ни одной ошибки! — уже всё? — удивлённо посмотрев на время, произнёс ваня. я кивнул. — продолжим наши игры? — м-м, судя по моему графику, у нас есть, — я посмотрел на календарь в ноуте, два часа дня, — ещё вечер, целая ночь, да и в общем-то, целая жизнь. — на последних словах губы вани дрогнули, но тогда я не заметил этого. он хищно улыбнулся и, обнажив клыки, пророкотал: — на тебе живого места не будет, сладкий. я развёл руками, теперь терять мне определённо нечего.

!¡

— ванечка, встаём. — я еле разомкнул глаза; через плотные шторы пробивались лучи майского солнца, ваня лежал рядом со мной и-ваня?! он остался. остался, не ушёл. как тогда, когда я сказал ему, что люблю его впервые. но это уже не так важно, когда я вижу, как он сонно потирает глаза и зевает. — а который час? — десять тридцать утра. — ну блин. — я хмурюсь: мы легли в двенадцать, перед этим поужинав и посмотрев какую-то документалку про чикатило, ваня вырубился на минуте двадцатой: ну конечно, все силы потратил на, внимание, цитата, «ублажение ненасытного» меня, и вот какой парадокс: этот товарищ выспался, а я - нет. — кис, давай завтракать, меня уже мама потеряла. — усмехается он, натягивая мою футболку. я с удовольствием оглядел шею, на которой алели засосы, некоторые скрывались на узорах тату. а спина… вся в отметинах от моих ногтей. красота. впрочем, и на мне не было живого места: на плече даже виднелся след от зубов, и блять, я хуй знает, как это буду объяснять славе и киру. маме-то ладно, она, мне кажется, уже что-то подозревает. я выскользнул из спальни в одних боксерах; на кухне активно жевал корм гриша. под его хрумкание я начал готовить завтрак и варить кофе. пока сыр на омлете с беконом плавился, я разливал кофе по чашкам, думая о вчерашнем, начиная от поездки на речку и волшебный рассвет до всего, кхм, остального. приключение номер шесть явно самое незабываемое. — ванечка-а, о чем задумался? — евстигнеев подкрался сзади и обнял меня. я впихнул ему чашку с кофе, и он, отпив немного, блаженно улыбнулся. — о вчерашнем дне. — честно ответил я. — да, вчера я был неотразим. — подбоченившись, гордо заявил рудбой. я рассмеялся и пихнул его в плечо: вот дурак. — но если серьезно, кис, ты просто невъебенный, крышесносящий и умопомрачительный. люблю тебя всего. — я тоже люблю тебя, дурак мой. — я звонко чмокнул его в щеку. — садись есть, потом пойдёшь. — как я могу отказаться от твоего очередного кулинарного шедевра, — улыбается ваня, и я опять теряюсь в его голубых глазах. накладываю нам омлет, привычно треплю ваню по волосам и сажусь напротив него, пытаясь запомнить каждую чёрточку его лица, его движения, улыбку, его руки. на прощание гриша мяукнул, ваня почесал его за ушком, а я крепко обнял его, вдыхая запах вишни и юности, и поцеловал в щеку. — ещё два приключения. — я кивнул, и он, с легкой улыбкой, побежал вниз по ступенькам. как только я закрыл дверь, я сполз вниз и глухо зарыдал. как бы я не убеждал себя, что я готов его отпустить, это была наглая ложь.