мемы

«один раз на автограф-сессии в пензе ко мне подошёл мальчуган, ну лет так четырнадцать-шестнадцать, и попросил подписать ему афишу как: «надежды нет». я подписал, но зачеркнул эти слова, потому что я хочу, чтобы каждый человек знал: надежда есть!»

посвящаю эту главу анечке

!¡

в абсолютно белой палате пахло хлоркой, лекарствами и надеждой. той самой, помните, которая умирает последняя. а ещё страхом. страхом людей, которые, как и я, сидели и ждали решения судьбы. окно было закрыто молочного цвета жалюзи, и я понял, что теперь ненавижу белый цвет и все его оттенки. на тумбочке стояли розовые пионы - единственное яркое пятно в палате. я сижу на неудобном стуле рядом с койкой, где лежит ваня, мой ванюша, весь утыканный каким-то трубками. он спит, его грудь медленно вздымается, но мне так страшно, что он не проснётся. в голове крутятся слова врача, серьезного седого дедушки с печальными голубыми глазами, которые наверняка повидали слишком многое: «вы же понимаете, что после операций подобных случаев очень маленький процент выживших… он живой, под анестезией, но мы не знаем, очнётся ли он… верьте в чудо, иван». я клюю носом: я не спал уже… потерял счёт времени. не замечали, что в больницах время течёт по-иному? словно оно застывает, заставляя мучительно ждать предрешённого судьбой развития событий. я оперся рукой на тумбу и прикрыл глаза, но сон все равно не шёл. я вновь открыл глаза и продолжил рассматривать ваню. такой обессиленный, бледный, растрёпанный, с кругами под глазами, но для меня - такой красивый. я тянусь поправить его по-дурацки обстриженную белёсую челку, и вижу, как он приоткрывает глаза и произносит тихое: — ванечка?.. — живой, боже, живой, — бормотал я, прижимаясь к его обессиленному, слабому, но живому телу. он устало улыбнулся и продолжил смотреть на меня. отстранившись, я возмущённо произнёс: — какой же ты засранец, евстигнеев, заставил своего парня нервничать! — извини, малыш, — хрипло произнес он, дотрагиваясь до щеки. он задержал взгляд на моем лице и слабо улыбнулся: — какой же ты красивый у меня, ванечка. от внезапного комплимента я порозовел и отвёл взгляд. вот подлец, умеет же огорошить. мы сидели молча: он держал меня за руку, рисуя причудливые узоры на ней, а я просто любовался ваней. внутри меня что-то неприятно ныло; я был на грани потерять этого прекрасного юношу, и теперь эта мысль, но немного в ином ключе, противно крутилась в голове. я придвинулся на скрипящем стуле чуть ближе и тихо позвал его: — ванюш. — м? — он, отвлекшись от моей руки, поднял глаза и посмотрел на меня. эти голубые глаза смотрели так, словно я - главное сокровище, они заставляли меня чувствовать себя чём-то важным и особенным. и самое для меня страшное это то, что в какой-то момент я больше не увижу эти глаза. вдруг однажды ваня бросит меня, найдёт какую-то милую девчушку, женится на ней, заведёт детей, и у его дочки будут именно эти глаза-океаны. а я буду один, понимая, что разлюбить его никогда не смогу. — что будет?.. — «дальше» и «с нами» повисли в воздухе. я обеспокоено метался глазами по палате. ваня улыбнулся. и вечно он улыбается, даже когда казалось, что вокруг творится немыслимых масштабов пиздец и всё рушится. — ванечка, с нами, — он подчеркнул именно это слово, — все будет хорошо. я люблю тебя, ты любишь меня. мне для счастья большего не надо. иди ко мне, кис. я хотел зарыдать от счастья: я любил ваню всем сердцем, этого человека, который за восемь приключений показал мне, что такое жизнь, который любит меня так сильно, как никто не любит. но всё же услышать эти слова вслух было важно. я, не вставая со стула, положил голову ему на грудь: было неудобно, но для меня в ту секунду было важно слышать, как бьется его сердце. ваня гладил меня по голове; мы болтали обо всем на свете, я болтал о последнем звонке и выпускном, как пьяные мирон янович и слава танцевали вместе вальс, как альберт петрович наконец уволился, «сделал нам подарок на выпускной», и вдруг он спросил: — как ты сдал экзамены, кстати? я многое пропустил, будучи здесь. — он обвёл рукой белые стены палаты. ненавижу этот блядский цвет, точно вам говорю. я улыбнулся ему: — сдал русский на сто, профиль на восемьдесят три, а биологию и общество на девяносто восемь. — он потрепал меня по волосам, прошептав «мой самый умный мальчик», — я подал документы и в московские вузы, и в питер, в герцена, и они… они приняли меня, вань. единственное, я не хочу бросать тебя, и теперь не-так, чего ты так улыбаешься? чего уже удумал? — ванечка, у меня есть квартира в питере. от бабушки досталась, — пояснил он, — мы поедем вместе, я буду фотографировать, ты учиться, будем целоваться в холодной ванной, гулять по выходным у исаакиевского собора и слушать бабушкины пластинки. — я люблю тебя, ты в курсе? — а ты? — придурок. — какой есть. — я наклонился и поцеловал его в нос, отчего он мило зажмурился. в дверь резко постучали, и я испуганно отпрянул. в проеме показалось миловидное лицо медсестры. она постучала по часиками на изящном запястье, и я кивнул. перед тем, как уйти, ваня схватил меня за руку и прошептал: — я твой должник, ванечка. тот раз в школьном туалете, помнишь? а ещё- — невыносимый, — простонал я, вылетая из палаты под аккомпанемент смеха евстигнеева. ну и придурок, боже!

!¡

мы вдвоем. мы с тобой вдвоем все переживем. солнце взойдет. солнце застанет нас, когда нам будет все равно, что близится гроза - сплин, солнце взойдёт — билеты взяли? — мама обеспокоено перечисляла вещи, которые «вы вероятно могли забыть». — да, мам. — паспорта? — на месте. — помахал папкой с документами ваня. посмотрев на меня, мама грустно вздохнула: — такой ты взрослый у меня, ванечка. я кивнул, постукивая кедом по асфальту, и волнующимся взглядом смотрел на людей вокруг. вон девушка, плача, встречает своего парня, судя по его форме, из армии. она зацеловывает его лицо и улыбается. вон три девушки стоят на перроне и курят. у одной из них, очень худой и высокой, огромный чемодан и рюкзак за плечами. значит, две другие провожают. мелодичный голос обьявил об отправлении поезда «москва-адлер». они обнялись, и худая девушка зашла в вагон. оставшиеся на перроне девушки махали и показывали сердечки до самого отправления вагона. к нам подбежали запыхавшиеся кирилл и славка. слава победно потрясал шоколадкой и водой, а кирилл выглядел сердитым. впрочем, чувствовалось, что они оба на взводе. — это просто пиз-то есть, извините, тетя марина, — осекшись, извинился кирилл. мама рассмеялась и махнула рукой. — кошмар, кто знал, что купить чертов шоколад и бутылку воды на вокзале целое испытание! — возмущался уже слава, размахивая руками. — там продавщица, черт знает, таджичка или узбечка, я хз, она на русском ни аля-улю! я прошу воды, она мне протягивает кроссворд! почему они берут на работу людей, не знающих русский?! — он замолчал, посмотрев на красных от смеха меня и ваню. — ой, да идите в баню. — мы будем по вам скучать, сладкая парочка! — ваня протестующе замычал, когда слава начал тискать его за щеки, а незборецкий обнял меня так, что я боялся, что мои ребра дадут трещину. мама лишь улыбалась, глядя на наши прощания. ваниной маме, к сожалению, отгул не дали, но накануне я познакомился с ней, и мы заранее попрощались. напоследок она шепнула мне, чтобы я во-первых, откормил ваню, а во-вторых, берёг «её ванюшку», и я ей клятвенно пообещал, что буду сдувать с него пылинки. мелодичный женский голос обьявил о начале посадки на поезд «москва-санкт-петербург». настала пора прощаться. — не забывайте нас, ладно? — серьёзным тоном сказал слава. мы с ваней закивали - несмотря на то, что с рудбоем слава и кирилл знакомы больше месяца, он им понравился, когда они узнали его так же, как я, и наши отношения были одобрены. — мы, как только сможем, приедем к вам. — добавил кирилл. — удачи вам, мои голубые друзья. — ну началось. — неслышно выдохнул ваня, тут же получая от славки в бок. ему бы в музыку с таким слухом. мама ласково прижала нас двоих к себе. отстранившись, я оглядел её: длинные каштановые волосы, в которых пробивается седина, лёгкие морщинки у карих глаз, таких же, как у меня, тонкие губы немного дрожат. и несмотря на все это, она оставалась для меня вечно молодой мамочкой, которая воспитала меня и приняла таким, какой я есть. — я вас обоих люблю очень сильно. спасибо, вань, что делаешь моего сына счастливым. — она ещё раз крепко обняла рудбоя, и тот, улыбнувшись, обнял её в ответ. — ванечка, ты у меня самый-самый, помни об этом. учись хорошо, не забывай о друзьях, почаще звони мне. открытки присылай. как только следующий отпуск будет, приеду к вам, посмотрю, как живете. помни все, чему я тебя учила. если что, звони, будем готовить на расстоянии. — она весело улыбнулась, и я тут же обнял её, крепко-крепко. от мамы пахло ванилью, крепким чёрным чаем и домом. — я люблю тебя, сынок, и очень горжусь. — я тоже люблю тебя, мамуль. очень и очень сильно люблю. — она растрепала мне волосы, поцеловала в лоб и кивнула на поезд. пора. я обернулся на ваню, и он тепло улыбнулся мне, словно подбадривая. я улыбнулся в ответ, зная, что все у нас будет хорошо. если со мной рядом ваня - я готов свернуть горы. мы зашли в вагон и, устроившись на местах, я сразу же переплел наши пальцы. в глазах вани сияла неизменная жажда к жизни, которая после всего, что мы пережили, не угасла. я хотел быть таким же храбрым и жизнерадостным, как этот солнечный мальчик рядом, который уже достал планшет и включил «бесов», тут же втыкивая наушник мне в ухо. я смеюсь, и кладу голову ему на плечо. все идёт, как надо, как сказал пророк, «по плану». за окном - середина августа, впереди у нас целая жизнь, и впервые я подумал, что не ошибся, согласившись тогда на восемь приключений. и этих приключений у нас будет ещё больше. я сам это пройду, выбрал самый сложный путь, я не знаю, как правильно, но точно знаю, что пройду даже в полной темноте я вижу свою путеводную звезду и ничто не сможет больше потушить мою искру