Залечь на дно в Накано

В баре «Косатка» ценили антураж. Это место можно было сплавить по реке, и оно обязательно вышло бы в открытое море. Маренное дерево столешниц и пузатые бока бутылок в баре таинственно поблескивали в полумраке, а, по мере того, как за окнами-иллюминаторами темнело, за стойкой понемногу собирался народ. Вместо ламп везде – керосиновые фонари, а у всего персонала бледные лица инферналов, переживших не одно кораблекрушение. Им стоило бы сразу притащить сюда огромный якорь, перевязанный канатом, и бросить посреди зала. Это не «Антейку», где миролюбивые гули-вегетарианцы собирались по вечерам на чашечку дружеского кофе, но и не логово дьявола: среди официанток Аято почувствовал людей, которые, видимо, понятия не имели, на кого и с кем работают. Шестой район славился своей скрытностью и беспринципностью. А еще любовью к широким жестам – точь-в-точь, как его бывший хозяин, Матасака Камиширо. Скорее всего, именно он и придумал когда-то поставить тонкий высоченный аквариум вместо стены, из которого на гостей лупились тропические рыбки. А может и певичка на небольшой сцене – тоже его затея. Аято заходил обманчиво расслабленно, даже потупил для вида у гардероба, а сам тем временем отметил пустующий балкончик на втором этаже, выглядевший, как надстройка над палубой. Он специально заземлился за стеной с рыбками, чтобы, скрывшись от лишних глаз, наблюдать за балконом. Бар набивался новыми и новыми лицами, но наверх так никто и не поднялся. Официантки принимали заказы, сжимая блокноты в руках с длинными черными ногтями, как у гулей во время охоты. С бледными лицами, синими тенями вокруг глаз, они были похожи на утопленниц.

«Look my eyes are just holograms

Look your love has drawn red from my hands

From my hands you know you'll never be

More than twist in my sobriety

More than twist in my sobriety…»,

— вокалистка покачивала бар, словно дрейфующий на волнах корабль, низким, мурлыкающим тембром. Она – главная утопленница. Черные волосы вспенены, платье разорвано, с запястий свисают бинты, а в глазах – болото. Музыка, к слову, и правда неплохая. Аято заказал кофе с бренди. Итак, сегодня все решится. Для того, кто планировал забрать район, вообще не получив отпора, он уже достаточно припозднился. Не считая посетительниц, под подозрением администрация и официантки в полном составе, а, та девчонка, которая тащила ему от барной стойки кофе, – в первую очередь: она была невысокая и с темным пучком на голове. Девушка-гуль, сутулая и усталая, немногим старше его самого, отпахивает минимум вторую смену подряд. Но главное другое – от нее пахло Пьеро. По правде говоря, тут все пахло Пьеро – от солонки у него под носом, до стула за соседним столиком. Бар был вымазанным ей и еще мириадами других запахов – гулей и людей. Если у каждого запаха есть свой цвет, то в «Косатке» взорвали радугу. Пот, дым, пьяная радость и пьяное горе стекали с отделенных деревом стен. Тем не менее внутри Аято все всколыхнулось, а горячая натура едва позволила усидеть на месте и с равнодушным видом наблюдать, как официантка идет к его столику. А когда же она подошла и поставила чашку, оказалось, что, да, на ней правда есть запах Пьеро, но Пьеро – не она. Может быть, они перепутали передники или накрасили губы одной помадой, не больше. Да и официантка его совсем не узнавала, а должна была бы почуять. Он же ее чуял. Этим Пьеро бы себя и выдала. Через это место проходит слишком много гулей, чтобы персонал обращал внимание на всякого встречного-поперечного. Кто обратит, испугается, дернется, вытянет шею, пытаясь рассмотреть его получше за стеной аквариума, тот и попадется. Когда Это играла в шахматы с Татарой, она называла этот прием «мат Анастасии». Аято ничуть не втыкалось, что это за Анастасия, но ходить в человеческую школу, чтобы уловить суть, не требовалось. Пробираешься в тыл врага и, чтобы ослабить его бдительность, жертвуешь самой ценной фигурой, королевой, прежде чем загнать чужого короля в положение, из которого уже нет выхода. Он готов был пожертвовать своим лицом, почти буквально, лишь бы поймать Пьеро в кулак и раздавить. Надоели уже эти кошки-мышки. Но сколько бы Аято ни отхлебывал кофе, сколько бы рассеянно ни водил пальцем по стеклу аквариума, распугивая рыбок, ни одна девушка им так и не заинтересовалась. Вернее, заинтересовалась, но не в том смысле. Они сидели за стойкой и грызли соломинки от разноцветных коктейлей. Подружки-студентки крутились на высоких стульях и хихикали, бросая в него призывные, горящие взгляды. Сначала Аято делал вид, что не замечает их, и продолжал упорно сверлить безлюдный балкон, но время от времени все же бросал на человечек взгляд из-под упавшей на глаза челки и катал на губах усмешку. Кофе стремительно заканчивался, капля алкоголя подогревала кровь, и у него начинал разыгрываться аппетит. Пьяненькие, ухоженные, вкусно пахнущие человечки в мини – мечта любого гуля, особенно когда ему восемнадцать лет. Обычно еду себе снимали самки – если вышли лицом и любили смотреть, как обожание в глазах их «избранника» сменяется ужасом. Пьеро явно из этой, шлюшьей касты. Парни меньше таким балуются. Аято, например, по-настоящему чувствовал себя охотником только в тот момент, когда загонял жертву, совсем охеренно он себя чувствовал, если эта жертва – следователь CCG. Но чем старше он становился, тем чаще замечал, как краснеют человеческие девчонки, стоит ему ненароком откинуть волосы с лица. Вот и опять. Барная стойка горячо зашепталась. Ни в одной передаче про животных вам не расскажут о том, как антилопа радостно бросается навстречу тигру или как форель сама прыгает аллигатору в пасть. Только люди настолько жалкие и тупые создания, что природа, в то время как давала остальным, у них отняла все – слух, зрение, прочность костей и инстинкты. Инстинкт самосохранения в первую очередь. Парень, сидевший через несколько стульев от подружек, покосился на них, прежде чем снова обернуться к сцене. Аято узнал его. Человечки вовсю шептались и толкались, решая, кто пойдет знакомиться, но Аято уже потерял к ним всякий интерес. Какой-то лохматый мужик (с дикобразом на голове, не иначе), сухой, похожий на скелет, взобрался на сцену и что-то зашептал певичке на ухо. Она отпила глоток воды из маленькой пластиковой бутылки и кивнула. Мужик спрыгнул обратно, а вокалистка постучала пальцем по микрофону, привлекая внимание. — Дорогие гости, администрация «Косатки» приветствует каждого из вас! — руки в бинтах раскинулись в стороны, словно бы обнимая целиком весь зал. Оттуда ей ответили сердечной волной несвязных криков. — Мы рады всех видеть. Примите комплимент от нашего бара. Всем коктейль дня за наш счет! Выждав, когда посетители проорутся на радостях, вокалистка снова обхватила микрофон. И дальше сказала то, отчего Аято невольно похолодел: — Позвольте следующую песню я спою специально для гостя, который у нас впервые. Я пригласила этого человека сама, — добавила она по-особенному низким, грудным голосом, и Аято, чуть-чуть стекший под стол, выдохнул, рывком выпрямляясь обратно. — Ты дашь ему сегодня? — раздался оклик из зала, и все засмеялись и заулюлюкали. Кое-кто даже с завистливым неодобрением: вокалистка была вполне себе хорошенькой. Она же только мотнула головой, отчего черные пушистые волосы завесили стрельнувшую кокетливую улыбку. Аято уже поднялся, чтобы проследить за тем мужиком с дикобразом, как пауза закончилась и снова заиграла музыка. Когда солистка запела в этот раз, с ним случилось что-то странное. Он сел обратно. Это было как наваждение. Прогулка на дно океана вместе с утопленницей. Хотя она уже не казалась утопленницей – она… Она ласкала микрофон руками и губами, она склоняла голову с длинной гибкой шеей, она жмурилась от удовольствия, и парень за барной стойкой таращился на нее, как Наки – на новые туфли. Аято бы хмыкнул (не дождался свою Пьеро?), если бы не отмахивался в этот момент от официантки, которая притащила ему этот их коктейль дня и не перекрыла собой весь обзор на сцену.

«See it from the outside

Running toward the wall

Seeing from your blind side

Cause you don't know me at all…»

Что-то было не то с этим голосом. Почему-то он придавал довольно посредственной песне о самоуверенной девчонке, обещающей совратить невинного мальчика, совершенно другой, дьявольский смысл.

«...I've been here too many times before

And your tears don't mean a thing

I only come

When you scream…»

И он посмотрел на нее другими глазами. Вокалистка на сцене «Косатки» была вовсе не такой высокой, какой казалась на первый взгляд, – шпильки всему виной. И волосы у нее не такие уж и черные. А бинты на запястьях… …— Признайся, я убил твоего парня, да? Ты поэтому такая злая? — просмеялся тогда Аято, глядя, как она поднимается, сжимая рваную рану на руке… …точно в том самом месте. Никакой это не элемент костюма. В ту же секунду, когда щелчок осознания раздался у него в голове, она взглянула в зал, и в глубине ее уставших глаз закипело болото – можно было подумать, что она вдруг узнала все самые грязные тайны каждого из собравшихся здесь, людей или гулей – неважно. И его, Аято, тайну она тоже узнала. Бред. Тем более что она тут же перевела взгляд с его темного угла на бар. И Аято, на мгновение, на жалкое, но такое невозможно-реальное мгновение, подчиненный ее манящему взгляду, повернул голову вслед за ней. Парень за барной стойкой. Придурок аж подавился от осознания собственного счастья.

«Child

Don't follow me home

You're just toо perfect for my hands to hold

If you choose to stay, you'll throw it all away

And I just want to take…

Your innocence»

Когда ее голос взлетел вверх, вверх, еще дальше вверх с силой, казалось, невозможной для такого тщедушного тела, ближнее столики захлопали в ладони, но Пьеро даже не взглянула на них. И на того лупастого за стойкой тоже больше не смотрела. Она чуть согнулась в коленях, как перед атакующим рывком из подворотни, но только с микрофоном в руке и с зажмуренными в экстатическом удовольствии глазами. Можно было подумать, она вообще никого не замечала. Песня захватила ее. Но Аято ошибся: это было не наваждение. Это было извращение, достойное участника банды Клоунов. Убийца стояла на возвышении и беззастенчиво рассказывала о своих убийствах, пока жертвы заходились от радости.

«There's no such thing as fate

Only yourself to blame…»

Мало того, что Пьеро не была немой – у нее оказался самый волнующий голос, какой Аято Киришима слышал в жизни. От этого пения зубы сводило – Пьеро действовала на него физически. Особенно, когда рваные звуки гитар смолкли, потом заиграли вновь… и ее голос из вызывающе-хриплого неожиданно стал печальным и полился в бар, точно горный ручей, прокладывающей себе путь среди мелких камушков.

«You never walked away

I told you»

Аято вытряхнул на стол все монеты, какие только были у него в карманах джинсов. Натянул капюшон толстовки посильнее, и поднялся из-за стола, косясь на сцену из-за волос и ткани. Теперь она, мокрая и распаренная, стояла, сжимая одной рукой подставку от микрофона, будто все силы разом покинули ее и без опоры она упадет. Видно было, как часто-часто вздымается вырез темного рваного платья. — Вам понравилось у нас? — одна их официанток, держа поднос у груди, перехватила Аято у гардероба. — Очень, — бесцветно сказал он, рывком влезая в куртку. Он мог думать только о том, как сильно хочет выйти на холод. Ему не нужно было дослушивать, чтобы понимать, к чему все это идет.

* * *

— И почему только вы сразу не сказали? Учитесь в Токийской школе музыки? — О, нет. Чтобы петь по ресторанам, образование не нужно. Парочка шла по ночному городу. — У вас широкий диапазон. Я в этом кое-что понимаю, — парень держал спину неестественно прямо, тихо сопел и отчаянно пытался делать вид, что ему не холодно в одном тоненьком свитере. Свой плащ он уступил девушке. В туманной, темной мороси его светлые волосы казались не просто белыми, а даже чуть отливали синевой. — Если не образование, тогда наследственность. Я угадал? — Честно не знаю. Точно не от отца, а маму я не помню, — девушка цокала рядом и время от времени подскребала ногтем потекшую тушь. На своего спутника она не смотрела. Плащ за ее спиной плескался от каждого шага, как мантия. — Простите, — он немного смущенно помял губами. — Несчастный случай? — Птичий грипп, — цоканье ее каблуков ничуть не сбилось, потом она также невозмутимо добавила: — Слишком близко подошла к голубю. Парень издал растерянное «Ох!», а на крыше что-то хрюкнуло, но оба приняли этот звук за старания ливневой трубы. Подняли бы головы – может быть и увидели бы смазанные очертания быстрой тени, которая двигалась за ними, на всякий случай отставая на парочку домов. Даже в прыжке Аято продолжал держать руки в карманах. Проступавшие сквозь темноту квадраты городских крыш превращались в черно-серую ленту под его ногами. — Да, поэтому я так не делаю, — все тем же равнодушно-пояснительным тоном продолжила девушка. Выглядело так, будто она разговаривает сама с собой, но даже если парень и посчитал ее странной, он никак себя не выдал и глубокомысленно кивнул. Голос у нее действительно оказался хрипловатым, как у вредного мальчишки в переходный период. Как мальчишка она обычно и одевалась – безразмерная толстовка и джинсы-трубы, а волосы спрятаны под шапкой. Сейчас же, в большом светлом плаще с чужого плеча, наброшенном поверх платья, девушка-гуль выглядела как белесая свечка в окне полуночной улочки – обманчиво тонкая и хрупкая. Волосы текли с ее плеча, точно смола. Парень рассказывал ей про ее голос, про глаза – в общем, все это дерьмо. «Еблан», — мимоходом отметил Аято. В итоге договорился он до того, что позвал ее на выходные в какую-то дорогущую кафешку – на «самый вкусный улун в Японии». Что бы это ни значило. Видимо, люди так теперь говорят вместо «потрахаться». — Звучит интересно, но я пью только кофе, — ответила Пьеро. — Там лучшее кофе по-ирландски, из всех что я пробовал. — Не хочу показаться глупой, но… там есть молоко? — Сливки. Вкус просто божественный. Скажу сразу, в рецепт еще входит настоящий ирландский виски, — он придержал ее за локоть и, заглядывая в глаза, проникновенно понизил голос: — Я уговорю вас немножечко выпить? Пьеро коротко просмеялась, вырвалась и пошла быстрее. Ночь качалась на ее каблуках, а фонари вовсе хохотали до упаду. — Если вы попросите бармена убрать сливки, — крикнула она за плечо, пока парень догонял ее веселым, пружинистым шагом. — Обычно я пью только эспрессо. Крепкий и горячий. — Аллергия на лактозу, понимаю, — с ужасно авторитетным видом покивал он, снова пристраиваясь к ней. — Наверное, это не очень удобно? — Да, бывают иногда трудности, — она была до черта серьезна. Аято ее невольно зауважал. Сам бы давно уже заржал. — Так где, говорите, вы живете? — в какой-то момент придурок прервал свою заумную болтовню, оглядывая закрытые павильоны и растянувшиеся невдалеке промышленные склады. Приступ сообразительности случился поздно. Улица давно опустела, кроме них двоих, оставался один Аято, притаившийся на крыше. Кажется, Пьеро была настолько голодна, что даже ни разу ничего не заподозрила. Еще одна идиотка. Тем не менее она молниеносно выкрутилась из ситуации, сцапав парня за свитер на груди и дернув его за собой за угол. Все здравые мысли из него так и вышибло. — Что, прямо… здесь? — его голос вначале удивленно дрогнул, а потом понизился, ладони потянулись к ее рукам, к животу. — А ты хочешь? — она зашептала, откинув голову и придирчиво глядя на него. — Да... — Но ты же меня совсем не знаешь. — Так давай знакомиться... — парень не будь дураком потянулся к ее рту, но в последний момент она увернулась и с какой-то материнской нежностью провела рукой по его щеке. Он непонимающе уставился на нее. Попытался было качнуть головой, но тонкие девичьи пальцы вдруг с такой силой сжались на его подбородке, что парень не смог пошевелиться. — I've been here too many times before, — тихо пропела Пьеро, губы ее едва-едва приоткрылись, показывая ряд зубов с неестественно острыми клыками. — And your tears don't mean a thing / I only come... Ее голос был как у русалки. Услышал и теперь не убежишь. Хотя парень попытался. Улицу вдруг затопил истошный вопль, а следом – топот ног. Парень вылетел из закоулка, как снаряд, пушенный из пушки. — Я тебе больше не нравлюсь? — наигранно обиженно донеслось ему вслед. Близился выход Аято. Невозможно дальше торчать под моросящим дождем и ветром. Он размял шею пальцами, сверху наблюдая, как парень заорал еще громче и даже за голову схватился. К слову, еще одно правило уличного выживания от Аято Киришимы: если вас преследует гуль, не кричите. Лучше уж сразу перемазаться кровью и выхватить табличку с надписью: «Приятного аппетита!». Аято надел маску и соскочил с карниза, оказавшись лицом к лицу с перепуганным беглецом. Тот аж подскочил, словно его молнией шибануло. — Чт… А ты кто?! Не говоря ни слова, Аято резко вытянул руку и вырвал сердце из его груди. Настолько быстро это произошло, что оно, мокрое и горячее, еще билось в его ладони. Мешком упавшее тело, как опущенная портьера, открыло его ошалевшей Пьеро, которая как раз завернула в проулок. Ноздри у нее вздрагивали, как у принюхивающейся собаки, а в абсолютно черных глазах то разгоралось, то затухало алое пламя. Аято не смог сдержать торжествующей усмешки, пусть и невидимой под маской. Не только она умеет делать сюрпризы. — Упс, кажется, я все-таки убил твоего парня, — он выступил из тени в световой конус, падающий от фонаря. И в упор уставился на Пьеро, не без сожаления (хороший продукт пропадает) сжимая человеческое сердце до тех пор, пока оно не лопнуло, окропив кровью щербатые стены и асфальт под их ногами. Пьеро дрогнула и отступила на шаг. Ее страх ощущался на языке слаще мяса диабетика. То, что в этот миг все изменилось, казалось, почувствовали и фонари, и водосточные трубы, и мусорный бак, примостившийся в глубине закоулка. Закоулок наполняло тревожное фиолетовое сияние, и в какой-то момент оно добралось и до носков женских туфель. — А теперь я убью тебя! Пьеро отмерла и шарахнулась от града игл, взмахнув хвостом платья. Лежалые листья у края дороги взорвались, разлетаясь во все стороны. Она вжалась ладонями в стену. Шок из ее глаз пропал. Она пришла в себя и со звериной жадностью взглянула на остатки сердца на ладони Аято. Теперь в ней нельзя было отыскать и следа от той лощеной певчей птички, она вся распушилась, как сова, и будто бы даже стала больше размером. Вот оно, истинное лицо гуля – никакая косметика и никакое платье не вытравят страшный оскал хищника. — Папочка разве не учил тебя не брать чужое? — одновременно с этими словами Пьеро сорвала с себя плащ и резко швырнула его, намереваясь ослепить и выиграть несколько секунд форы. Но Аято был уже готов. Метким выстрелом плащ пригвоздило к кирпичам, и он жалобно затрепыхался от ветра, словно спущенный флаг захваченной крепости. — Я был плохим мальчиком и никогда его не слушал, — вежливо пояснил Аято прежде чем броситься на противницу, чтобы задушить ее одним махом. А противница, девушка, в тонком платье и на высоких шпильках, тараща горящие ненавистью глаза, вцепилась в Аято в ответ, изо всех сил упираясь ногами в асфальт. Высеклись искры. Два укаку-гуля сшиблись, словно огромные экзотические птицы. Зеленый и фиолетовый смешались. Фиолетовый и зеленый. Световое шоу со смертельным исходом. У них никак не получалось вспороть друг другу брюхо, и, видимо, какая-то высшая сила в отместку вспорола брюхо небу – дождь забил по одежде, рукам и головам глухими пощечинами. На шпильках Пьеро стояла не очень устойчиво, как цапля у водоема. Но именно шпильки с какого-то хрена доставили Аято массу неудобств. Вначале она ухитрилась проткнуть ему правую ногу, со всей дури вогнав в нее острую набойку. Аято покачнулся, мигом в его лицо устремился локоть, но он пригнулся и поволок Пьеро на землю вслед за собой. — Я три дня убила на этого идиота! Как. Ты. Посмел?! — раздельно прорычала она, когда сверху грохнулась ему на грудь и стиснула шею согнутыми ногами. Аято однако быстро опрокинул ее, и Пьеро затрепыхалась, как лягушка. Платье затрещало. — Твое последнее желание перед смертью – пожрать? — он даже засмеялся, когда в паре огненных крыльев за его спиной сформировались острые крюки и прошили насквозь ее плечи. Кровь попала ему в глаз, Пьеро вскрикнула, выгнувшись и забившись с удвоенной силой. — Так и быть, когда будешь коченеть, я суну тебе в глотку его печень! Драться с таким противником было даже увлекательно. Она постоянно училась. Такими обычно вырастали тощие, забитые создания, которые до поры до времени сидели смирно и проглатывали, но потом… потом ярость, переполнявшая всю их сознательную жизнь, наконец, прорывалась и делала дикими и непредсказуемыми. Аято получил свое место в иерархии Токио только из-за того, что каждый гуль, переходивший дорогу Черному Кролику, либо умирал, либо подчинялся – за одним седоволосым исключением. Но Аято скорее откусил бы сам себе руку, чем вспомнил про него. В его системе ценностей все было просто до смешного. А вот что творилось в этой черепушке, когда ее хозяйка решилась прыгнуть на того, кто заведомо сильнее, так и останется неизвестным. Мокрые от дождя, темные волосы облепили ее лицо, она сучила ногами, пытаясь лягнуть Аято в бок, в спину, ударить, сбросить, но тот не реагировал на боль и только подавлял все ее попытки. — Даже жалко лишать этот пропащий мир такого таланта, — наклонился он к ее уху, хрипя и опаляя его жарким, сбитым дыханием, и Пьеро стиснула зубы. — Тебе лучше было бы в маске канарейки, клоунесса. Щелк. Крылья из зеленого огня вдруг растянулись до исполинских размеров и сомкнулись вокруг Аято, точно головка хищного цветка вокруг мухи. Аято провалился в бесконечную, сумасшедшую боль – как будто со всего тела заживо сдирали кожу. Это было невыносимо, конец, пожалуйста, конец, сейчас, сейчас! Он забился, почти уже вырвался, когда Пьеро с отчаянием, характерным для любого гуля, сражающегося без маски, всадила ему каблук в бок и, кажется, проткнула что-то важное – рот булькнул жидким металлом, а дыхание совсем высадило из ребер. К счастью, она не умела долго держать такую форму кагуне, и он вывалился из страшной ловушки на асфальт, исцарапанный, изорванный и очень-очень злой. От куртки несло паленым, открытые участки кожи покраснели. Пьеро с хрустом вправила вывихнутое плечо, уставившись на Аято с земли. Челюсть у нее дрожала, с плеч текли темные струйки и терялись где-то в драной ткани платья, ее крылья рассыпались уставшей болотной дымкой. — Думаешь, такой умный, убьешь меня, получишь район? — лицо, белое, окровавленное, горело звериным бешенством. — Если я умру, против тебя выставят еще, еще и еще, нас много, и когда-нибудь ты сдохнешь, ублюдок! Злость, подогреваемая болью, бренди и уязвленным самолюбием, хлынула Аято в голову: — Плевать! Ты сдохни сегодня, я – завтра! Улица зазвенела от самого мощного и быстрого облака острейших игл, какое только получалось у него за всю его жизнь, еще до того, как он поднялся на ноги. Противница попробовала увернуться, прикрылась крылом, но ее все равно ранило, в итоге она спряталась за мусорным баком, который изрешетило настолько сильно, что он выплюнул в воздух несколько пакетов и на землю попадали развороченные объедки и еще всякая человеческая срань. Лиловые кристаллы разбивались об асфальт, как салют – о горизонт. А когда Пьеро выскочила из своего укрытия, в ее руке откуда-то появился нож. Колючая звезда сверкнула у самых глаз... Аято кубарем выкатился из щели между стеной и Пьеро, как-то ухитрившись сделать ей подсечку. Отдуваясь, он сидел, поджав под себя одну ногу, и смотрел, как она, запутавшись в юбке, шлепнулась вслед за ним, разбрызгивая воду в луже. Руку жгло. Аято поднес к глазам дрожащие пальцы. На располосовавшем тыльную сторону ладони длинном и глубоком порезе одна за другой набухали кажущиеся черными капли крови. Куинке-сталь. Вот же сука! Не помня себя от ярости, он выдрал ливневую трубу, торчавшую у него за спиной, ледяная вода полилась ему на голову, но так ее и не остудила – что есть силы Аято метнул трубу в Пьеро. Воздух заскрипел, как несмазанная дверь. Пьеро кувырнулась, пошатываясь встала, а когда обернулась, тут же пропустила страшный удар крылом прямо в глаза. — Дерешься как голубь! — уничижительно зашипел Аято, глядя, как противницу швырнуло об стену. Глубокая темная борозда пропахала красивое личико, грудная клетка хрупнула, как пробитый ножом картон, а тонкое платье на ней лопнуло. Пьеро заорала, на ее щеки брызнули кровавые слезы, и она закрыла лицо руками. Кагуне мигом обернулось вокруг нее искристой защитной оболочкой и быстро-быстро завертелось, точно зеленый волчок, отсекая все возможные поползновения. Она шаталась от боли и била в слепую, и в какой-то момент вместо Аято попала в основание столба. Фонарь накренился – длинная извилистая молния с треском расколола ночь… Квартал погрузился во тьму еще до того, как столб рухнул на землю, переломившись надвое. Аято, мокрый с головы до ног, только и успел дернуться от оборванного провода. Разряды шипели в воде, а дождь все усиливался и начинал сечь по лицу. Опасность растекалась по земле, он чувствовал это инстинктивно, так что волосы зашевелились на взмокшем загривке, смывая азарт животным страхом. Если бы у него был бикаку, то хвост точно встал бы дыбом, как у кота. Вот-вот маленькие молнии забьются между зубов. Из последних сил Аято высвободил крылья и запрыгнул на крышу павильона. Вслед за ним в небеса устремились и острые, похожие на наконечники копий кристаллы, но их было немного, и он легко увернулся, балансируя на краю. А вот Пьеро осталась в ловушке на земле. Как на ладони. Кагуне собиралось и расходилось вокруг нее болотной дымкой, собиралось и расходилось. Голод и усталость сделали свое дело. У нее не получалось взлететь. Аято видел пару раз, как это трескучее дерьмо, придуманное людьми, поджаривает гулей. Ранг C и В поджаривало сразу насмерть. В панике она запрокинула на него голову. Из-за слипшихся, спутанных волос не было видно глаз и остались ли они вообще… Коротило в воздухе и у Аято в ребрах. Смертельная схватка закончилась тем, что Пьеро, полуголая, полуслепая, уходила на согнутых ногах, беспомощно оборачиваясь. Каблуки у нее подламывались. В темноте ее обнаженная, мокрая кожа казалась белоснежно-белой, платье расходилось с каждым шагом, мелькало белье, и Аято почему-то просто смотрел на ее унижение, вместо того, чтобы добить ее, как он хотел весь вечер и весь месяц, последним ударом. Позже, лежа в кровати и втыкая в потолок, чтобы не видеть бинтов на своем теле, он будет оправдывать себя тем, что слишком вымотался и уже не мог сформировать иглы. У него оставалось главное преимущество в мире гулей – он видел ее лицо! Видел так хорошо, что теперь мог представить его и с закрытыми глазами. Тонкое и острое, словно вырезанное тем ножом в ее руке, с челкой, падающей на лоб прядями, похожими на хвост черного коршуна в полете, с маленьким узким ртом и вытянутыми к вискам глазами. Они были зеленые, как камыши на Русиме.