Залечь на дно в Накано

Три дня спустя Гинши Ширазу сидел под дверью доктора Шибы. В отличие от других у него здесь было реальное дело – сегодня с его сросшихся ребер обещали наконец-то снять бандаж. Остальных же у лаборатории держало чувство вины. Куки Урие расхаживал по коридору взад-вперед, изредка останавливаясь у двери и пытаясь понять, что происходит внутри. Лица у всего отряда Qs были угрюмые и печальные, а когда кто-нибудь переглядывался, то к этому примешивался еще и стыд. Никто не сомневался, что, если бы они остались в грузовом боксе, ничего бы этого не было. Сайко уже получила свой дисциплинарный выговор за неявку на операцию, но все равно оставалась сидеть со всеми, как будто бы тоже была на той злополучной стоянке и тоже самовольно вышла на поле боя. С того момента, как всех их, кроме Сасаки, выставили из лаборатории, куинксы ничего не говорили. Тишина сгущалась, словно забытый в холодильнике натто. Муцуки, чья зеленая челка прятала шишку на лбу, смотрела на свое медицинское заключение и то и дело ежилась. Ивао Куроива честно дождался, когда они пройдут все необходимые тесты, но зато в момент, когда он появился в лаборатории, даже мифический Одноглазый Король показался бы рядом с ним сопливым ребенком. Казалось, еще чуть-чуть и следователь особого класса обернется разъяренным гулем. Ему даже не пришлось замедлять шаг – при приближении Куроивы его юные коллеги испуганно расступились, он распахнул дверь лаборатории, Акира Мадо, серая, как папиросная бумага, процокала вслед за ним, дверь оглушительно захлопнулась и не открывалась вот уже полчаса. Сайко, всю ночь напролет листавшая очередную мангу, подавила зевок. Урие, меряющий шагами коридор, как раз приблизился к лаборатории и замер как вкопанный, потому что в этот момент из нее вдруг донеслись отзвуки очередного взрыва атомной станции Куроива: —…МОГЛО ПРИЙТИ В ГОЛОВУ НАРУШИТЬ ПРИКАЗ КОМАНДОВАНИЯ, ДА ЕЩЕ В ТАКОЙ МОМЕНТ?! Урие настороженно переглянулся с Муцуки. —…я обращаюсь к вам, Хайсе, потому что вы и только вы в ответе за то, что неподготовленные к бою члены вашего отряда оказались в опасности! Куроива кипел. Сасаки стоял перед ним, опустив голову, как провинившийся школьник. Темное пятнышко на его макушке в пушистом окружении льняных волос казалось единственной точкой опоры, которая удерживает его голову от падения на грудь. Акира отрешенно стояла у окна, обнимая свои локти, и сверлила взглядом какую-то точку на полу. Выглядело так, будто за происходящим она совсем не наблюдала, хотя даже доктор Шиба, усталый и измученный тремя сутками работы кряду, отрывался ненароком от объектива микроскопа. На его предметном столике ничего не лежало. Поначалу, не вытерпев несправедливости многих обвинений, Сасаки пытался отбиваться. Но начальство недвусмысленно намекнуло, что ему абсолютно все равно, как долго он упрашивал назначить приманкой себя, все равно, что он не мог оставить своего товарища одного, все равно, сколько гулей куинксам удалось обратить в бегство, и все равно, что их самоуправство никак не сказалось на результате операции. Тут Сасаки прикусил губу, не решаясь заявить то, что весь офис, который потряхивало от волнений и кадровых перестановок, и так знал: операция провалена. А когда Куроива поднял со стола кипу бумаг, которую венчали замеры резко упавшего числа RC-клеток Тоору Муцуки, Сасаки, готовый провалиться сквозь землю от осознания своей вины, прикусил уже язык. — Вы должны понимать, что речь идет не о том, какие последствия имел или не имел ваш проступок, — Куроива указал крепким, толстым пальцем в стол, точно ставил жирную точку. — Вы находитесь в начале своего пути службы на общее благо человечества и в ваших же интересах, чтобы этот путь длился как можно дольше. И когда вы думаете, вам кажется или вы искренне уверены, — тон его на мгновение наполнился учтивым, пренебрежительным ядом, — в том, что вы разбираетесь в ситуации лучше, чем старший по званию, – ваше заблуждение преступно опасно! Теперь вы наконец понимаете то, что в вас должны были вбить еще в Академии? — Да, — севшим голосом ответил Сасаки, плечи его опустились, точно под непосильным грузом, но тут же изумленно приподнялись, когда Ивао Куроива внезапно продолжил: — Вы проявили себя также некомпетентно, Мадо. Почему о факте нападения на вас следователя Сасаки Хайсе я узнаю только сегодня от третьих лиц? Повисла пауза. Сасаки покосился на свою наставницу. При этом вид у него был такой, будто больше всего на свете он хочет залезть под лабораторную парту и остаться жить там. Акира отмерла, распрямляя руки, и склонила голову – не дольше, чем того требовали нормы приличия. — Это нелепое недоразумение, Ивао-сан, — негромко, но уверенно сказала она, поднимая глаза, — я не хотела беспокоить вас по таким пустякам. Ивао Куроива шумно втянул воздух носом. — И вы, видимо, полагаете, что я должен возликовать и наградить вас премией за ваше беспокойство обо мне? — он присел на краешек стола, пытая теперь уже Акиру взглядом. Ее нервная система оказалась куда крепче, чем у Сасаки: она не шелохнулась, хотя взгляд у Куроивы был одновременно и очень страшный, и очень разочарованный. — Ваше нежелание меня беспокоить может обернуться в будущем слишком большим беспокойством! И не только для меня! — он пожевал губами и, чтобы успокоиться, глубоко вздохнул, вытирая лицо ладонью. — Если вы не справляетесь с вашими новыми обязанностями куратора отряда Qs, нет ничего постыдного в том, чтобы это признать. Мадо, я всегда восхищался вашим упорством и преданностью памяти вашего отца, моего близкого друга, но не всегда, знаете… не всегда стоит… прыгать выше головы, — он осекся и моргнул, потому что Акира, подловив паузу, вставила тем же негромким уверенным голосом: — Ивао-сан, вероятно, вам неверно передали, что именно случилось. Следователь Хайсе, — она на секунду бросила на Сасаки взгляд из-под острых ресниц, — не хотел снимать оцепление, а когда я лично приказала ему это сделать, он подчинился – да, неохотно, но о никаком нападении не было и речи. Было темно и… — Мне отчитались, что вы окунули невменяемого следователя Хайсе лицом в лужу, — Куроива положил на стол перед собой еще одну бумагу, на этот раз рукописную, и посмотрел на Акиру с выражением – мол, а что ты на это скажешь? «Это конец», — обреченно клацнуло внутри Сасаки, он сжал натянутый до пальцев рукав белого пиджака. Но Акира, которая, в отличие от него, глянула на отчет, как коршун на свою жертву, продолжила, совсем не сбившись: — Было темно, и он поскользнулся и упал. Я помогала ему подняться. Было же именно так, да, Сасаки? — ее голос похолодел. — Да, именно так, — молодой человек едва ворочал языком, разрываясь между испугом, непониманием и приливом тягучего, как мазут, стыда. Куроива окинул обоих подозрительным взглядом. Шиба, спустив на нос очки, ковырялся в медицинской карте Сасаки, но все равно продолжал поднимать глаза к Куроиве. — Хайсе-кохай, вы можете идти, — в конце концов неспешно вымолвил тот. Сасаки поклонился, пряча красные щеки. — А вы, Мадо... Акира, — после того, как дверь за юным, похожим на шуганного воробья, следователем закрылась, голос Ивао Куроивы вдруг смягчился и он заговорил, как отец, отчитывающий нерадивую дочь за прогулянные уроки: — Вам же известно, каким образом применяются инструкции CCG к следователю Сасаки Хайсе? Первым, что сказала Акира Мадо, появившись в коридоре, было: «Все по своим рабочим местам!». Теперь уже каждый из ребят (в их числе и несколько практикантов доктора Шибы, греющих уши у двери) сорвался с места, как шуганный воробей. — Урие, — неожиданно обратилась Акира, сжимая губы в твердую полоску, и Куки Урие, единственный из всех, остановился с глубоко непонимающим видом. Когда топот ног стих, она равнодушно добавила: — Я видела ваш отчет. Урие переменился в лице. Открыл было рот, но тут же закрыл и вдобавок упрямо вскинул подбородок. Акира усмехнулась, следя за этой юношеской бравадой. Мальчишка – самоуверенный идиот, если думает, что у нее сейчас есть время разбираться с его мелкими пакостями. — Поддерживайте связь со своим постом, — она шагнула к нему и панибратски похлопала по плечу, не без удовольствия подметив, как дрогнули колени Урие. Этот жест Акира когда-то подсмотрела у отца. — Вы же, как я вижу, больше всех не хотите пропустить важное сообщение, — продолжила она, уходя дальше по коридору. — Будет сделано, Акира-сан, — растерянно отозвался юный следователь, но она уже потеряла к нему всякий интерес. В здании CCG появился человек, к которому у Акиры Мадо были куда более важные вопросы. От его вида на пару минут возня и гомон утихли, а несколько следователей так расчувствовались, что подошли его обнять. Акира пошла вслед за ними. В холл поднялся капитан шестого территориального отделения, назначенный вместо Чу Хачикавы, Ито Курамото, который вернулся в Управление по борьбе с гулями уже после того, как его посчитали мертвым. Без документов, серьезно раненного, его нашел в мусорном контейнере ночной рейд полиции, и установить, кто он, удалось лишь двенадцать часов спустя, когда Ито очнулся в больнице и потребовал срочный звонок. Он сильно похудел и постарел всего за три дня, вид у него был несвежий, а его правое ухо оставалось на месте только благодаря стараниями врачей и доброму десятку наложенных швов. Всю правую часть его лица пересекал длинный шрам, начинающийся у подбородка и теряющийся где-то под светлой шапкой волос, но при этом держался Ито бодро и даже насмешливо прицокнул, когда Акира предложила ему отойти. — Все только и говорят, что теперь я наконец стал похож на настоящего мужчину, — юмор Ито, как и любого в CCG, – юмор висельника. — Ты тоже заметила, да? — Тебе всегда оплатят пластическую операцию, когда все срастется. Думаю, полгода хватит. Пережитое, безусловно, добавило Ито Курамото еще больше смелости, но даже ее не всегда доставало, когда с тобой разговаривает кто-то вроде Акиры Мадо, которая (Ито иногда так казалось) видела в нем не сто восемьдесят сантиметров мужского обаяния, а лисенка верхом на моноколесе. Не прошло и двух минут, как их разговор перетек совсем в другое русло. — Поздравляю тебя. Я знаю, что это не то слово для этой ситуации, но не могу сказать иначе. Сейчас мы снова как будто бы вернулись в «Антейку». Почти три года прошло, а людей по-прежнему хватает, снова много раненых, шестое отделение вовсе было бы обезглавлено, если бы не ты. Последняя летучка была больше похожа день памяти Хиросимы… CCG сейчас как никогда нужно чудо. И твое возращение с того света – одно из таких чудес. Тем более еще и в качестве капитана. Поздравляю. — Говори прямо, Мадо. Таким женщинам, как ты, идет сразу брать мужчин за яйца. Они остановились в отдалении от всех, у кофейного аппарата. Акира была сильно ниже, но все равно как-то смогла посмотреть на Ито Курамото сверху-вниз. — Где Хачикава? — строгость в ее голосе схлестнулась со скорбным дребезгом. — Он передал по общему каналу, что вы вместе будете их преследовать, — Акира поймала рукав его пиджака. — Где вы разминулись? У Ито не получилось ответить сразу. — Я уже дал показания наверх, — наконец сказал он и полез в карман за монетами, так что Акира была вынуждена отпустить его. — Они уходили по крышам. Мы ехали за ними и не отставали, но в парке Тецукагу-до, в Накано, они внезапно исчезли. Хачикава вышел и пошел на разведку, а я остался прикрывать, — он запихивал монеты в приемник, по одной, каждую последующую – со все большей злостью. — Когда меня вытащили из машины через лобовое стекло, я потерял его из виду. А потом я остался без связи... по понятным причинам, — не удержался Ито, намекнув, куда именно целился гуль, оставивший его без куска уха. Ну и без передатчика заодно. Он подождал пару мгновений, пока стаканчик не наполнился кофе, и сказал: — Парк прочесали два раза… может это и к лучшему, что там никого нет. Пока он пил, Акира не сводила с него тяжелого, все еще вопросительного взгляда. В итоге Ито нервно вытер рот. — Мадо, тебе стоит быть осторожнее, а то ведь я могу решить, что ты хочешь сказать, будто бы я из-за должности подставил Чу Хачикаву! — он засмеялся и покачал головой. — Но ты сама вспомнила «Антейку». Помнишь, что со мной было? Меня завалило обломками, и я должен был взорваться или сгореть в пожаре, просто потому что разбирать их не было времени. Вы все готовы были бросить меня. Все! Кроме него. Может быть, я и желал Хачикаве захлебнуться его же желчью, но это только потому, что он орал на меня с первого же дня в его отделе. Я ему должен. И вот это, — он ткнул себя в жуткий шрам на щеке, — мне оставила Пьеро, потому что я прикрывал его спину. Она меня чудом не убила, стал бы я так рисковать из-за херова повышения? Акира молчала, смотря куда-то в себя. — Значит, это все же она... — в конце концов тихо проговорила она, и следователь переменился в лице. Коротко оглянувшись по сторонам, он склонился к Акире, так что она невольно моргнула, внезапно обнаружив его лицо рядом со своим. — Скажи, Мадо, — вдруг прошептал Ито, выдавив свою знаменитую лисью улыбку, которая перекосила его шрам еще сильнее, — а тебя интересует, где находится капитан Хачикава? Или где находится Черный Кролик? Акира вскинула брови и собралась было что-то ответить, как вдруг за углом раздались шаги и кто-то, переговариваясь, громко закашлялся. В оправдание Акиры Мадо, Черный Кролик сам точно не знал, где находится. Солнце лилось во двор многоэтажек, густое и теплое, как летом, раскрашивая незнакомые пейзажи четырнадцатого района яркими красками. Осень подкинула в городскую топку редкий погожий денек, но муравейники все равно кишели не снаружи, а изнутри. Звуков оказалась много: старческое перханье этажом ниже, плач младенца в соседнем подъезде, скандальное семейство наискосок и курлыканье устроившихся под карнизом голубей. Настоящих. С крыльями. Редко-редко круглую площадку под окнами, похожую на пузо огромного борца сумо, пересекали случайные прохожие, еще реже – машины. Лишь один черный микроавтобус, сверкая полиролью, уютно пристроился под боком у столба и все никак не торопился уезжать. Аято сидел на корточках перед окном, хотя куда более уместно смотрелся бы на пляже – босой, в яркой майке и цветастых шортах. Это была единственная адекватная одежда хозяина этой квартиры, которая на него налезла. Для полноты образа не доставало разве что солнечных очков и лежака под боком. — Они так и не стали объявлять гражданскую эвакуацию. Это хороший знак, — сказал он, не отрывая взгляда от микроавтобуса. — Значит, они не уверены, что мы именно здесь. — Или они решили взять нас по-тихому и хотят, чтобы мы так думали, — наманикюренная женская рука с бордовыми ногтями протянула ему дымящуюся кружку. Аято взял и сразу же отхлебнул. Кофе – растворимый, отвратительный, но грех жаловаться, потому что другого тут нет. От голода нервы были ни к черту, десны уже чесались, и он ненароком поглядывал на ее плечо, спрятанное за такой же яркой футболкой. Девушка, его сверстница, уселась с другой стороны окна, скрестив ноги и обнимая свою кружку обеими ладонями. Мужские шорты висели на ее тонких стрекозиных ногах как широченные магистральные трубы. Еще одна фигурка, выдернутая в квартирный кавардак с пляжа на закате. Под защитой штор они могли беспрепятственно следить за происходящим на улице. — Хорошо сидеть этим ублюдкам, — почесав щеку большим пальцем, зло заметил Аято и снова отпил. — Им опять жрачку привезли. К микроавтобусу подкатил курьер на велосипеде. — Рано или поздно им это надоест, — вздохнула девушка, постукивая по полу рядом с собой костяшками пальцев, а потом добавила, подумав с минуту и будто сама себе противореча: — Я… не добью до них. — Я добью, — немного рисуясь, сказал Аято. Впрочем, как только она на него покосилась, честно признался: — Если восстановлюсь достаточно. Но нет никакой гарантии, что умрут все трое. И мгновенно. Кто-то может успеть вызвать подкрепление. — И они вычислят наше окно по законам баллистики. Они переглянулись, подумав об одном и том же, и одинаково скривились. Та ночь, что привела их сюда, навсегда отпечаталась в мозгу Аято каленым железом. Он не знал, сколько Пьеро волокла его на себе. Весь мир ему заменяли чужое сбитое дыхание и глухие скачки чужого сердца. Аято чувствовал себя во сне. Через дыру в теле в него как будто проникали пустые безжизненные улицы, гуляющий по ним ветер, холодный блеск потухших окон, серебро далеких звезд. Даже боль отступила и возвращалась жгучей резью только в те моменты, когда девчонка останавливалась и, горбясь под тяжестью, вскидывала его на себя повыше. Она была потная, теплая и живая, а он так чудовищно замерз, что лег бы спать прямо на дороге: асфальт, нагретый за день, – его простынь, а осенняя ночь – одеяло. Но Пьеро не умела читать мысли и поэтому не сдавалась. Хотя был момент, когда он решил было – все, сдалась. Заскочила на крышу очередного дома, шатаясь опустилась на колени, и скинула Аято с себя, не пытаясь облегчить ему падение. Долго затравленно оглядывалась. И исчезла, не сказав и слова. Наедине с небом Аято чувствовал, как плоть сползает с костей, как кровь покидает его тело. Он лежал на крыше, и вокруг него медленно-медленно растекалась лужа. Регенерация шла слишком медленно. Звуки погони доносились как из-под воды. Странно, что посреди всей этой срани и тотального онемения его разум оставался ясным, а мысли – спокойными и рациональными. Среди них, к слову, ни одной, о том, что он успел и не успел сделать – все это придуманное телевизионное говно, которым пичкают друг друга люди, большинство из которых даже ни видело настоящего пожара, взрыва или смерти от огнестрела. В общем, когда Пьеро неожиданно вернулась, Аято уже пришел к логичному выводу, что он бы бросил себя здесь. С ней пришел также невозможно прекрасный запах свежей человеческой крови, притупивший запах его собственной крови в носу, а еще горячее, как уголья, касание к шее. «Не дождешься, я живее всех живых». И Аято открыл мутные глаза, моментально вспыхнувшие алыми какуганами. Пьеро только хмыкнула, сидя над ним на корточках, подранная, как бродячая кошка. Ее волосы, ничем не удерживаемые, развевались на ветру, а перепачканное открытое лицо искажала досадливая гримаса. Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом она стащила с себя толстовку, оставшись в одной тонкой рубашке, и полезла к поясу брюк Аято. — Ты чт… — он перехватил ее руку своей, сжимая из последних сил, но она тут же его ударила, прошипев сквозь зубы: — Лежи, если не хочешь сдохнуть. Она вытащила его ремень. Аято пришлось приподняться, чтобы помочь ей, и от резко вернувшейся боли он только чудом не заорал на всю улицу. Голова свесилась, перед глазами потемнело, он видел только руки, красные по локоть, возящиеся со слоями ткани у него на животе. Пьеро зафиксировала свою толстовку на нем, как повязку, крепко затянув ремнем, и, кряхтя, снова взвалила Аято себе на спину. — Какой же ты тяжелый… — шепотом проворчала она, покачнулась, но честно продолжила тащить его все дальше и дальше по улицам. Он почти уже отключился, когда она отыскала в одном из домов открытое окно. Оно оказалось их спасением. Они вывались в квартиру с подоконника, не заботясь, был ли в ней кто или нет. Не было. — Какого хера это было?! — рявкнула Пьеро, когда поднялась, закрывая рывком окно и резким движением стягивая шторы. Комната потемнела еще сильнее, но все равно было видно ее перекошенное злобой и яростью лицо. Она молчала всю дорогу, а теперь ее колотило. — Что мне мешает прикончить тебя прямо сейчас?! «Хотя бы то, что ты перла меня на своем горбу чертову уйму кварталов». Но вслух Аято только хрипнул, замотал головой, как щенок, пытающийся отряхнуться от воды, и поднял на нее взгляд. Вся перемазана в крови. В его крови. — Решил поиграть в благородство? — она наклонилась к нему, неспособному не то что встать, сесть нормально. — CCG – наш общий враг, гули всех районов объединяйтесь? Нахуй мне нужно твое благородство! — оглушительно рыкнула она под конец и сорвала с него маску, швырнув ее куда-то в стену. От нее запахло вдруг не только кровью и злостью, но и запрятанной куда-то далеко, куда-то за покореженные мясо и кости растерянностью. — Да заткнись ты уже, — не своим голосом ответил Аято, морщась. Не только она не знает, что нужно делать. У девчонки поднялись брови, поднялась и она сама, глядя, как он упирается ладонью в пол и всползает с пола по стене вверх, пока не усаживается, вытянув ноги. От таких, казалось бы, простых действий его затошнило, как от падения с небоскреба. Пьеро издала какой-то недовольный звук, но послушалась. Молча ушла в глубь комнаты и захлопала дверцами шкафов. Они влезли на кухню. Но в замкнутом пространстве с тем, кто положил столько сил на то, чтобы тебя не было, – казалось, что ты не на кухне, а с ядовитой змеей в террариуме. Которая вдобавок вываливает на пол все подряд, да с таким грохотом, что вот-вот перебудит всех соседей. Девчонка разгребала все, что попадалось ей под руку, что-то выбрасывала, что-то откладывала на стол, а один раз, довольно хмыкнув, даже запихнула что-то в карман грязных, стоящих колом джинсов. — На! Сделай с собой что-нибудь! — Пьеро сделала непонятные движения обеими руками и запустила в него бинтом и флакончиком с перекисью. Она на чем-то поскользнулась, ругаясь, как сапожник, и снова скрылась. А когда она в очередной раз саданула дверью, Аято захотелось огреть ее чем-нибудь тяжелым по голове, настолько этот звук оказался невыносимым. Легко сказать – сделай. Руки немилосердно тряслись, в глотку залили жидкий огонь, не меньше, контуры плыли перед глазами. Дышать глубоко не получалось, двигаться – тоже. Кое-как, откинув слабую голову, наощупь он выдернул из-под ремня ее мокрую толстовку. Для того, чтобы расстегнуть ремень, потребовалась продолжительная передышка. Рот наполнился кровью, пальцы как будто набили иголками, они не гнулись и никак не могли подцепить язычок. Из глубины квартиры тем временем все также доносились приглушенные ругательства Пьеро. Что делать с ней, он подумает потом, – решил Аято. Сейчас есть проблемы поважнее. Одежда высыхала и топорщилась, местами о затвердевшие складки, наверное, можно было порезаться. По мере того, как футболка отставала от кожи, открывались рваные, наскоро заживленные гульей регенерацией и снова разошедшиеся от его нелепых попыток оказать себе помощь, куски мяса, порезы на груди и животе. В кровище Аято разглядел собственное оголенное ребро и захотел блевануть. Но тут чудовищная резь прошила весь живот, и блевать он передумал. В итоге Аято не смог придумать ничего лучше, чем заткнуть дыру в своем теле шторой. В коридоре что-то хлопнуло, потом звякнуло, а потом квартиру огласил радостный возглас. — Да, иди ко мне, моя хорошая... — Пьеро откупорила бутылку. Нос резанул запах спирта. Девчонка зашипела и запрыгала на месте, когда полила из бутылки рванину на своей руке. — Кролик, ты там еще не окочурился? — она вытянула шею, хлюпнув носом. Аято чуть наклонил голову на бок и усмехнулся. Он не понимал, что его веселило в этой ситуации больше – то, как они пытаются корчить друзей-товарищей по несчастью, или то, как ему никак не удается размотать дурацкий бинт. — А тебе есть разница? Пьеро вышла к нему, расталкивая ногами гору полотенец, посуды, бумажек, каких-то флаконов и прочего человеческого дерьма. Она смотрела на него очень внимательно, так, словно на нем было неразборчиво написано что-то очень для нее важное. — Есть разница, знаешь ли, — и она красноречиво указала на свое лицо. Без маски. Действительно, ее клоунской маски нигде не было. — А я не уверена, что оба голубка, которые шли по нашим следам, мертвы. — Тогда ты еще больший труп, чем я, — слабо засмеялся Аято, но тут же захрипел, кашляя кровью. Но это еще ладно, переживет – хуже другое. Бинт куда-то убежал прямо из-его руки. Аято еще немного пошарил вокруг себя, размазывая липкие полосы по полу, но все безнадежно. Он тупо помотал головой в поисках… в поисках чего? Аято провалился в темноту. Но ненадолго. —…слышишь меня?! Кролик, не смей! Не смей, засранец! — кто-то бесцеремонно врезал ему по роже, и Аято очнулся. — Да! Давай, смотри на меня! Это была Пьеро. Ее лицо. И ее кулак. Вот гадина. Она склонялась над ним и была так близко, что он мог видеть каждую ее ресницу, видел свое отражение в широко распахнутых, перепуганных глазах. И тут она рывком оторвала сросшийся с кожей кусок его футболки. Аято словно подбросило. Если бы ее здесь не было, он правда бы закричал. Но вместо этого он вцепился зубами в костяшку кулака, так что кровь пошла, выматерился, вытянувшись в струну, врезал пяткой в пол, качнулся вперед, а потом назад, ударившись макушкой о стену, и тяжело вздохнул. — Блядство, Кролик, ты полный придурок, — сморщилась девчонка, наблюдая за тем, как он строит из себя мужика со стальными яйцами. — Ты в курсе, что можешь орать? — Не… хочу, — просипел Аято и, сглотнув, коротко кивнул для убедительности. Сплюнул кровь рядом с собой. Секунду она придирчиво изучала его перекошенное лицо – Аято попытался приподнять уголок губ, но вышло что-то очень стремное. Она покачала головой и снова склонилась над ним, разрывая остатки одежды. Чвякнуло. Хер знает, что она там увидела, но следующим, что она сказала было: «Че-е-ерт!». А потом Пьеро отпрянула, закашлявшись, и вытерла лицо собственной рубашкой. Аято, как пьяный, сгорбился из последних сил, силясь разглядеть свой живот. Девчонка тем временем вскочила на ноги и бросилась куда-то бегом, постоянно оскальзываясь и собирая все углы. Снова в квартире начинал собираться шторм из вещей. — Если срочно не поесть, ты откинешься. Она сказала это очень повседневно, вот только голос у нее дребезжал где-то под потолком. — Я не пойду на улицу кого-нибудь для тебя ловить. Это самоубийство! — она вылезла из кухонного шкафа, всплеснула всем телом, зашлепала вокруг дивана, потом вокруг стола. Аято механически следил за ней тупеющим взглядом, думая только о том, как его тошнит от этого мельтешения. У нее начиналась паника. — Вот зачем ты это сделал? Кто тебя просил?! — снова начала она ту же песню, сжав руки в кулаки и пиная всякую мелочевку под ногами. — Ты же должен был хотеть, чтобы я сдохла! Слышишь, придурок?! — она обернулась на него, и глаза ее безумно покраснели. — Ты должен был! Я вот хочу, чтобы ты сдох! — Я вижу, — смиренно и насмешливо согласился Аято, пытаясь подтолкнуть к себе ногой перекись. — Ори больше, другие… — он кашлянул, и кровь капнула на пол у его ноги, —…т-тоже увидят. Секунду Пьеро наблюдала за ним, явно охренев от его спокойствия, а потом зачесала волосы с лица на макушку и задержалась в них рукой, глядя куда-то в сторону. Вид у нее стал такой, словно она приняла какое-то очень важное решение. Она медленно взяла со стола бутылку, сделала несколько крупных глотков, точно воду пила, но тут же сморщилась и закашлялась. Жидкость бахнулась об дно. Пьеро утерла рот рукой и, глядя на недоумевающего Аято, отставила бутылку на место. А потом она начала расстегивать рубашку. Пальцы у нее плохо слушались, на одну пуговицу уходило много времени, но глаза девчонки горели уверенностью. Она остановилась на груди, потянула ворот и спустила лямку, открывая плечо. В чернильном мраке комнаты оно казалось белым. И от этого яркого пятна у Аято на мгновение прояснилось в мозгах. Он понял, что она собирается делать еще до того, как Пьеро присела рядом с ним на колени. И этот жест доброй воли он не оценил: — Ты ебанулась. Она мигом ощетинилась: — Хочешь сдохнуть – подыхай. Я не буду уговаривать. Аято молчал. На тонкой шее билась соблазнительно живая венка. Но по опыту с сестрой он помнил, насколько это мерзко. — Ну же! — скрипучим голосом выдавила Пьеро, резко усевшись на него так, словно собиралась отыметь его холодеющее тело. От этого движения Аято охнул и согнулся, но Пьеро никуда не делась. Упрямая, зараза. — Давай, пока я не передумала! — она смело, даже слишком смело, дернула рукав. Мгновение Аято смотрел на нее (девчонка сопела и настырно сверлила его в ответ), а потом впился зубами в предложенное плечо. Она дернулась. Он и сам представлял, что это ужасно больно – не так, как пишут в книгах чокнутые, престарелые человечки с недотрахом, которые выдумали себе вампиров и еще всякую мистическую ересь. На клыках у гулей нет никаких дурманящих ядов, а слюна у них не антисептическая. Так что это в самом деле очень больно и очень мерзко – как попробовать откусить самому себе палец или выдрать клок мяса из своей же руки, а потом еще сидеть и жевать. Вкус тоже был другой, не сладкий, и от него почему-то вязало рот. Но хуже всего было то, что ее рука перебирала его влажные волосы на затылке, его рука все сильнее пожимала пальцами ее холодеющее плечо, а остановиться не представлялось возможным. — Блять, не так глубоко! — рявкнула она, оттаскивая его от себя за загривок, но Аято, свыкшийся с горечью мяса гуля во рту, вдруг вгрызся крепче, чавкнув ртом, и гулко зарычал, как животное. — Она не затянется, полудурок... — из последних сил прошептала девушка и пихнула его кулаком в лопатку. Только тогда он опомнился и оттолкнул ее от себя. Она упала, не удержав равновесия на его коленях. Квартира затихла. Пьеро растянулась на полу, глубоко вздохнула и уставилась в потолок. Сочащаяся рана поблескивала в темноте. Голодный гуль смотрел на нее, бегая диким, животным взглядом по темнеющему вороту рубашки. Пульс его медленно успокаивался, зрачки, хоть и горели бешеным огнем, снова приобретали привычный цвет. Через силу он закрыл глаза, но рот закрыть не смог – язык сам по себе ходил по губам, слизывая целебную кровь. Мясо себе подобного залечивало еще лучше человеческого. Комната, от дивана до люстры, проступила четче, мысли, совсем недавно вязкие и густые, забегали быстрее, и одна из них в какой-то момент стальным клинком поразила Аято – что именно он сделал, что они вообще только что сделали, и от отвращения его передернуло. Рывком он вытер все тыльной стороной ладони, чтобы ни допустить в себя больше ни капли – кровотечение в дыре остановилось и хватит. Пьеро так и лежала, даже не одернув рубашку. Одна ее рука поднялась и легла на влажный лоб, но сама она не встала. Она подорвалась лишь тогда, когда с улицы донесся шелест шин. Аято тоже подорвался, но Пьеро зло зыркнула на него: — Не высовывайся, там машины CCG, — она выглянула на мгновение из-за плотной шторы, но тут же отпрянула и всадилась спиной в стену напротив Аято. Он этого не видел – услышал: от резкого движения потемнело в глазах, и он осел обратно на пол. На миг под закрытыми веками посветлело – мелькнувший прожектор осветил дом. — Проехало сразу четыре штуки, одна осталась здесь, — теперь Пьеро шептала, как будто следователи могли ее слышать. Хотя кто знает, что они там еще себе понаизобретали, чертовы человечки. — Фары выключила. Как бы не пришлось валить отсюда… — Это посты наблюдения. — Что? — удивление гуля, редко имеющего дела с голубями. — За тобой был хвост? — Аято через силу открыл глаза и сфокусировался, игнорируя опять появившийся во рту кислый привкус и холодок. — Был. Я что-то припоминаю... — медленно проговорил он и свел брови на переносице: — Когда ты оторвалась? — Квартала три назад, — Пьеро качнула головой, поджав под себя одну ногу. — Я скинула последнего с моста. Если он был еще жив, ему же хуже. — Это точно посты, — он кивнул, убеждаясь в своей правоте, и положил руку на полусогнутые колени, пальцем очерчивая пересечение перекрестков и магистралей. — Они рассредоточились по ближайшим улицам и ждут, пока мы обнаружим себя. Беглецы переглянулись, замолчав на полминуты. — Не дождутся, — упрямо отрезала девчонка и достала из кармана джинсов какую-то смятую пачку. Сложила ладони вместе, щелкнула, и на секунду ее лицо проступило во мраке – теплое и мягкое. А потом от него остался только красный тлеющий огонек. Аято наблюдал за ней, как за тропической рыбкой в аквариуме. — Что за дерьмо ты делаешь? — неприязненно поинтересовался он, когда она вытянула одну ногу и блаженно откинулась на стену, пуская дым, как чайник под чехлом пускает пар. Раненное плечо коснулось стены, и она болезненно зашипела, устраиваясь удобнее. — Это помогает сдерживать голод, — Пьеро приоткрыла один глаз и, коротко оглянувшись на свою измазанную рубашку, не удержалась от издевки: — Хотя, наверное, гули Аогири не привыкли сдерживаться. Аято неопределенно повел плечом, но вместо колкости, немного неожиданно и для самого себя, ответил коротким и серьезным: — Спасибо. Она замерла на секунду, а потом опустила взгляд и, покручивая свою сигарету, посмотрела на нее. — Слушай, Кролик, давай проясним сразу. Я сделала это не потому, что благодарна за то, что ты подставился, или потому что чувствую себя обязанной, — она сделала затяжку, а Аято саркастично дернул уголком губ, отметив, что она опустила даже «подставился вместо меня». Дым заветвился по комнате, девчонка настойчиво не смотрела ему в глаза. — Я ничем тебе не обязана и ничего не должна. Я сделала это только потому, что мы в глубокой жопе, и одна из нее я так просто не выберусь. И ты один, Кролик, тоже не выберешься. А эти сволочи не успокоятся, пока не... — Аято. — Что? — она приподняла голову. — Не зови меня так. Меня зовут Аято. Она вскинула брови, все еще держа руку у губ и подозрение влажно сверкнуло у нее в глазах, но потом она потянулась вперед, упираясь в пол ладонью с сигаретой и припадая на четвереньки, и молвила низким, хрипловатым голосом – совсем таким же, каким пела в баре свои магические песенки: — Тиса. Аято выдохнул. Пробежался взглядом от протянутой ладони (она была очень маленькой, как у ребенка) до гривы черных волос, упавшей ей на лицо. Они пожали руки. Аято скользнул ладонью по ее руке вверх, перевернул ее и увидел рваную рану, оставленную своим крылом. Тиса молча отняла руку и вернулась на свое место. Теперь они уже оба застыли по обе стороны окна, за которым CCG разворачивало один за одним посты, каждый из которых мечтал их выловить. Но пока они сидят тут, в черте каком доме, на черте каком этаже, в черте какой части Токио, кажется, они им не страшны. Аято откинул гудящую голову на стену, пытаясь объяснить самому себе, как он до такого докатился. Аято был мертвецки вымотан, но не мог спать. Закроешь глаза – доверишь свою судьбу врагу, пусть и временно скованному внезапным порывом милосердия. Похоже, Пьеро... то есть, Тису посещали те же мысли: в полоске света было видно, как без конца, то опускаются, то поднимаются ее усталые ресницы. Вот ей как раз беспокоиться не о чем: Аято не борец – он едва жилец, и только вкус ее мяса во рту заставляет колыхаться его грудную клетку. Ебанутая девчонка. Впрочем, он не меньше ебанутый. Пустил бы последнюю иглу тогда, четыре дня назад, или пораскинул как следует остатками мозгов сегодня ночью – ничего бы этого не было. Этого – пляшущих мушек в пространстве между зрачками и веками, от которых полумертвое тело напрягалось и невольно пыталось сбежать, словно от особо быстрого следователя. Хребет Аято – зверь, держащий его разум в этой квартире. Тиса дышала ровно, а его челюсти сами по себе стискивались. Сколько бы он их ни расслаблял, они все равно сжимались. В животе ощущался плотный комок, Аято обливался потом, все зудело не только в ране, но и с какого-то хрена подмышками и в паху, живительная паутина регенерации собиралась по всему телу. Он бы, наверное, даже заскулил или просто подал голос, но гордость не позволяла. Так что они оба молчали. Аято слушал только, как девчонка дышит и как глухо бьется его сердце. Оно болело, болела и голова – казалось, она весила вдвое больше и вот-вот готова была взорваться. Аято почти видел, как его череп вырывается и летит в окно, раскалываясь под колесами машины CCG. — У тебя классный удар слева, — сказал он несколько часов спустя, когда молчание стало уже совсем невыносимым. — Да? — она рассеянно вскинула голову. Аято кивнул с полусонной дурашливой улыбкой. — У меня до сих пор странное ощущение в челюсти. Она хмыкнула, глядя, как он придержал кривящееся лицо двумя пальцами. — В общем-то я… я-а… — Тиса, в зеленых глазах которой начинало брезжить золото, потерла шею и зевнула. Лучик сверкнул сразу в четырех сережках в ее ухе. — …левша. Так они встретили рассвет, и Аято заснул, устав с собой бороться. Будь что будет.