Залечь на дно в Накано

День второй. Вечер Затея слушать по очереди, провалилась почти сразу же. Они лежали прямо на полу, закинув ноги на журнальный столик и прислоняясь к друг другу плечом к плечу из-за коротких наушников. Предварительно сгребли часть вываленных вещей в сторону, чтобы получилось свободное местечко. Пол под затылками легонько покачивался туда-сюда, как лодка или гамак на ветру. — Ты гонишь. — Нет, — Аято прикрыл один глаз, делая новый глоток из стакана. — Да, — передразнила его девчонка. — Ни капельки, — он улыбнулся. Тиса деловито завозилась. — То есть, ты стал рулить делами в четырнадцать? — протянула она. Аято лежал на спине, но все равно краем глаза заметил, как она с наигранной задумчивостью потирает щеку: — Чем Аогири тогда занимались – протестовали против тихого часа в детском саду? — Ты в четырнадцать, выходит, была белоручкой на полном соцпайке? Папа-клоун и мама-клоунесса кормили дочку с вилочки? Поэтому тебя выперли?  Запоздало он вспомнил, что в двадцать четвертом районе в принципе невозможно вырасти, не замаравшись, и что ее мать вроде как не имела к Клоунам никакого отношения, – голос у Тисы уже похолодел. — Иди ты на хер, Кролик! — она резко села, вытаскивая свой наушник. Хотела даже уйти и выдернуть проводок и у него, но Аято успел перехватить ее руку. — Неужели так сложно быть не таким омерзительным хотя бы пять долбанных минут? Тиса вырвалась, но никуда не ушла. Она склонилась над ним, сложив руки на груди и наверняка думая, что выглядит очень устрашающе, хотя напомнила она почему-то взъерошенную колибри, которая не знает, с какой стороны к нему подлететь. Аято продолжал лежать и, беззастенчиво смотря на нее снизу-вверх, на всякий случай придерживал свой наушник. — Точно, я был прав. Ты – отщепенка, — он прищурился. — Поэтому и готова даже на самоубийство ради своего клочка земли. — Ни на что я не готова! Я просто тебя ненавижу, понял? — А разве я говорил о себе? Но меня радует, что противостояние со мной ты считаешь самоубийством.  Тиса закатила глаза. — Хватит это повторять. Ты можешь просто отвалить? — Клоунесса, успокойся. Я не против, что тебя выперли, — Аято цокнул и окинул девчонку подозрительным взглядом. — Но что такого нужно было сделать, чтобы тебя выперла кучка раздолбаев?  — Никто меня не выпирал! — прорычала она, явно примеряясь, насколько хватит ее терпения и когда именно она чем-нибудь по нему шарахнет, да вот, хотя бы бутылкой. — Ты сама так сказала! Ты давно уже не Кл… — Я сказала, да, я не Клоун, но это не значит, что меня выставили, как бездомную дворнягу! Ты переворачиваешь мои слова! — А я не в розетке с высоким напряжением ковыряюсь, а просто задаю вопрос. Она беззвучно фыркнула и завалилась обратно, немного пихнув его плечом, причем настолько демонстративно, что Аято почти засмеялся. Несколько секунд Тиса молчала. Она сделала пару крупных глотков и зажала рот костяшками пальцев. — Я ушла сама, — хрипло буркнула она, разбив воцарившееся в квартире молчание. — Не люблю правила. Теперь ты доволен? — язвительно добавила она, запихнув себе наушник обратно, да так резко, что его наушник чуть не выскочил. Аято не отвечал пару мгновений. Вид у него стал такой, будто бы он нашел на абсолютно ровном, белом потолке что-то чрезвычайно интересное. — Уточню у специалиста, — в конце концов подчеркнуто серьезно вымолвил он, — разве Клоуны не собрали свою веселую вечеринку с пищащими носами и убогим макияжем, как раз чтобы нарушать правила? — Нарушать правила – это тоже правило. — Апчхи! Прости, у меня аллергия на пафос. Она опять сердито поднялась, собираясь не то оскорбиться, не то взаправду огреть его чем-нибудь тяжелым, но потом увидела, что он смеется, покачала головой и отвернулась в сторону. Наушник все-таки выдернуло, но Аято оказалось совсем не до него. Он почему-то готов был поклясться, что сейчас она тоже смеется. Может быть, конечно, все дело было в том, что нервы, пустые желудки и недавние ранения сыграли с ними плохую шутку: оба очень быстро опьянели, и в один момент вполне рядовой спор о каннибалах (где живет больше, в четырнадцатом или в двадцать четвертом, это принципиально важно) перерос в пересчитывание дырок в ушах Тисы. Их оказалось то ли шесть, то ли семь, а на хряще у нее сидела маленькая серебристая птичка. Еще оказалось, что ногти у нее длинные только на одной руке – на другой короткие, квадратные, чтобы не мешали играть на гитаре. Аято тогда милостиво показал, где раньше был прокол и у него, а Тиса сделала вид, что ей это все нахрен не сдалось. Сделать-то, может быть, и сделала, но все равно продолжила увлеченно рассказывать про то, как пела в метро, чтобы заработать денег вначале на банку кофе, потом – на приличные туфли. Он в ответ признался, что ни разу в жизни не работал как человек. Наверное, все дело было только в том, что они уже были пьяные, – раз Тиса внимательно слушала и свободно смотрела на него глазами, которые он некогда ей выколол. 

«I ride the lightning, roll with the thunder

Going down, down, down with my sisters and brothers

I fell in love with the darkest parts

Standing on the side of the wild at heart

I plucked a feather off a crow so I could fly

Since I was 13 years old I’ve had my fist to the sky»

«I like it, I like it, I like it heavy I like it, I like it, I like it heavy»

Громкость повышалась, так что к дымке сигарет и алкогольному дурману, царящему между окном и диваном, примешалось еще и крепкое музыкальное опьянение. Бардак терялся, вещи не то казались ярче, не то, наоборот, размывались. У Аято изо рта валил дым, он напоминал себе ракету, которая вот-вот взлетит из океана. Голова полнилась легким, клубящемся туманом, который отодвигал всю его жизнь на второй план, а голуби и прочее говно так вообще растворились, как содой вытравленные. Тиса молча протянула ему открытую пачку, когда он попросил сигарету. Только посмотрела на него как-то очень по-взрослому, с таким выражением взрослые женщины смотрят на совсем маленьких мальчиков. В ту секунду Аято больше всего мечтал пнуть самого себя за эту чертову просьбу. Слава непомерному эго Одноглазого Короля, ему не захотелось кашлять. Вторую сигарету в своей жизни он курил в водолазной маске на голове, которую нашел в шкафу, и выдыхал дым в трубку с глубоко преисполненным видом. — Ты мой враг? — спросила Тиса, лежа на диване и закинув ноги на спинку, в руке у нее была бутылка, и она вся была до ужаса пьяная и задумчивая. Распущенные волосы свисали вниз меховой шкуркой, мягкой и пушистой. — Страшный. Заклятый. Злейший, — серьезно перечислил Аято с пола, и они чокнулись, причем Тиса даже не сменила положения – просто вытянула руку. — Прямо сейчас я представляю, как сбрасываю тебя с огромной высоты, — он пыхнул дымом в водолазную трубку, с непривычки в горле чуть пощипывало. — И-и-и… мы сидим здесь, потому что никто не победил, — хмель заблестел в ее глазах, и Аято, поморщившись, подумал, что с удовольствием бы поспорил, но сдержался. — Значит, мы равны. Значит, ты – это я.  — Так себе формулировочка. Аято бездумно нажал какую-то кнопку на ее телефоне, и заиграла новая песня. — Твой худший враг определяет тебя, — она перевернулась на живот и положила голову на согнутую руку. — Тот, кто сражается с муравьем, сам становится муравьем. Я сражаюсь с тобой, значит, я становлюсь тобой. Аято слушал ее, сурово сдвинув брови, и, если бы его не штормило слегка из стороны в сторону, выглядел бы вполне трезвым. — И к чему ты это ведешь? — Дай-ка подумать… — она поставила бутылку вина на пол рядом с собой, утерла губы и вдруг деловито прищурилась, склоняясь с дивана к Аято. — Выходит, что если мы сражаемся с голубями, мы – голуби? Аято завис на секунду и тут же издал полный омерзения стон. — Займи чем-нибудь свой рот, — и он впихнул ей между зубов свою недокуренную сигарету. Тиса подавилась и закашлялась, хлопая ладонями по его руке, которой он продолжал держать сигарету у ее губ, но в следующую же секунду она увидела Аято с этой пластиковой трубкой дебильного оранжевого цвета, которая курилась, как подожженная, в маске, полной дыма по глаза, и весело захохотала. А потом она наклонилась, придерживая волосы, и с наслаждением затянулась из его руки.

«Tick-tock, tick-tock

Tick-tock, tick-tock

Like a cat in heat, stuck in a moving car

A scary conversation, shut my eyes, can't find the brake

What if they say that you're a climber

Naturally I'm worried if I do it alone

Who really cares cause it's your life

You never know it could be great»

Тиса танцевала так, точно разруха была ее сценой, а куча хлама – зрителями. Она прыгала по дивану, ее длинные темные волосы совсем растрепались, а подушки разлетались. В руке у нее тлела сигарета – последняя из найденной пачки. — Я первый раз курю такие дорогие сигареты. И почему тогда они такие блевотные? — пожаловалась она несколько песен назад. Сколько их вообще было? Аято не считал. Наушники попали в полное его распоряжение, и он, захваченный приливом внезапной, но приятной жажды деятельности, таскался от стены к стене, танцуя и кружась с бутылкой в руках. Он то и дело ронял на пол комиксы, пинал раскиданные карандаши и ручки, сорвал со стены плакат с мультяшной грудастой девушкой с гигантскими грустными глазами – одной из тех, что штампуют Animex. И Тиса сложилась по полам от смеха, глядя, как он громит содержимое их пристанища. Аято рвал плакат и раскидывал клочки во все стороны, музыка вроде бы билась только в его ушах, но Тиса не была человеком или этой девицей с плаката: слух гуля не позволял ей оглохнуть так же, как им. Тиса подпевала солистке, удивительным образом встраиваясь своим голосом в оставленные в дорожке пустоты, как драгоценная патина, украшающая извилистую ковку, которая и до этого казалась красивой. Невозможно было представить, какой красивой она могла стать. Голос Тисы вибрировал и мурчал так, что стеклянная бутылка в руке Аято должна была лопнуть. Она бесила его, он ее ненавидел, он даже хотел ее съесть, но голос у нее был магический. Глупо отрицать. Особенно, когда она засмеялась, кинув в него подушкой. Аято пустил в нее одну-единственную иглу, на которую хватало его сил и трезвости, и подушка лопнула, так и не долетев до него, только взорвалась облачком пуха. — Ты спер мой телефон! И ни одной попытки отобрать. Это была не та безымянная Пьеро, которая скрывалась в темноте, пеклась только о своей заднице и молчала, как воды в рот набравши. Не тот гуль, которому бунтари из шестого района поручили его, Аято, ликвидировать. Четыре стены сжали ее, выдавив из этой оболочки. Сейчас им двоим нечего делить. А гулей на смертном одре нет привычки каяться. — Знаешь, всегда было интересно, кто вообще придумал эту хуйню – продавать людей на аукционе? — Аято повышал голос, силясь перебить взвизгивания солистки. — У него явно больная фантазия! Я бы предложил погонять по арене его самого, это куда веселее! — и он в сердцах пнул другую подушку, схватив Тису за руки и вертясь с ней по комнате. — Я не знаю-ю-у! — она так радостно смеялась, ее волосы и руки взметались в разные стороны, у нее была такая тонкая талия в его руках, она взвизгивала, а потом еще взялась узкими ладонями ему за шею, когда Аято быстрее закружил ее под люстрой. — Говорю же тебе, я не Клоун! Во мне слишком мало от Клоуна, чтобы быть с ними в команде! Я хочу состоять в команде только из одного участника! — А, а что ты любишь? — Я люблю... — она остановилась так внезапно, что он в нее врезался, правда крепко призадумалась и повернула к нему сияющее лицо: — Слэм! — Это что за херь? — Это когда много-много людей собирается на концерте и начинает толкать друг друга под музыку. — Зачем? — Аято откинул волосы с глаз, прислонив к щеке прохладный бок бутылки. — Не знаю. Прикольно. Мысли у него перепутались в конец. Он почти задумался о том, что ей вообще надо – от него, здесь, в шестом районе, на этой планете, но алкоголя в нем оказалось слишком много, чтобы он уцепился за эту мысль. Тиса пьяно улыбалась, Аято беззвучно смеялся. И тут она пихнула его.

«What you waiting

What you waiting

What you waiting

What you waiting

What you waiting for!!!»

Толкаясь и пихаясь, они влетели в коридор. Аято сжал ее пояс. Тиса тянула его непонятно куда, она не смотрела перед собой до того момента, пока чуть не врезалась лбом в дверь ванной комнаты.  В последний раз Аято заходил сюда, чтобы в тайне от своей сокамерницы попробовать высвободить кагуне. Получилась жалкая туманка, ей только порезать что-нибудь (кого-нибудь) как ножницами – не больше. Тиса толкала его боком, хлопала ему ладонями по плечам и груди, будто бы указывала, вот он ты – причина всех моих бед, но Аято честно оказалось плевать на это. Он слишком долго не принадлежал себе. И если для этого ему нужно быть в пятидесяти метрах по касательной от смерти, вусмерть пьяным, с опасной тронутой девчонкой, голодным и беспомощным, – черт возьми, он будет!

«I keep asking myself, wondering how

I keep closing my eyes, but I can't block you out

Wanna fly to a place where it's just you and me

Nobody else, so we can be free... »

Неожиданно под ногу ему попался какой-то скользкий журнал. Аято оступился, проехав по нему по полу, и они врезались в стену, завалившись на бортик ванны кучей рук и ног, и сорвали шторку, что вызвало новый приступ пьяного хохота. — Ты цела? — смеялся Аято, потирая ушибленную голову. Тиса отбивалась от шуршащей занавески и одновременно пыталась с него слезть. — Спроси через минуту, — икнула она, тут же уперлась коленкой ему в пах, и Аято сложился пополам. — Прости… — со смехом простонала она, выпростала руку, чтобы перенести свой вес, но вместо этого задела кран. — Твою мать! — она взвизгнула, не переставая хохотать. — Проклятая квартира! Из лейки душа ломанулся шипящий ледяной поток, и от холода и шока они оба снова клещами вцепились друг в друга. Тиса всадилась носом ему в плечо, пытаясь спрятаться от воды. Ее футболка на спине и волосы на затылке вымокли, прилипая к коже. Аято разбирал сумасшедший, похожий на вой гиены ржач, душ надрывался, а содранная шторка валялась на полу уродским белым облачком. Не хватало только одного. — Представь, сейчас голуби выламывают дверь… — прошептал Аято, коварно понижая голос и не предпринимая попыток перекрыть кран. Тиса затряслась в его руках от хохота, жмурясь и безумно кивая. Ее ладонь взметнулась и легла ему на грудь. — Япсмтрела б нэто, — невнятно промычала она, а потом подняла на него мокрое лицо со слипшимися ресницами. В ее пьяных, шальных глазах внезапно появилось очень страшное, обдуманное выражение, так что даже холод на мгновение перестал его колоть. — Тем более что тебя и меня наверняка ищут по отдельности, мы же пытаемся убить друг друга, — она сказала все это так, будто знала какой-то другой язык и на этом языке то, что они сейчас делали, называлось «пытаться убить друг друга».  Вода продолжала течь, беспощадно прибивая к кафелю витавшие в облаках мысли.

«All the things she said,

All the things she said

Runnin' through my head,

Runnin' through my head

All the things she said

All the things she said

This is not enough»

Когда случилось временное просветление, стол завалился карандашами и кусками бумажек, на которых быстро повырастали корявые чертежи домов. Аято сидел перед ним на корточках и вел ногтем линию от одного фронтона до другого – получалось криво и плохо. Рядом плавили резко пахнущий воск две ароматические свечи в форме цветков лотоса, которые они нашли в ванной. — Итак, что мы имеем, — Тиса передала ему бутылку, закладывая руки за голову, и сладко потянулась. — Наебали и нас, и вас, сколько со всех сторон погибло неизвестно, а мы сидим здесь как мыши в мышеловке и ждем чудес. Примите мое поздравления, доно. Мы в полной заднице. — Зато живы. Могли бы тоже потихоньку разлагаться в волшебном чемоданчике, а ничего, сидим вот, выпиваем, — он бутылкой отсалютовал окну, в котором в полной темноте уже не виднелась (но от этого никуда не исчезла) машина CCG. — Как по мне, жить в старом-добром Токио идет как надо, — он засмеялся, и Тиса к нему присоединилась. Смех у них вышел пугающий. Вскоре она посерьезнела, сдвинула брови, взяла ручку и почесала ей подбородок. Они оба с самого начала понимали, что лучше бы из квартиры свалить самим, а не ждать, решатся ли голуби их выебать. Но ирония ситуации заключалась в том, что сотрудничать они оказались готовы только в том состоянии, когда глаза уже не сводились, а к ногам подкралась слабость. Окруженные гули устроились на полу, склоняясь над журнальным столиком, как два генерала – над картами военной кампании.     — Значит, что неизвестно: сколько всего постов на соседних улицах – минимум их три, — Тиса подняла голову от листов, где они составляли схемы, на Аято. Язык у нее почти не заплетался, но говорила она медленнее обычного. — И как точно расположены камеры – попадают ли в поле зрения верхние этажи. — Добавь к этому очередность просматривания камер, — он вальяжно, как гуль с опытом, пододвинулся к ее листку, и прочертил карандашом разнонаправленные стрелки. — Верхние этажи, как правило, не отслеживаются, — разъяснил он ее застывшему взгляду и сделал быстрый глоток, словно у него резко пересохло в горле, — но камеры подъездов могут дать тень, и тогда они вычислят наш подъезд. Не квартиру, но все равно это будет очень неприятно.   — Могут – хотя бы не факт, что дадут. — Вопрос в том, с какой стороны двора они будут просматривать записи. И есть ли у них вообще какая-то последовательность. Если пошли отсюда, — Аято указал на один из крайних домов, — значит, скорее всего, ничего не увидели. А если пошли отсюда, — указал на другой, сжал губы и повел плечами, — возможно, еще не дошли до нужной камеры и с минуты на минуту объявят эвакуацию. И тогда точно будет пиздец. — Хорошо, худший вариант какой – определяют квартиру и забрасывают шашку с газом. Даже если мы тут же бросимся бежать, нас либо примут на входе, либо заснимут дальше по камерам и все посты бросятся в погоню. Теоретически скрыться так можно… — протянула она, слепо смотря перед собой, а потом тряхнула головой – точь-в-точь шторку душевой с себя сбрасывала. — Но и копыта откинуть так можно. — Если они мешают нам уйти, значит надо сделать так, чтобы ушли они, — Тиса сложила руки и навалилась ими на стол. Аято и догадаться не мог, что сейчас она почти в точности повторила то, что сказал Гиру, имея в виду его, Аято, группу.  — Ага. И как? Тиса была захмелевшая и румяная. Ее зеленые глаза влажно блестели в свете свечей, точно два камушка-гальки, поднятых со дна Сумиды. Она немного растерянно смотрела, как протрезвевший было Аято присасывается к бутылке с таким чувством, будто бы это был чей-то горячий и сладкий рот. — Я не знаю… их нужно чем-то отвлечь. — Я знаю! — вдруг выпалил Аято, отлепившись от горлышка и важно выпрямляясь на коленках. — Я знаешь что!.. Между прочим, Тиса, — он обхватил ее за плечи, наваливаясь на стол свободной рукой и шутливо втыкая ей в шею карандаш. Тиса засмеялась, но ей явно стало слегка не по себе. Уж слишком много раз эта же рука протыкала ее насквозь. — Тут в ванной стоит канистра керосина. Улавливаешь, к чему я? — Аято на секунду посерьезнел. — Подожжем дом, подгадаем момент и свалим. Отсосите, голуби. Они пьяно засмеялись, столкнувшись лбами. — В Аогири все такие дикари? Я не хочу поджариться! Нужно придумать что-то такое, что точно не вызовет у них подозрений! Когда никто не придумал, они снова начали пить. День третий Все свечи догорели, а сигареты истлели до единой. К началу третьего дня Тиса узнала о нем, наверное, больше, чем все гули в Аогири вместе взятые за пять лет. Нет, он не рассказал ей о себе что-то особенное, что-то такое, что она могла бы использовать против него, когда они выйдут отсюда. Плотина в его сознании стояла твердо, сколько бы рек алкоголя Аято в себя не вливал. Вернее, он вообще почти о себе не говорил, но, когда Тиса смотрела на него и кивала или дергала бровями, или облизывала губы, или нечаянно дотрагивалась до его руки, ему казалось, что он вырвал свои внутренности. Аято обещал себе, что запихнет их обратно к полудню. Потом. Потом на ее лицо вернется эта тошнотная клоунская маска, и он снова сможет с чистой совестью ее ненавидеть.

«Somewhere in a private place

She packs her bags for outer space

And now she's waiting for the right kind of pilot

To come (and she'll say to him)

She's saying

I would fly you to the moon and back

If you'll be if you'll be my baby»

Они оба делали друг другу великое одолжение и топтались вместе под медленную песню. Взаимопонимание, которое потихоньку соединяло их, прямо как проводок наушников, больше не настораживало. Пол под ногами покачивался, но Аято встал первым и помог подняться ей. Тиса с первой попытки не устояла на ногах, и он ее подхватил. Они пьяно засмеялись, когда взялись за руки. А потом… — Что ты делаешь? — со смехом спросила Тиса. Она все еще обнимала Аято, а он обнимал ее, и ему было так тепло и хорошо, как не было уже очень давно, что он свесил голову и ткнулся лбом ей в плечо. — Я задолбался, — признался он мучительно. — Я тоже, Кролик, — хмыкнула она, медленно-медленно следуя за ним по кругу. — Аято. Ее лицо было так близко. Он просто поднял голову и обеими руками убрал с него волосы, когда они полезли ей в глаза. Не должен был этого делать, должен был сразу же высвободить... но его как магнитом притянуло к матовой мягкой коже. Аято застыл. Бывают мгновения, когда жизнь внезапно наполняется смыслом. Это был такой момент. — Да-а, Аято. Знаешь, Аято, я хочу сказать, что... — у нее сдвинулись брови, — это не так плохо, что мы тут. Вдвоем. И дело даже не в том, что у меня такая странная легкость сейчас в голове и я, кажется, впервые в жизни не представляю, что будет дальше. Я просто… — глаза опустились ему на рот, и Аято на мгновение потерял нить беседы, — дико задолбалась ходить и оборачиваться, не зная, откуда ты появишься. Тиса засмеялась было и тут же перестала. От ее уха проводок шел к нему, в ее зрачках брезжил рассвет, и Аято показалось, что он тонет... Но он не имел права. Такие, как он, всегда всплывают. Ускользают в самый последний момент. Во только сбежать от ее мутнеющего, влажного взгляда можно было лишь тропической рыбкой в рассветное окно. А Аято Киришима ненавидел сбегать, он не трус и не идиот, чтобы засветить хоть на одной камере свою физиономию. Очень симпатичную, как ему говорили, физиономию, не имеющую ничего общего со зверской рожей серийного убийцы или маньяка, каким создала его мать-природа. Точно так же, как ничего общего с ними не имело, и теплое, абсолютно потерянное, капельку испуганное лицо в его ладонях. Тем удивительнее было, когда оно внезапно прозрело: — Я знаю, что мы можем сделать! У Аято тоже было несколько идей насчет того, что они могут сделать. Но Тиса никогда не играла по его правилам. С азартом ребенка или безумного гения она высвободилась из рук Аято и бросилась в коридор, кинув на него напоследок заговорщицкий взгляд. Тиса переливалась торжеством и нетерпением, а Аято только поморщился, зачем-то опустив голову и посмотрев на свои босые ноги. Пождал пальцы, как будто стоял на ленте песчаного пляжа, которую вот-вот накроет пенный прилив. Откуда-то появилось ощущение, что он крепко обложался. 

«I would fly you to the moon and back

If you'll be if you'll be my baby

Got a ticket for a world where we belong

So would you be my baby yeah…»

Она появлялась из шкафа в ярко-оранжевом комбинезоне и с повязкой для бега на голове. В розовом кимоно, видно, что очень дешевом, и с бамбуковой палкой в зубах, – гейша, сбежавшая из Нихонбаши в обносках, которая прихватила с собой во рту все нажитое. Зато она ничего не смогла ответить Аято, пока он ржал. Гордо удалилась и вернулась с лисьими ушами на голове и пушистым хвостом, волочащимся по земле. Потом были пластиковый меч наперевес, палка как у доисторического друида, еще какая-то лабуда. Тиса исчезала в коридоре и появлялась вновь, раз за разом перетряхивая содержимое шкафа, напяливая на себя лица оживших мультяшек с легкостью и изяществом отпетой артистки. Или арлекина, привыкшего профессионально менять веселье на грусть и грусть на веселье. За полчаса ее волосы успели побывать красными, фиолетовыми, желтыми, как солома, снежно-белыми, точно мех песца. А от вида ее головы в обрамлении зеленых кудряшек Аято на миг похолодел. Он раскинулся на диване, растягивая последние глотки вина и разглядывая происходящее представление. — Ты похожа на кошку с отдавленным хвостом, — проворчал Аято, когда в очередной раз она выступила из темноты в школьной форме, самой обычной школьной форме, которую таскала его глупая сестра и от которой у него сводило зубы. Вот только из-за спины Тисы выглядывало нечто фиолетовое и длинное – шнур, похожий на бикаку гуля-младенца. Венчала его пушистая кисточка. Музыка давно выключилась, унеся с собой очарование момента. — А теперь на моряка. Которого свои же выкинули за борт, — поморщился Аято, бултыхнув почти пустой бутылкой. Теперь на ней была непонятная полосотая кофта с великанским нелепым бантом, переходящим в красную плиссированную юбку, а с головы спускались совсем уж идиотские хвосты желтого цвета, как у коня. Свою мордашку она за минуту разукрасила так, что из вполне симпатичной девчонки превратилась в какое-то страхоебище. — А нет, — он изобразил руками ее топорщущуюся, словно балетная пачка, юбку. — Я понял, ты торшер. Торшер из Фукусимы. — В жопу иди, ага? — она посмотрела на него как на отсталого. — На это посмотри? А? — Тиса подошла ближе, склонилась к нему и ткнула себя в белое как простыня лицо с ядерно-румяными щеками. — На что похоже? — На то, что ты сожрала что-то человечье и вот-вот блеванешь. Тиса покачала головой и, выпрямившись, поправила сползающую под матроской лямку.  — Не парься. Все заросло, — неверно растолковала его взгляд она и дернула себя за рукав, показывая абсолютно целое плечо. — Я это к тому, что маску надевать совсем необязательно, если нужно сделать отсюда ноги, — Тиса снова закинула повыше чертову лямку. — Можно выбрать что-то из этого цветного барахла, — и она указала рукой себе за спину, где валялись все эти костюмы один другого краше. Мрачный Аято снова брезгливо поморщился. Он только и делал что морщился, ворчал, кривился и укоризненно вздыхал, пока она переодевалась раз за разом. Вот и опять она цокнула языком и ушла, а вернулась, расправляя зеленый плащ и застежки на животе. Ее бедра в идиотских белых штанишках неожиданно получились очень красивыми и округлыми. На них хотелось положить ладони.  Аято помрачнел еще больше. Пьяное веселье растворилось. Ушло с последней каплей вина и темнотой за окнами. На рассвете мир выглядел так, будто небеса с распоротым брюхом истекали на него кровью. Черный микроавтобус CCG стал центром безликого, затянутого туманом двора, он напоминал киль корабля, медленно выступавшего из размытой дымкой линии горизонта. Пустые темные окна были обращены к нему, точно десятки пар заспанных глаз. Тиса наконец смекнула, что сосед по камере не находит ее затею привлекательной и нацепила обратно огромные футболку и шорты. Она затихла, медленно трезвеющая и насторожившаяся не меньше, чем Аято.   В конце концов она тихо предложила ему кофе. Аято кивнул. Полосы света из-за штор легли на ее спину и голые тонкие руки точно так же, как это был тем утром, когда он очнулся в этой квартире. Опять наступало пробуждение. Вместе с каждой новой кружкой кофейного варева, призванного унять вернувшейся с тройной силой голод и боль в затылке. А голуби так и не разлетелись. Ждут, наверное, когда беглецы окончательно сойдут с ума и вырвутся из своей клетки для прямого столкновения. Шансов выжить в котором слишком мало. Аято пил третий литр кофе и, вернувшись к своей пьяной идее, размышлял, какие части дома нужно поджечь, чтобы горело поэффектнее, когда Тиса снова заставила его поморщиться. Заводя волосы за уши, она неловко столкнула на пол свою кружку локтем. Они посмотрели вначале друг на друга, потом – на осколки. Звук удара расползался по полу, как круг на воде. Девичьи щеки покраснели. Тиса присела перед разбившейся кружкой на корточки, как будто собиралась убрать. Зачем? Разбитая кружка в пейзаж вписывалась лучше, чем целая. — Я в шоке, что никто еще не вызвал полицию, — устало хмыкнул Аято, ковыряясь в клочках бумаги линейкой. Так детишки ковыряют палкой сырую землю в поисках червячков, тех самых, которых он ненавидел. — Ну или во двор не спустился нажаловаться. Тиса еще раз попробовала завести за уши волосы. Она подняла голову от пола, беззвучно шевеля губами – повторяла его слова. Ее вдруг озарила сумасшедшая догадка. Она посмотрела вначале на окно, потом на Аято, потом опять окно. Аято слишком увлеченно копался в хламе, чтобы заметить ее метания, прежде чем его носа коснулось чужое тепло. В первое мгновение ему показалось, что он прочел в ее полубезумном взгляде твердое намерение его убить, но ее обкусанные губы вдруг распахнулись. — Постой, голуби же... голуби же притворяются полицейскими? Да? Да?    — Я только что это и сказал. Он невольно отодвинулся, прислоняясь к стене позади. Он почему-то был уверен, что она сейчас положит ладонь ему на плечо. У Тисы плохо было с пониманием личных границ. — А полицейские знают, что голуби ими притворяются? — она вдруг таинственно понизила голос, совсем не думая отодвигаться. Что ей теперь нужно, мать ее дери?  — Ты меня спрашиваешь? — Аято вскинул бровь, криво улыбнувшись. — CCG – хрен-знает-сколько-раз засекреченная хуйня. Как они работают, не рассказывают в вечерних новостях. Вернее, рассказывают… — он вдруг посерьезнел, темнея лицом, словно вспомнил что-то очень неприятное: — …типа, когда несколько кварталов эвакуировали из-за возможной утечки газа, — Аято вскинул голову, глядя на Тису и дергая бровями, — или перекрыли на ремонт неаварийный тоннель метро. В таких делах никогда не обходится без этого дерьмового кружка по киригами. А потом обязательно приезжает служба газа и хлопает глазами на камеру, потому что протечки не…    Он запнулся на полуслове, то ли потому что она вдруг укусила себя за указательный палец, то ли потому что до него начало доходить. Лица обоих захлестнул азарт напополам со страхом – стоит ли идея того или нет? Стоит. Тиса вскочила, плотоядно оглядывая завалы. — Мне нужно срочно протрезветь, — она похлопала себя по раскрасневшимся от волнения щекам, снова и снова осматриваясь вокруг. Ее начинало трясти, но это был не приступ паники – приступ нетерпения. Полностью его разделяя, Аято торопливо поднялся на ноги следом, ладонью оттолкнувшись от стены. Он незаметно сглотнул, глядя, что подобрала со стола Тиса. Она сжимала в пальцах их свободу. И ее все так же колотило, как волчонка, закрытого на период лечения в зоопарке, перед которым приоткрывают решетчатую створку, чтобы его поглотил лес. Аято не представлял всех подробностей того, что именно она собирается сделать, но прекрасно осознавал, что этот план требует подготовки. У них будет всего несколько минут. А рассчитать их нужно посекундно. — Черт! — Тиса в отчаянии встряхнула телефон и страдальчески поморщилась. — Осталось всего пять процентов заряда. Его надо перезагрузить, пока не совсем не сдох! Сука! Полчаса спустя солнце уже высоко вскарабкалось и больше не задевало крыш домов. Тиса и Аято стояли друг на против друга, завершая последние приготовления. И хоть до этого они не капли не стеснялись соседей, весь прошедший час шикали друг на друга, давились ругательствами и нетерпением, крались в коридор и по очереди жаловались, какого черта так долго слушали музыку. Наконец, Тиса решилась: — Здравствуйте, мое имя – Йорико Судзи, и я бы хотела сообщить о готовящемся теракте. Она говорила очень серьезным, очень взрослым, взволнованным голосом, как средневозрастная японка, которой по дороге домой после работы мерещатся шорохи. Кто бы знал, сколько раз Аято слышал этот голос. Но ни разу он не видел, чтобы глаза звонившей горели шаловливым огнем, а губы ползли в стороны, еле удерживая смеющуюся улыбку. Напряжение сосредоточенных приготовлений лопнуло. А Тиса все говорила, с силой смыкая то губы, то зубы, чтобы не хмыкнуть и не выдать себя. От обилия эмоций она принялась ходить туда-сюда. Когда Аято начал распирать дикий беззвучный (пока что) ржач, она заткнула ему рот ладонью, и он в отместку ущипнул ее за задницу. Весь вечер хотел это сделать. Тиса его лягнула, матерясь одними глазами и крепче перехватывая телефон. — Да, машина абсолютно незнакомая, никто ее здесь раньше не видел, — тут она даже выглянула в окно из-за шторы, для большей театральной убедительности. — Полностью тонированная, и они там сидят уже несколько дней. Сколько? Э-э-э… — Тиса осеклась, повернувшись к Аято, и одними бровями переадресуя этот вопрос ему. Свободная рука у нее лежала на груди – сдерживала все фырчанья и прысканья еще немножко пьяной девчонки. Он быстро уловил, что к чему. Назвать точное число дней рискованно – вдруг между подразделениями все в самом деле согласовано. Аято запутался в пальцах. Показал ей сначала одно количество, потом другое, но в конце концов остановился на нужном варианте. Тиса кивнула, вздохнув в трубку с такой интонацией, будто бы все это время перебирала в своей голове дни и это было тяжело, но наконец она отмотала события до нужного: — Я думаю, четыре. Да, четыре дня, господин офицер.  Аято прикрыл на миг глаза, всем телом ощутив, как запускается обратный отсчет. Все же Тиса неправа: в ней оставалось очень много от настоящего Клоуна.