Залечь на дно в Накано

День первый Ночь отступила, и бардак обнажился не только в квартире, но и в голове. Аято проснулся так резко, словно кто-то гаркнул ему в ухо, и тем удивительнее было обнаружить вокруг недвижимую тишину и незнакомые обои в полосочку. Он приподнялся на локтях, морщась от яркого света, падающего в прогалину между шторами. Повернулся и тут же напоролся на настороженный взгляд Пьеро. Она затягивала завязки на длинных шортах, стоя у шкафа в прилегающем коридоре, но смотрела только на Аято. Девчонка замерла, когда перехватила его ответный взгляд. Выглядела она как надувной толстяк из рекламы шин, которого проткнули иголкой. Из огромной, не сдувшейся одежды торчали тоненькие цыплячьи ножки и цыплячьи ручки, на одной из которых совершенно неуместным массивом сидел широкий кожаный напульсник. По-прежнему не сводя с Аято глаз, она завела руку себе за голову, собирая распущенные волосы в хвост, и от этого движения ворот чужой футболки немного сполз вниз. В ту же секунду плотный кокон, в которой завернулась его память, вдруг треснул и воспоминания обрушились на Аято лавиной: Ночь, стоянка, фуры, шок, взрыв, драка, Пьеро, стекло, крыша, больно, падение, куинке, кровь, холод, кухня, кровь, кровь, кровь, зеленые глаза… Кусай. Аято вскинулся так резко, что и Тиса выпрямилась. Он торопливо распахнул воняющую закоченелую куртку и схватился за свои ребра, разглядев среди почерневших и иссохших клочков разорванной футболки тонкую розовую борозду. Она как будто собирала его корпус из двух частей – ни дать ни взять, сгиб оригами. Руки, которыми он неверяще ощупывал себя, были черными, кожа стиснута высохшей кровью. Не думая о том, что делает, Аято подорвался еще и сунулся к окну, чуть отдернув штору. Микроавтобус CCG во дворе мгновенно расплылся перед его глазами черным пятном, и Аято осел обратно. В глазах потемнело. Окончательно он пришел в себя, только когда уставился в пол и как следует проморгался, стиснув череп более-менее чистыми ребрами ладоней. Тиса все это время ничего не говорила, только наблюдала за ним, легонько усмехаясь. Тяжелая ночь залегла в ее веках, иссушила маленький потрескавшийся рот. Она не купалась, но лицо ополоснуть успела, и теперь без намалеванных глаз и губ казалась младше, проще, но все равно гораздо симпатичнее, чем ему хотелось бы. Перебирая босыми, перепачканными ногами Тиса пробралась через завалы в комнате к окну и села на свое место – четко напротив Аято. Тишина, опустившаяся вместе с ней, была густой и холодной, как ком смерзшейся грязи. Ситуация выглядела дико, как ни посмотри. Свет из окна лежал разграничительной полосой на ламинате между ними, оба молчали и пялились на улицу, делая вид, что второго в квартире попусту нет. Ну или что микроавтобус должен вот-вот сдвинуться под злобными взглядами. Микроавтобус стоял. Тиса молчала. Аято пытался навести порядок у себя в мыслях. Изредка Тиса косилась на него и явно думала, что он этого не видит. Потрясно. В такие мгновения они больше всего напоминали собак, лаявших друг на дружку каждый со своей стороны забора, – и вот теперь забора нет и никто не в курсе, как вести себя дальше. Кинется или нет? Кинуться самому? Аято сощурился, краем глаза отслеживая, как напрягаются жилы на ее длинной нервной шее. Он давно вышел из того возраста, когда верят в чужую доброту. Особенно когда она носит определенную маску. Любой гуль-пятилетка в Токио вам скажет, что клоун – это не милое человеческое существо в больших ботинках и с цветными шариками. Банда не держала ни одного района, но никто не спорил, что Клоуны опасны – как бы они ни выглядели. И не спорил по одной простой причине: никогда нельзя быть уверенным в том, что творится у Клоуна в башке. Что творится в башке у Тисы – действительно стоящий вопрос. Она вела себя так, словно делала Аято чертово одолжение, находясь здесь с ним. В несуразной мужской одежде все это смотрелось даже забавно, хотя и бесило, надо признать. Новая сигарета в руке у нее мерно дымила, разнося по комнате приторно-сладкий запах отстойного кофе из самого дешевого автомата, а сама девчонка задирала нос и высокомерно фыркала, когда кто-нибудь из следователей передвигался по двору. Но как только Аято окончательно задолбался нюхать сладкий дым, перемешанный с собственным потом, он поднялся с места, и Тиса совсем не солидно повернула голову вслед за ним. Пепел упал ей на коленку. Смахивать она не стала. Она следила за каждым его шагом, как коршун, – у Аято на спине точно глаза выросли. У Тисы чутье, Тиса всегда знала, куда бить. Поэтому он считал, сколько секунд ему понадобиться, чтобы ее вырубить, пока она за ним следила. И за тем, как он потягивает затекшие руки-ноги, и за тем, как разминает шею, и особенно за тем, как быстро подбирает с пола свою маску – опасаясь надолго подставлять свою макушку под оглушающий удар. Маску, кстати, пришлось поискать. Пол утопал в сотне вещей, шкафы как будто ими стошнило, и на всех этих внутренностях можно было легко подвернуть ногу. Тиса не стронулась с места. Комната в квартире оказалась всего одна, не считая крохотного коридора и ванны, поэтому прямо к кухонному гарнитуру примыкал письменный стол, следом втиснулась плюшевая задница дивана. Для кровати места не нашлось. Ухватившись рукой за спинку дивана, Аято стащил ботинки, наступая себе на пятки. Зафинтил ботинки куда-то в угол. Делать вид, что тебе на все насрать, легко, когда противник не видит твоего лица. Покусывая щеку изнутри, он перетряхнул тот же шкаф с одеждой, у которого увидел с утра Тису. В конце концов воняло что от немытого тела, что от одежды на нем отвратительно, и идея переодеться не так уж и плоха. Аято приподнял брови, напоровшись на несколько странных костюмов с бутафорскими клинками и всякими нелепыми застежками. Короткие школьные юбки, лиловый жилет в дебильных узорах, белые перчатки, ободки с ушками, разноцветные парики… Зачем все это дерьмо взрослому человеческому парню? Пахла квартира именно взрослым парнем лет до тридцати. Одиноким, если кому интересно. Отыскав более-менее приличную майку, Аято закинул свою куртку на дверь шкафа, стянул через голову трещащую футболку и снова напоролся на настороженный взгляд Тисы, ненароком глянув в зеркало на стене у шкафа. Интересно, она и в сортир за ним пойдет? Ни капли не стесняясь, на пробу, он снял штаны вместе с трусами и закинул все туда же, на дверь, а когда воровато оглянулся, увидел, что девчонка согнулась и пристально изучает свои ногти. Щеки у нее покраснели. Банзай, черт возьми. Так или иначе, но она сломалась первой. Негромкие слова посыпались на пол как камни с горы, спущенные селем. Это произошло, когда Аято, уже переодетый и вполне благопристойный, прошлепал в комнату из коридора и открыл кухонный кран, чтобы помыть руки. — Одежду нужно будет сжечь. Тиса кивнула на штору с окровавленным концом, которым Аято зажимал свою рану, и добавила: — И это тоже. — Как только выберемся отсюда, — буднично подхватил Аято, усердно выскребая кровь из-под ногтей. Можно было подумать, что происходящее у них в порядке вещей. К Тисе он повернулся только, чтобы равнодушно уточнить: — Это четырнадцатый? Она затушила окурок в разысканной где-то пепельнице. Уши у нее были все еще немного красные, зато лицо демонстративно насупленное и недовольное. Глаз отводить она и не думала. Воздух вот-вот зазвенит и порвется. — Кажется, да, — в конце концов проговорила она и подождала еще немного, пока он закончит с руками. — Все это надо убрать, а кровь замыть, — тут она кинула на него красноречивый взгляд, мол, твоя кровь – твои проблемы. Аято сунул голову под кран, сглотнул немного, пополоскал пересохший рот и с чувством сплюнул в раковину, заодно показывая и свое отношение к ее командам. Пусть даже на самом деле она права. Но темнота ушла и как маски со всех поснимала. Они остались друг перед другом беззащитные, босиком и словно даже голые какие-то. Гули прекрасно видят в темноте, но все равно с приходом солнца в этой квартире что-то изменилось. Засыпали с тупой болтовней на губах, а проснулись со скупыми разговорами, которых не ведут без острой нужды. — Нехрен убирать. Деньги вынесем – все спишут на ограбление, — Аято вернулся к шкафу и вытащил оттуда первую попавшуюся футболку, вытер ей, как полотенцем, мокрую голову. Вода с него лилась ручьями, но зато мир прояснился. С интересом он изучил несколько маленьких ящиков, прикидывая, где могут лежать ценные вещи. — Я тоже знаю несколько криминальных уловок, — добавил Аято не без гордости, а потом добавил еще, уже другим тоном: — Если вообще будет такая необходимость. Света нет, — он пощелкал выключатель туда-сюда, и ничего не произошло. — Этот придурок либо злостный неплательщик налогов, либо в дальней поездке. Тиса покосилась на входную дверь. — Меня напрягает, что он может вернуться не один, — после секундной паузы призналась она, обняв свои колени руками. — Несколько человек успеют поднять дом на уши. А голуби как раз тут как тут. Аято осмотрелся по сторонам, стряхивая с головы последние капли. Ополоснуло не только пол, но и его босые ноги. — Я бы не стал на его месте приглашать гостей в эту конуру, — деланно беззаботно заметил Аято, зачесав мокрую челку с глаз. Он обтерся влажной футболкой и бросил ее в кучу к разбросанным журналам. — У тебя есть план? Тиса помучила его с полминуты прежде чем ответить одним словом: — Ждать. — Как интересно… — протянул он, садясь у окна, чтобы посмотреть на чертов микроавтобус. — У меня такой же. Его привычка быть в одиночестве сыграла с ним плохую шутку. Аято нравилось бродить одному. Никакого пустого трепа, никакой необходимости выносить чье-то общество. Ему нравилось охотиться в одиночестве. И телевизор лучше было смотреть одному. Когда ты один, ты полностью за все отвечаешь. Необязательно беспокоиться, как кто-то будет справляться с новоявленным дерьмом. Аято давно решил, что лучше будет один и в меньшинстве, чем со слабаком под боком. Музыка для него звучала лучше, когда он слушал ее один, так же, как книгу лучше читать, когда сидишь один в комнате. Невыносимо чувствовать себя собой, когда кто-то дышит у тебя за спиной. Другие портят почти все. Аято ненавидел быть уязвимым идиотом, объясняющим другим, что он собирается делать. И теперь Аято некому было позвонить. («Привет, дядя Ренджи, пять лет назад я послал тебя нахуй, может ты приедешь и заберешь меня?») Да и телефона у него не было, если на то пошло. Это свято верила, что с помощью телефонов их вычислят CCG. А вот у Тисы телефон был. Разбитый, но вполне себе рабочий. Аято успел его приметить, когда она доставала из кармана зажигалку. Но ни когда он демонстративно ушел исследовать ванную, ни когда тер черное пятно на полу, пересыпая его содой, ни когда выпрямлял вдавленный нос своей маски, ни когда они опять сидели каждый в своем углу и снова пялились в окно, она так и не набрала ничей номер. И правильно делала, черт возьми. Командуй Аято в шестом районе, за ее ночную эстафету он бы снял ей голову с плеч и глазом бы не моргнул. Короче, они застряли надолго. И какое счастье, что, пока искал соду, он наткнулся на банку растворимого кофе (и еще прикарманил шестьдесят тысяч йен). Маленький чайник быстро закипел от сине-лилового огня на ладони Аято. Одновременно зашумел слив. Тиса гордо вышла из туалета, очевидно, собираясь пройти мимо сокамерника, как мимо стены, но увидеть его с кружкой кофе в руках точно не входило в ее планы. Она оступилась, нарвавшись ступней на острый край валявшейся на полу сахарницы, ойкнула и поджала ногу. Что-то такое в этот миг появилось в ее изможденном припухшем лице, тонких щиколотках, торчащих из шорт, жадном взгляде, который она кинула в сторону кружки, что Аято невольно задался вопросом, как вообще это маленькое существо протащило его на себе через несколько районов. Но только он сделал движение в ее сторону, решив в кое-то веки поступить по совести, Тиса мгновенно выпустила все колючки. С усмешкой Аято протянул ей кружку. Тиса моргнула и приняла ее с таким видом, словно он вручил ей шашку динамита. — Ты родилась в шестом? — озвучил он вопрос, который крутился у него в мыслях не одну неделю. Судя по выражению лица, Тиса была бы сейчас не прочь его грохнуть за посягательство на личные границы, но вспомнила про кофе в руках и справилась с собой. Жизнь в подполье приучает глотать язык, когда это нужно. — С чего ты взял? Аято вернулся к столу и налил кипятка в другую кружку, механически размешивая получившуюся растворимую жижу. Покойный Йошимура скорее бы завязал свой старый хрен бантиком, чем согласился это пить, но сейчас выбирать не приходиться. — Такая преданность земле для Клоуна, — он постучал ложкой по ободку кружки, кинул ее в раковину и неопределенно качнул головой, — редкость. — Я давно уже не Клоун, — сказала как отрезала. Она уселась на свое место, поставила кружку между скрещенных ног, а Аято почувствовал себя идиотом. — Ясно, — он отхлебнул и чуть зашипел, обжегшись. Чтобы перестать чувствовать себя идиотом, продолжил: — Я родился в двадцатом. — В двадцать четвертом, — очень быстро сказала Тиса, почти протараторила, и отвернулась, оставив Аято наедине с этой информацией. А она правда многое объясняла: и неосведомленность о работе зачистки, и привычку бежать, и нападения исподтишка. Двадцать четвертый район – гиблое местечко, в том числе и по меркам гулей. Городские страшилки рассказывали, что от хронической голодухи там не только жрут друг друга, но и пытаются питаться крысами, а потом умирают от несварения желудка, слыша только, как прет наружу желудочный сок и как грохочут рельсы токийского метрополитена. Местные каннибалы, говорят, только и рады такому исходу, но Аято в эту хуйню не верил. Может поэтому она так легко и позволила откусить от себя кусок – всеми катакомбами этим дерьмом баловались?.. Почувствовав приступ омерзения, Аято залил его новым глотком. Кофе не только привычно обжигало глотку, но и резало где-то в грудине. Незалеченное до конца ранение давало о себе знать. Поэтому в первое мгновение он подумал, что ослышался, когда Тиса заговорила снова. — Моя мать была в Черных Псах, — она назвала самую известную группировку двадцатого района из его детства и отпила из своей кружки. Аято помолчал пару мгновений. — Слышал, никто из них не выжил. Я... сочувствую. — Сочувс... — она усмехнулась и потерла губы. — Кролик, кого ты пытаешься обмануть? Ты вовсе мне не сочувствуешь. Мы месяц пытались убить друг друга, не надо делать вид, что тебе меня жалко. Аято вытер рот, глядя куда-то в сторону, а потом запрокинул голову и расплылся в дурашливой улыбке: — Хорошо. Мне жаль, что умерла она, а не ты. Вначале Тиса странно смотрела на него, а потом вдруг прыснула в кулак и помотала головой, сдерживая прущий из нее смех. Так же, как она, смеялась черно-белая ведьма из телевизора. Больше в тот день они не говорили. Тем более что она права и он совсем ей не сочувствовал. От тысячного отражения собственной истории внутри уже – ни горячо ни холодно. Да и Аято давно не десять лет, чтобы ждать, как дверь откроется и чудесным образом отец придет домой. Мелким он любил отца по-щенячьи – вырос, по-волчьи забросил. Это в детстве Аято хотелось, чтобы они вместе охотились, смотрели ужасы в кино или чтобы он давал ему советы насчет девчонок. Ну или... просто чтобы был. Чтобы Аято мог спуститься в «Антейку» и увидеть его там. Но время шло, охотиться Аято научился сам и преуспел в этом деле настолько хорошо, что каждый голубь ссал кипятком, слыша его имя, ужастики ему разонравились, «Антейку» сгорел к чертовой матери, а с девчонками Аято просто везло. А сколько бы раз он ни спускался, сколько бы ни ждал, отец пришел всего однажды – чтобы в облике следователя убить собственного сына. Конец истории. День второй Хозяин квартиры так и не объявился, а Аято уже начинал его ждать. В животе тоскливо тянуло. Один раз его посетила пугающая мысль вырубить свою сокамерницу и как следует подкрепиться, наплевав на принципы, но он тут же отпинался от этой затеи, словно от репья. Следователи работали четко. Аято уже знал, что их трое. Ни одного вчерашнего сосунка из Академии. Все – взрослые мужики с угрюмыми лицами и (невооруженным глазом видно) длинными списками имен тех, за кого спят и видят отомстить. Первым делом они обошли подъезды и собрали записи камер. Шмонали ловко, но стереотипно. Не трогали пенсионеров, родителей с детьми, школьниц в униформе и доходяг в офисных костюмах. Но только в поле их зрения попадал кто-то в мешковатой одежде, возраста от пятнадцати до пятидесяти или в какой-то кислотно-яркой нелепой срани, которую Аято в жизни бы на себя не нацепил, из микроавтобуса обязательно выскакивали и с дежурной улыбкой просили документы. Вот и сейчас прошел пацан в спортивной форме и его тут же подцепили бравые служители правопорядка. Тиса наблюдала за этой картиной, кусая кожу на мизинце. Рядом с ней валялось несколько начатых и брошенных сигарет. — Нам нужно договориться, как будем спать, — она снова заговорила первой, и Аято засчитал себе балл. Да, по-детски, но чем еще себя тут развлекать. — Черт знает, сколько это может продолжаться. — Два через два часа. Один дежурит, другой спит. С ее стороны донеслось какое-то шевеление, но протестовать она не стала. Заговорила снова через пару минут: — Почему они до сих пор не попробовали обойти хотя бы один подъезд? — Чтобы ты обосралась от ужаса, — немедленно предположил Аято. — Позвони своим, скажи отвлечь посты в четырнадцатом районе, и ничего этого не будет, — посоветовал он, прекрасно зная, что она этого не сделает. Тиса сердито закуталась в плед, который раскопала на верхней полке шкафа, но выронила угол. А когда она дернулась за ним, ворот растянутой футболки сполз. Аято быстро отвернулся к окну. Он избегал смотреть на ее плечо. С той злополучной ночи эта часть тела Тисы его пугала. Беззвучно чертыхнувшись, Аято поднялся на ноги. Вид на улицу за сутки непрерывного наблюдения остоебенил. Он честно пытался отвлекаться – следить, как капли дождя мелкими червяками сползают по стеклу вниз, но взгляд все равно метался и метался в сторону проклятой машины. Да и червяков он ненавидел с детства. Люди (он видел в кулинарной передаче) их едят. Надо быть полным психом, чтобы хотя бы подумать сунуть себе такое в рот. — Я в душ схожу, ты пока тут посиди, — Аято небрежно взмахнул рукой и на ходу почесал ногу. — Если что, стучи. Тиса встрепенулась. Плед шлепнулся за ее спиной, и даже этот звук казался каким-то изумленным. — С какой-такой стати? — она обхватила озябшую ступню и подняла на Аято упреждающий взгляд. — Что, с какой стати? Я всегда запираю дверь ванной. — С какой стати я буду сидеть, пока ты будешь прохлаждаться? Не только он здесь голодный и злой. — Я так сказал. — Смотри-ка, ты уже мне приказываешь? — Да-а, в самое яблочко, — Аято недобро улыбнулся и завалился на диван. По ее настроению он прекрасно улавливал, что, пойди он в ванну, эта дура двинется следом и выломает дверь. — Приказываю, — и он вытянул руки по сторонам, вальяжно уложив их на спинку, ноги закинул на журнальный столик. Девчонка, казалось, вот-вот обрушится на него бешеным цунами. — А ты не перепутал меня со своими низкоранговыми ушлепками в идиотских накидках? Происходило то, что должно было произойти. Неизвестность, отчаяние и голод возвращали отложенное было на время чувство вражды. Заприте двух ястребов в одной клетке, они не настанут ворковать и чистить друг другу перышки. Аято смерил ее тяжелым взглядом, от которого нередко и взрослые парни приссыкивали и убирались с его дороги. Слабаки. В мире гулей такие долго не живут, а если даже и живут, то лишь прицепившись хвостом к кому-то, как он. Или как Тиса. Противника нельзя недооценивать. Тиса – кто угодно, но не слабачка. Она не потупилась – наоборот, поднялась, а ее упрямые глаза нехорошо потемнели, в них появился вызов. Волосы, собранные в пучок на затылке, топорщились, словно перья нахохлившейся хищной птицы. — Не перепутал, — медленно проговорил Аято, вырисовывая каждое слово тонкими злыми губами. Вид у него стал такой, будто бы он серьезно задумался над ее вопросом. Он достал из кармана свою маску. Надел ее на руку, поднял на уровень глаз. Посмотрел сначала на маску, а потом на Тису и сказал: — У моих гулей есть мозги. Плечи Тисы дернулись. Она ощетинилась, настолько становясь похожей на старую-добрую Пьеро, что у Аято зубы заскрипели. Встрять он ей не дал: — Ты можешь просто охуительно вертеть задницей или прыгать с вышки, но, если ты ни разу не видела ни одной серьезной облавы – а ты не видела, меня не обманешь. Будь добра заткнуть свой рот и слушаться тех, кто в этом больше понимает. — Больше понимает? — она аж задохнулась, и глаза ее зло потемнели. — Больше понимает?! А где же было твое сраное понимание, когда ты притащился на нашу территорию так, словно тебе все можно?! Где было твое понимание, когда ты валялся вот здесь полудохлый? Где оно было?! — она уже кричала. Тиса подходила все ближе и ближе, яростно вглядываясь в его лицо. — У нас было все прекрасно, пока вы не заявились! Ты говоришь, я не видела большой облавы? Да! Я не видела большой облавы! И может быть за жизнь я бы не увидела ни одной облавы и сдохла бы старой бабкой! Ты понял?! — изо рта у нее вылетела капелька слюны. — Убирайтесь восвояси, пока голуби всех не переловили и не поубивали! И передайте этому вашему одноглазому хрену или как-вы-его-там-называете, чтобы рот не разевал на то, что ему не принадлежит! В ту секунду Аято был почти благодарен ей за этот крик. Это лучше, чем молчать, и лучше, чем выяснять мотивы друг друга. Аято нахуй не нужно знать, почему она притащила его сюда, так же как Тисе нахуй не нужно знать, почему он оттолкнул ее от следователя. Через понимание лежит путь к ослаблению вражды, а они и без того наломали таких дров, что хрен разгребешь. Он склонил голову, оценивающе разглядывая Тису. — Что не принадлежит? Ваш дерьмовый район? Район принадлежит любому, кто его возьмет. — Вот только, кажется, у тебя это не выходит, да? Не можешь одолеть безмозглую? А ты хоть понимаешь, что из-за тебя мне пришлось скинуть с моста капитана, мать его, отделения?! — С почином. Тиса хмыкнула с мрачной радостью и на секунду посмотрела в сторону. — Не понимаешь. Может это у тебя нет мозгов, а, Кролик? — она облизнула губы и перевела дух, и тот же ее голос зазвенел от возмущения: — Они проводили свои рейды, ловили всякий планктон, а нас не трогали! А теперь они будут мстить! Мстить, понимаешь?! — Это не моя забота, что вы выбрали жизнь крыс. И он откинул голову назад, сложил губы трубочкой и беззаботно засвистел. Судя по всему, Тиса от злости потеряла дар речи, потому что с целую минуту просто смотрела, как Аято подергивает ногой, вольготно устроившись на чужом диване, крутит на указательном пальце кроличью маску и мычит себе под нос смутно-знакомый мотив. — Как ты можешь быть таким козлом? — сдавленным голосом произнесла она. — Я рисковала вчера из-за тебя, они видели мое лицо, я рискую сейчас, находясь здесь, и ты тоже рискуешь и можешь умереть, а ты сидишь и ведешь себя как… как… — Кто? — поинтересовался Аято, поменяв ноги местами. — Для тебя это просто лишняя возможность выпендриться, да? — прищурилась Тиса. — Показать, какой ты крутой, или какой мудак, мне все равно. А ты не думал, что это сейчас ты сидишь тут и выебываешься только благодаря мне? Кажется, еще несколько часов назад ты готов был уже склеить ласты, нет? Аято перестал крутить маску. — Ты мог бы проявить хоть каплю уважения и не вести себя так, будто ты лучше всех все зн... Аято вдруг разжал кулак и с силой метнул образовавшийся в нем осколок кагуне в девчонку. Она бросилась вниз, хотела присесть и закрыть голову руками, но вместо это не удержалась и завалилась на пол. Осколок, пролетев в паре сантиметрах от окна, разбился об стену и превратился в синюю пыль. Тиса в ужасе обернулась на окно, а затем снова на Аято. Если бы она вовремя не присела, ей бы с легкостью проломило голову! А Аято тем временем уже взял себя в руки, снова положил ноги на стол и откинулся на спинку дивана. — Ками-сама, милая, ты же девочка, неужели хочешь, чтобы я вымыл тебе рот с мылом? — как ни в чем не бывало спросил он. — Если бы нытье как-то могло помочь делу, Кокурия бы пустовала. А так как мы заперты здесь и не можем ничего сделать до того, как они не упрутся из-под наших окон, то лучше всего постараться расслабиться и не дергаться. Вредно нервничать, когда застрял в капкане, знаешь ли. К тому же… не тебе упрекать кого-то в том, что у тебя проблемы. Или тебе напомнить твою животрепещущую речь о чувстве благодарности и все такое? Напомнить? Тиса встала, рывком одернула шорты и отвернулась к окну, бросив на Аято напоследок косой, полный ненависти взгляд. Ногой, поджав пальцы, вытолкала из-под штор острые осколки и села на свое место. — Больной, — презрительно бросила она из-за плеча и нахохлилась. Какое-то время Аято мрачно смотрел на нее из-под спадающей на глаза челки, а потом вдруг усмехнулся и откинул голову. Прошло еще полдня. Они в полном молчании сменили друг друга у окна по два раза. В душ Аято так и не сходил. Дождь закончился. Припухшее, как рана, небо покраснело, рассыпаясь по косам облаков изрезанным багрянцем. Розовым отливали и обои в дурацкую полосочку. Не квартира, а клетка. Птичья клетка. Тиса демонстративно игнорировала Аято, нацепив наушники и покачивая ногой в такт музыке. Пальцы с длинными бордовыми ногтями вцепились в подранный телефон так, что и без того разбитый экран чуть не начал плеваться осколками. Обычно Аято презирал таких: кто ходит в школу, на работу, пытается встроиться в чужеродную систему, милым голосочком щебечет с людьми по телефону и не дай ками еще с ними и ебется. Но Тиса выглядела очень увлеченной своей музыкой: уткнулась подбородком в колени и сидит, ногой дрыгает. От сгиба ее ног, к слову, его взгляд почему-то становился рассеянным. В Аято взыграло юношеское любопытство. Поэтому, когда он разыскал в дальнем углу кухонного шкафа скопище непочатых бутылок, обернулся на Тису, постоял немного на месте, подумал, а потом взял две. — Что, большой и страшный гуль Аогири устал и хочет баиньки? — автоматически съязвила она, едва он пихнул ее в руку бутылкой. Только после этого она подняла голову от телефона, глаза у нее уже были сужены и холодны, выдавая характер, закаленный в жестоких подземельях Токио. Тем забавнее выглядело, когда она их удивленно округлила. — Ты подмешал туда снотворное, чтобы сожрать меня во сне? — Тиса выдернула один наушник. — Не обольщайся, клоунесса, на вкус ты как дерьмо, — когда у нее с намеком выгнулась одна бровь, Аято торопливо продолжил, натянув наглую улыбку: — И вообще я люблю, когда во рту что-то трепыхается. — От этого у тебя желудок затрепыхается. Он недоуменно подкинул одну бутылку на ладони и всмотрелся в этикетку. — Хм, сливовое вино. А тут у нас что… — Аято подкинул вторую. — «Хакашу». Уже лучше. Ты можешь не рисковать и выбрать виски, ну, пока я добрый, — и он прошел к журнальному столику, не дождавшись ответа. — Ты хочешь нажраться? Сейчас? Аято поставил бутылки и подобрал с пола один из уцелевших стаканов. — А ты не хочешь? Прекрасное алиби, на случай если они решатся устроить поквартирный обход. Да и, возможно, мы правда скоро умрем, — он оскалился. — Когда тебе еще представиться возможность нажраться с «большим и страшным гулем Аогири»? Тиса деловито скрестила руки на груди, но с места не сдвинулась. — В чем подвох? Выдавленная пробка булькнула в бутылку. — Что тебя не устраивает? — Аято хмыкнул с самым невинным видом. — Лично я не хочу, чтобы голуби написали про меня в отчете: «Умер как унылое говно». Или ты просто не умеешь пить? Тебе начинает казаться, что ты чья-то… эм, еда? Тиса решительно встала, подошла к столу и схватилась за стакан. Провода, свисающие с ее шеи, колыхнулись. — Нет-нет, не спеши, — он, посмеиваясь, перехватил бутылку, когда она к ней потянулась. Девчонке однозначно очень хотелось показать, что уступать она не намерена. Но у Аято были другие планы. — Ты – мне, я – тебе, знаешь? Тиса уперлась ладонью в стол, наклонившись. — Что – тебе? — Вот это, — и Аято легонько дернул ее за проводок. Она тут же собралась выпрямиться, но он не отпустил, и ей пришлось застыть в той же, неудобной позе, растерянно смотря на него снизу-вверх. — Квартира обесточена, хозяин хрен пойми где, делать тоже нехрен. Я хочу хотя бы музыку. — А может тебя еще и в задницу поцеловать? — Какие смелые фантазии! Но начнем с того, что я вообще не уверен, что этот телефон твой. А если ты сняла его с трупа, он принадлежит широкой общественности. — Не слышала про такое правило, — проскрипела Тиса, больно впиваясь в его руку ногтями, но Аято все равно ее не отпустил, только сильнее потянул провод. — Посмотри на себя. Ты едва на ногах стоишь. Мелкая субтильная голодная девчонка. А я большой и даже немного поел вчера. Ты думаешь, мне составит большого труда вырвать у тебя эту коробку силой и набрать вашего главного? Расскажу ему про твои подвиги, сам прискачет целовать тебя в задницу. — Не знаю, кто из нас более наивный, — Тиса скорчила такую надменную, очень умную гримасу, что он вспомнил свою сестру, — раз уж ты искренне думаешь, что здесь есть контакт с подписью «Мой главный». Отвали! — раздельно добавила она, и во рту у нее показались клыки. Аято на секунду сделал вид, что задумался. — Ладно. Оставлю тебе сливы, — он отпустил ее, вытащил все виски из нычки в шкафу, сгреб бутылки в руки и сделал несколько шагов. — Это слишком дешевый трюк! — высокомерно раздалось ему вслед. — Как скажешь, но, если приспичит блевать, ванная занята. — Стой! — сдалась Тиса. — Ладно. Я дам тебе телефон. То есть, не дам! Слушаем по одной песне по очереди! Как хорошо, что он стоял к ней спиной и она не видела, как он ухмыляется.