Залечь на дно в Накано

Впервые Хинами почувствовала что-то необычное в запахе Аято, когда он вернулся после трехдневного исчезновения. В этот же день на Русиме нашли утопленника. — Матерь божья! Это его так рыбы обожрали? Рыбаки сбились в кучу, склонив вниз желтые, сухие, как наждачка, лица. Небольшая лужа у их ног, оставшаяся на острове после разлива Сумиды, медленно окрашивалась розовым. Медленно расплывались тонкие струйки, словно в стакане воды, если окунуть в него кисточку акварельной краски. — Какие рыбы? Пираньи? Не мели чушь! — Может мы должны как-то его положить? Розовый цвет бледнел и терялся по мере того, как его увлекало все дальше от скопления встревоженных, тарахтящих мужчин. Они пихали друг друга, клали руки на плечи, привлекая к себе внимание, озирались по сторонам и совсем не замечали, каким насыщенным был в этой луже фон – буйная зелень трав и зарослей камыша, охра расквашенной частыми дождями почвы, все переплетенное и чарующее, как лицо лесного духа: каштановые волосы, розовые губы и зеленые глаза смотрели на рыбаков с картины стоячей воды. Это могло было быть красивым. Если не знать, что лужа покраснела не потому, что художник помыл в ней палитру. Она покраснела от крови пожилого мужчины, распластанного между двумя рыбацкими вагончиками. С закрытыми глазами, откинув слабую голову на одну из поточенных ржавчиной стен, он даже не сидел – полулежал. Грязные седые волосы облепили восковые скулы и лоб, мокрая одежда на один только вид уже казалась неподъемной, открытые участки кожи на шее, обеих руках и одной ноге, той, на которой была порвана штанина, распухли и позеленели. Точно весь этот человек был сплошным синяком. Над лужей висел слабый, перемешанный с рыбьей вонью, и все же уже различимый запах гниющего человеческого тела. Но самое страшное было другое: мужчина скалился. Не потому, что его грызла боль, и не потому, что он пытался распугать шумящих рыбаков. У него не было губ. Под носом оставалась тонкая полоска застарелой шрамированной кожи шириной не больше, чем в мизинец, а сразу следом – кровящие челюсти и оголенные крупные зубы. Как у лошади, в рот которой заглядывает ветеринар, чтобы убедиться в ее здоровье. От пугающего вида утопленника самого юного рыболова уже успело стошнить в камыши. Хинами первой сюда пришла. Так уж вышло, что гулей притягивает смерть. Каждый день она поднималась из подземелий на небольшую дамбу, примыкающую к материку. С высоты птичьего полета дамба, должно быть, выглядела как упавший ребенок, который с пола тянет руку к матери. Русима – кусочек дикой природы под боком у шумного мегаполиса. Остров стрекочет шумом сматывающихся снастей и редко встречает посетителей – вечно затянутого смогом, его тревожили только всплески воды из-под весел рыбацких лодок и винтов паромов. Хинами росла, а на острове ничего не менялось. Она гуляла почти всегда одна, почти всегда думая о том, что в книгах о таких местах писали по-другому. В книгах они поражали яркостью бликов, слепили горящей в ночи звездой маяка, кружили голову свежестью. Ей кружил голову разве что запах разлагающихся рыбьих потрохов и тины. Но зато он отбивал голод. Вонь рыбацких угодий Русимы на час в день позволяла Хинами забыть о том, кто она есть в этом мире. А еще здесь росли кувшинки. Летом она могла вставлять их в волосы. Когда Хинами смотрела на себя, украшенную цветами, в воду, она даже казалась себе хорошенькой. Но сейчас была осень, а у ее ног лежал изувеченный человек. Ему пришлось проползти до вагончиков больше десяти метров, – на песке остались следы, – пока он не сдался и пока, вслед за Хинами, к нему не подтянулись коренные обитатели этих мест, с удочками, сетями и рюкзаками за спинами. Жестокая реальность нашла ее даже за пределами Токио, но было и еще кое-что… Хинами, менее впечатлительная, чем большинство взрослых человеческих мужчин, вдруг порывисто обернулась, уступив своим обостренным чувствам: — Он еще жив! Ему нужно в больницу! Самый старый рыбак угрюмо покачал головой: — Он – труп, дочка, — мужчина шумно шмыгнул носом, скосив взгляд к земле, и добавил: — Тебе лучше не находиться здесь. — Как вы не понимаете, ему нужно попасть в больницу как можно быстрее! Хинами сама удивилась, откуда в ее голосе вдруг взялось столько силы. Обычно она не разговаривала так с теми, кто старше нее. Но сейчас она почему-то не испытывала ни малейшего страха – наоборот, ее охватила злость, ведь именно сейчас, когда этот человек отчаянно борется с подступающей смертью, его упрямые бараны-собратья отказываются ему помочь! — Девочка, послушай, — другой рыбак зацепился большими пальцами за пояс, с которого свисали пара набедренных сумок и маленький котелок, и оглянулся на друзей, прежде чем пренебрежительно посмотреть на Хинами. Ясное дело, и так проблемы, а тут еще малявка под ногами путается. Но малявка была привычная: она смело выдержала этот недовольный взгляд. — Я понимаю, мертвый дядя – это не лучшая картина на закате, совершенно не хочется это видеть и совершенно не хочется в это верить. Поэтому, если твоя нежная психика не хочет также подцепить парочку ночных кошмаров с его участием… — он нетерпеливо переступил с ноги на ногу, явно думая, куда бы ее сплавить. Не придумав, попросту завернул так: —…шла бы ты отсюда и не мешалась, ага? — Тодо! — одернул кто-то рыбака. Но тот ни капли не смутился и продолжил, еще немного подступив к Хинами. На нее пахнуло тиной, жвачкой, дымом и потом: — Может, тебя нужно отвести в школу? Кто вообще тебя сюда привел? — Но он дышит! — воскликнула Хинами, пропустив всю эту тираду мимо ушей, и тут же осеклась – поняла, что одной этой фразой чуть не выдала себя с головой. Навряд ли обычная пятнадцатилетняя девочка могла такое разглядеть. Поэтому Хинами, не дав никому из людей опомниться, поспешно подорвалась к утопленнику и прижала пальцы к его шее. Она очень давно не ела, но это тело, вымоченное в воде не одни сутки, было совсем не привлекательно, так что она справилась с собой. — У него пульс! Срочно вызывайте врача! — Как пульс? — дед снял с головы грязно-серую, старую кепку и сжал у груди, глядя в пространство между вагончиками узкими, прикрытыми морщинами глазами. Кольцо рыбаков вокруг утопленника сжалось плотнее. — Быстрее! — поторопила их Хинами, подоткнув одну руку под шею, а другую положив на еле-еле бьющееся сердце. Мужчине срочно нужно было в тепло. Мало того, что его верхнюю одежду смыло, он окоченел! — Дайте ему кто-нибудь куртку! Один из рыбаков поспешно вжикнул молнией, одновременно запиликал чей-то телефон. Но то ли Тодо был от природы слишком подозрительным, то ли это чудо казалось слишком невероятным, факт остается фактом – когда вся компания шокированного встрепыхнулась и задвигалась, он один остался стоять на месте. — Так чья ты будешь? — он чуть наклонился вниз, чтобы приблизить свой уровень глаз к глазам Хинами, и котелок на его поясе звякнул, ударившись о металлическую пряжку ремня. Рыбак перехватил куртку и забрал себе. — Не сказала. Хинами поднялась на ноги, машинально отряхивая с джинсовой юбки невидимые песчинки. По тому, как неспешно Тодо приближался к утопленнику, она поняла, что ступает на очень хрупкий лед. Лицо у него было обветренное, цвета сэнбэ, которое посетители брали к кофе в «Антейку», волевое, но видно, что доброе, несмотря на возникшее там въедливое выражение. Тодо честно, на всякий случай, сам накинул утопленнику на плечи куртку, предварительно кивнув товарищам, чтобы помогли. Двое рыбаков приподняли обмякшее тело за плечи, а Тодо сипло хмыкнул. Хинами сглотнула. — Ты не из тех ли ребят, что собираются на нашем острове и исчезают непонятно где? — сидя на корточках, Тодо кинул на девочку прищуренный взгляд. Несмотря на то, что теперь он был ниже ее, лучше чувствовать от этого Хинами себя не стала. Остальные мужчины тоже насторожились. Тодо не вставал, продолжая утопать ногами в мокром песке. Несмотря на холодную осеннюю погоду, он по-прежнему носил сланцы. Кожа у него на ногах была дубленая и красная. — Я здесь с-с… с братом, — нашлась Хинами, поднимая голову. Голос ее окреп: — Я ношу ему ужин. — С братом? Она кивнула, поправляя заколку-лист сразу обеими руками и заодно пряча свое лицо. Запасы смелости потихоньку иссякали. — Он рыбачит здесь. Обычно на перекате. От родного наречья, типичного для всех местных хозяев садка и удочки, Тодо потеплел. Не мог же он представить, что у этой низкой девочки в самой обычной джинсовой юбке, торчащей из-под самой обычной куртки, с самой обычной стрижкой каре, была редкая способность чуять, видеть и, главное, слышать все. И что слушала она рыбаков не один месяц. — Этот, что ли, твой брат? — протянул рыбак, глядя поверх ее плеча. Отчаянно складывая в голове новую ложь, Хинами обернулась – и у нее провалилось сердце. Одинокая черная фигура, отделенная от них косой пляжа, стояла вдалеке и не двигалась. Солнце того же цвета сэнбэ горело в темных развивающихся на ветру волосах, в ручье, текущем у тяжелых ботинок, в просветах между листьями клена, к стволу которого прислонялась спина, обтянутая кожаной курткой. Наверное, с полминуты Хинами просто стояла и пялилась на эту картину, борясь с абсурдным желанием протереть глаза – знала, что следящий за ней морозно-синий взгляд, пусть деланно небрежный, пусть снисходительный, фиксирует каждую мелочь. — Да, — только и сказала человеку она. Аято пришел на закате, как в детективе Содзи Симады, который когда-то ей читал братик. Тот братик. Другой. И точно так же, как герой Содзи Симады, Аято, вроде бы ничего не зная, интуитивно понимал, где ее искать. И тогда же Хинами сделала странный, нетерпеливый жест рукой, хныкнула, подогнув на ходу колени, и сорвалась с места. Она кинулась ему навстречу так быстро, что должна была, наверное, запрыгнуть на Аято, обвить его руками и ногами, цепляясь за него, как коала, спасенная из пожара в бамбуковой роще. Но Хинами остановилась, не добежав и пары метров. — Аято-кун, ты жив! — воскликнула она и нечаянно задела себя же бездумно всколыхнувшейся рукой. Аято, слегка небритый и не выспавшийся, но в остальном такой же, как всегда, повел плечом. — А в этом кто-то сомневался, мелкая? — уголок его рта дернулся вниз. Разговаривая с ней, Аято обычно приходилось немного наклоняться, потому что Хинами доставала ему только до груди. В этот раз он тоже так сделал, склонил голову и продолжил, подозрительно щуря темные глаза: — Может ты расскажешь мне, кто это был? Я сделаю из его кишок новый ремень. Она вспыхнула, отвела взгляд и тихо вымолвила: — Просто… — Хинами кашлянула и постаралась говорить нормальным, спокойным тоном. — Очень многие не вернулись. — Вот как, — кажется, Аято это совсем не тронуло. Изумленная Хинами снова повернулась к нему. Она пыталась не слишком сильно на него пялиться. Сердце у нее колотилось так, словно хотело выпрыгнуть Аято прямо в руки. У Аято были сильные руки. И Аято больше ничего не говорил. А Хинами… Хинами только дышала, так часто, так тяжело, словно пробежала до этого весь Токио и еще парочку префектур. Она хотела бы ему сказать так много – о страхе вообще, о страхе потери, о потерянном братике, о брошенной сестре, о том, какая она, черт возьми, неудачница и как все эти звуки и запахи, из-за которых только она и нужна Аогири, сводят ее с ума, – что не говорила ничего. От Аято пахло кровью, раздражением, похмельем и чем-то еще, но, когда молчание затянулось, он смог улыбнуться: — Я принес тебе две печенки. Хинами замутило, но она смогла сказать: — Я отплачу. Оба знали, что не отплатит. Он вжикнул молнией куртки и полез в нагрудный карман. Маленький, совершенно очаровательный нос-кнопка Хинами мигом дернулся, как у собаки. В руках у Аято появилось мокрое, склизкое, холодное и убийственно нужное, завернутое в покрасневшие тетрадные листы. Старший товарищ вел себя абсолютно обычно, поэтому на короткий миг девочке ее волнение показалось очень глупым. Аято частенько пропадал на день-два, пользуясь привилегией одного из лидеров. «Проветриться», — говорил он. Но никогда еще его исчезновение не было сопряжено с такими трагическими событиями. Ровно как и никогда еще он не возвращался в чужой одежде. От ботинок до перчаток без пальцев – все на нем было чужим. И пропитанным свежей кровью молодого человеческого мужчины. Вероятно, Аято много времени потратил на то, чтобы подыскать жертву одной с собой комплекции. От этой мысли у девочки холодок пробежал между лопаток. Она подняла взгляд от кулька и увидела мешки под глазами Аято, усталость и то, что на самом деле его что-то сильно тревожило, хотя он и пытался это скрыть. — Ты в порядке? — негромко спросила Хинами, глядя, как он борется с неподдающейся, размокшей внутренней молнией. — У меня… быи неушие дни, Хна, — он зубами дернул зажеванный кусочек тетрадного листа и сплюнул его на землю. В это время тот самый Тодо, с котелком, который какое-то время прижимал свой телефон ко рту утопленника, скользнул бешеными глазами сначала по экрану, потом – по линии растущих за рекой высоток, и взгляд его вдруг прояснился. Он расслабился, плечи его пару раз дрогнули, а потом он врезал кулаком по песку и захохотал как псих: — Дышит! Девчонка права, наш красавчик дышит! На секунду Хинами, которая не могла этого не слышать, испытала радость. Но только на секунду – в следующую секунду она увидела лицо Аято. — Как ты собираешься их есть, если вылавливаешь всяких отбросов из реки и вызываешь им дядю-доктора? Хинами так и замерла с вытянутой рукой. Аято, смотря на нее сверху-вниз, откинулся спиной на ствол еще не облетевшего клена. На Русиме не действовали обычные законы. Даже осень на этот остров словно боялась заходить – так, заглядывала одним глазом. С размокших листов чьей-то тетради на еще зеленые травяные островки капали багряные капли – слезы осени. Аято продолжал протягивать Хинами куски мяса. — Возьми, чего застыла? Ее пальцы сжались, а потом она порывисто выхватила кулек. — Я никого не доставала, — объяснила она, засопев. — Он сам, он… он еще жив. Я не могла пройти мимо… — тут Аято улыбнулся, и она запнулась. Возможно, обывателю эта улыбка показалась бы добродушной, но Хинами всегда слышала и видела больше всех. Поэтому она разглядела в линии его рта издевку и осеклась. — Продолжай, мне интересно. Девочка молчала. Спокойствие и ласка в голосе обычно взрывоопасного Аято Киришимы пугали до мурашек. Когда Хинами собралась с духом, чтобы опять открыть рот, вышло очень тихо, скомкано и с дрожью: — Этот человек не самоубийца, он не хочет умирать, — в эту секунду скользкая человеческая печень чуть не выскочила у нее и рук, и ей пришлось прижать ее к груди, поставив на куртке пятно. Хинами покраснела. — Я не могу так. Я бы все отдала, если бы мои родители были живы, а у него же тоже наверняка кто-то есть… — она коротко обернулась за спину, и голос у нее немного окреп: — И это, это неправильно – бросить кого-то… любая жизнь слишком много значит, больше всего… Она все искала слова, потому что за все время ее речи на его лице ни дрогнул ни один мускул. — На него же напали! — в итоге проблеяла она и зажмурилась. Хинами почти научилась не тушеваться перед людьми, но не тушеваться перед Аято было невозможно. Аято был ожившим голосом улицы, ходячим доказательством того, что жизнь – не райский остров посреди буйной реки, а сама буйная река. Холодеющая в его гневных, темно-синих глазах. — А ты думала, что это мог быть я? — проговорил Аято. Он говорил таким тихим, по-прежнему жутко спокойным и мягким тоном, словно застал ребенка за примеркой маминого платья. В глазах Хинами мелькнул ужас, и он зацепился за него, как за рычаг газа на двигателе моторной лодки, одной из тех, на которых плавали местные рыбаки. — Я обычно топлю тела в реке, ты знала? Если меня убьют CCG, кто будет тебя кормить, а? — озабоченно сдвинул брови Аято, закладывая руки в карманы джинсов. — Татара? Мозгов не хватило докрутить? — он прищурился, помолчал лишнее мгновение, а потом дернул рычаг в последний раз и ярость его прорвалась: — Жизнь больше всего значит, да? Так чья жизнь для тебя важнее – твоя или человека, который приставит к твоей шее клинок? — рявкнул Аято, приближаясь к ней. — Человека, из-за которого у тебя нет родителей! — он расстреливал ее каждым новым словом – быстро, колко, презрительно и очень-очень зло: — Удел слабаков – голод и смерть. Не согласна? Короткая ядовитая пауза. — Стань сильнее и сражайся. Хинами отшатнулась, как будто бы он ее ударил. Она облизнула губы, посмотрела себе под ноги и только после прошептала: — Я не хочу, чтобы кто-то умер. — Тогда умирай сама, — безжалостно припечатал Аято. Хинами побаивалась Аято и слушалась его, как, в силу своего воспитания, слушалась всех старших, но тут в ней вдруг пробудилось то же самое чувство, какое прежде заставило ее возразить рыбаку. То чувство, которое толкнуло ее помочь умирающему человеку. — Почему не может быть такого, чтобы никто не умер?! — она вскинула голову и закричала в ответ. Ее глаза сверкнули. — Почему ты не оставляешь выбора?! Никому – ни себе, ни мне, ни Тоуке! А если кто-то не хочет жить по твоим правилам, ты его бросаешь! Ты просто не можешь принять, что может быть как-то иначе, ты никогда не пробовал иначе, ты… Аято вдруг засмеялся. Хинами осеклась, поняв, что только что сказала, и сглотнула. — По моим правилам! Какая же ты идиотка, — он снова засмеялся. Хинами с огромными, круглыми глазами и пересохшим ртом ждала, пока он закончит. Когда Аято прекратил хохотать, он, повинуясь странному порыву, неожиданно присел перед ней на корточки. Так же делал ее отец, когда ей было пять лет и она прижимала к груди плюшевого мишку. Отец обычно брал ее ладошки в свои, но Аято запрокинул голову и сложил руки крест-на-крест у себя на коленях. — Мы уничтожаем слабых, тех, кто хуже приспособлен к выживанию, — он на мгновение опустил глаза к кульку в ее руках, и под этим взглядом кулек потяжелел, потянув Хинами к земле. — Понимаешь, мелкая? — Аято снова снизу заглянул ей в лицо, и девочка уставилась в его глаза как зачарованная. — Они едят цыплят не только, чтобы утолить голод. Перестань они это делать, петухи и куры заполонят улицы и будут срать тебе на голову с фонарных столбов, — он медленно улыбнулся, почесав щеку. — А мы едим их. Мы в какой-то степени даже делаем работу, — у Аято шевельнулась черная, нервная бровь. — Которая должна быть сделана. Даем рост сильной, совершенной, здоровой расе, и ты говоришь, я не ценю жизнь? Я – гуманист в высшем проявлении этого слова. Он на секунду осекся, быстро глянув в сторону. От компании отделился один из рыбаков, обошел бытовки и, взявшись рукой за ремень штанов, засвистел. Впрочем, это не перекрыло другой, характерный, звук. А в глазах Аято, еще мгновение назад таких чистых и глубоких, появилось что-то совсем нехорошее. Хинами даже захотелось отступить на шаг. Что она и сделала. — Тебе никто не поможет, если вначале ты сама себе не поможешь, — вкрадчиво проговорил гуль, склонив голову и не давая Хинами отвести взгляд. Она прерывисто выдохнула и только подумала о том, чтобы дать деру, как Аято поднялся и схватил ее за руку повыше локтя. — Смотри, — он нагнулся к ее уху и указал подбородком на рыбака за бытовкой. — Или ты сейчас убиваешь этого, или просто уходишь отсюда домой и я больше никогда тебе не помогаю. Выбирай. У тебя одна попытка, Хина. Девочку затрясло. Инстинктивно протестуя, она замотала головой из стороны в сторону, но чужие пальцы лишь крепче сжали ее. — Давай, Хина, убей его, — науськивал ее Аято, точно демон с левого плеча. — Он может уже завтра натравить на тебя голубей. Он не станет тебя жалеть, как бы мило ты ни выглядела, представляешь? В какой-то миг Хинами сдалась, поддалась силе его ненависти и хрипловатому, взрослому голосу – ее карие глаза заалели какуганами, а руки сжались в кулаки. Но стоило ей сделать шаг в сторону человека, тот как почувствовал что-то и засвистел на тон громче. Усилившийся звук остановил Хинами. Ее плечи опустились, а зрачки потухли. — Я не могу! — всхлипнула она, содрогаясь и смиряясь с тем, что вот, сейчас, старший товарищ напустится на нее еще хлеще прежнего. Но Аято не стал ругаться. Вместо этого он коснулся подбородком своего плеча и огляделся. Его брови опустились, взгляд хищно впился в полосу деревьев у реки. А потом он развернулся и пошел прочь. Хинами осталась на берегу одна. Она сжала этот ужасный, невыносимый кулек с печенью подмышкой, пачкаясь еще сильнее, а сама закрыла лицо руками. Именно поэтому она и не увидела, как буквально через несколько шагов уходящий гуль остановился. Коротко выругавшись, Аято вернулся, грубо схватил ее за руку, и поволок за собой. Хинами не сопротивлялась. Ее колотило с головы до ног, но она молчала, сжав губы так, словно в жизни больше не собиралась говорить. А еще плакала. Слезы просто выкатывались из ее глаз и капали на одежду. Крепко стиснутые губы дрожали, а нос покраснел и распух, но она не жаловалась и только сердито вытирала лицо и шмыгала носом. Хинами плакала по дороге на базу, плакала, когда мимо прошел растерянный Наки, плакала и злилась на каждую слезу, а когда Аято попытался заговорить с ней, метнула в него испепеляющий взгляд, опять сгребла свои куски мяса к груди и убежала. Настроение у Аято было пнуть любого, кто к нему сунется. Но то ли это желание оказалось написано прямо на его лице, то ли местные гули привыкли жопой чуять опасность – все только таращились и быстро-быстро расступались. Один Матасака Камиширо не шевельнулся. Усатый великан медитировал, сидя в традиционной позе сэйдза. Самое дерьмо состояло в том, что Аято же правда вспомнил о Хинами: подумал, что мелкая, должно быть, уже словила голодные галлюцинации. Несчастная идиотка. Если то, как его ломало последние три дня, – ее обычная жизнь, пошли вы нахер, старик Йошимура и любимый папочка. Одного тела и оголодавшему Аято оказалось мало, а для двоих пришлось укокошить троицу. Первой жертвой стала иностранка, попросившаяся на ломанном японском «сфотографироваться с капитаном Леви». Аято ни хрена не понял, но предложил ей отойти в тихий сквер. Там же он наткнулся на двух студентов. Приволок их печенки и получил… что получил. Еще один неприятный сюрприз ждал Аято в его собственной комнате. Ему немного полегчало после ледяного душа и бритья. На контрасте, в коридорах и комнатах было довольно тепло и чуть воняло жженым керосином, потому что многие уже подоставали старые «Кероны», и холодное подземелье неспешно прогревалось, готовясь к зиме. Он представлял, как завалится в кровать, может быть, прямо в полотенце и с мокрой головой, и отоспит себе лишний день, но, когда он вышел из ванной, в его кровати уже кто-то был. Это Йошимура. Аято застыл в дверях. — Расскажешь, где пропадал? — игриво спросила она. Это сидела на его матрасе, как совенок, подтянув перебинтованные колени к груди. Фиолетовый плащ, который она никогда не снимала, когда хотела быть просто Это, Это и никем другим, легкомысленно смялся, хвостом разметавшись за ее спиной. Из-под капюшона и ушек на Аято смотрела глухая чернота провалов глаз на пустом, словно лист бумаги, лице, не способном отразить ни одну эмоцию. И все равно он почувствовал, как она зацепилась проницательным взглядом за почти что рассосавшуюся полоску шрама на его голой груди. «Вот дерьмо». — Отдыхал на пляже, — бросил Аято, потуже затянув полотенце на бедрах, и как ни в чем ни бывало прошлепал босыми ногами к комоду у противоположной стены. Он был одним из немногих, кто мог позволить себе повернуться к Одноглазой Сове спиной. — Ты похож на утопленника, — внезапно ласково проговорила Это и одобрительно хмыкнула, глядя на дорожку мокрых ступней на полу: — Мне нравится. При этих словах Аято, шаривший рукой по ящикам в поисках футболки, непроизвольно сжал одну из них. Уж не знает ли она, что выкинула Хинами? — Когда ты собирался сказать мне, что вернулся? Аято достал свежую одежду и белье. — Я рассчитывал, что ты уже все знаешь, — и он натянул футболку, которая мгновенно прилипла к не вытертому телу. Расшаркиваться перед Это не входило в его планы. Сейчас он был не в том состоянии, а ее театральность, впрочем, как и сама ситуация, просто бесили. Кроме того, что Аято ненавидел бежать, еще он ненавидел признавать свои ошибки. — Голуби запустили новый эксперимент, — добавил он прохладным тоном перед тем как вернуться в ванную. — Тебе уже доложили? Пружины скрипнули. Это не встала, но уселась поудобнее и уложила подбородок на костяшки тонких рук. Уже скрываясь за дверью, Аято успел заметить, как коротко полыхнул красным ее зрачок. — Ты даже не спросишь, сколько твоих гулей погибло? — Сколько погибло? — послушно спросил Аято из ванны. Это дождалась, пока он вернется, в джинсах и с полотенцем на голове, чтобы воткнуть в него взгляд, как иголку, и проворковать: — Почти половина. Не глядя на нее, Аято стал молча просушивать голову. — Ты ничего не скажешь? — с вежливым любопытством продолжила она. — Они были слабыми, — ответил он без всякого выражения. — Они умерли бы не сегодня, так завтра. Тебе же не нужно читать эту лекцию? Это перевернулась на живот и легкомысленно поболтала забинтованными ногами, такими же крохотными и обманчиво детскими, как и вся она. Аято вдруг подумал, что его окружает слишком много маленьких женщин с острыми клыками. А именно у Это уж особенно клыкастый рот: — А ты, стало быть, сильный, мальчик? — Ну если я вернулся, — выдержал этот выпад Аято. Он сдернул полотенце с макушки и повесил на плечо, откинувшись спиной на дверной косяк и скрещивая ноги. Это замерла, как сова, почуявшая кролика. — Я был с ними, — надавил он, на мгновение глянув в сторону, на тумбочку. Тумбочка, лампа на ней, кровать и комод – единственные украшения его комнаты. — Знаешь, Это-сан, в новостях как-то показывали ракеты, которые перелетают море и стирают с лица земли территорию в тысячу раз больше Токио. Мир людей – людские обычаи. Но... убивать на расстоянии, когда сам остаешься вдалеке, в полной безопасности, — Аято брезгливо повел плечом. — Есть в этом что-то мерзкое. В нашем мире, когда гули объявляют войну, то они в первых рядах и идут в бой – иначе какое мы имеем право посылать на смерть других? — он оскалился, зачесал мокрые волосы ото лба и дернул дверь, чтобы повесить на нее полотенце. — Ха, если рисковать собой не надо, можно и войну из-за какой-нибудь херни затеять, вроде денег, например. Это беззвучно засмеялась, облизывая передние зубы, и хищно на него посмотрела. — Какой же ты наглый, Киришима… — протянула она, перекатившись на спину и распластавшись на постели, точно морская звезда, а потом добавила небрежным тоном: — Ты помнишь, что я сказала тебе, как только ты пришел в Аогири? Аято остановился и обернулся, глядя на Это с растущей настороженностью и еще чем-то, что можно было бы принять за страх, если бы на его место был кто-то другой, а не Аято Киришима. — Ты убьешь меня, если я тебя подведу. От его слов под капюшоном растянулась абсолютно счастливая в своей непосредственности улыбка. Аято увидел ее, потому что Это не вставая повернула к нему голову. — Пока что ты подводишь меня, — она со вздохом провела ладонями по покрывалу. Внутри Аято все подобралось. — Но я не стану тебя убивать, — Это взглянула на него долгим взглядом и вдруг резво поднялась, соскакивая на пол. — Я вижу, как сильно ты стараешься. И верю, что ты будешь стараться дальше. Она обожала эту хуйню. «Я верю в тебя». «Я поддерживаю тебя». Императорское благословление генералу армии самоубийц. Никого она не поддерживает. Он сам себя поддерживает. Он сам в себя верит. Не нужна ему никакая группа поддержки, чтобы крышу не снесло. Аято знал, что он должен делать, поэтому он просто должен стиснуть зубы и сделать это. Бессменный лидер Древа Аогири, Это Йошимура перед уходом придержала входную дверь, на пару секунд обернувшись назад. Аято никогда не понимал, как ей, такой маленькой и такой похожей на ребенка, удавалось говорить голосом расстроенной матери: — Эта маска не доведет тебя до добра, Аято-кун. И дверь за ней закрылась. В то же мгновение Аято зашвырнул полотенце, которое так и не успел повесить, на кровать. Оно ударилось о спинку со звуком хлыста. Взгляд Аято, темный и дикий, лихорадочно ползал по полу, а когда он слепо повернул голову к смежной с коридором стене, все черточки, все неровности его лица чудовищным образом заострились. — Зачем тебе на самом деле шестой район? — рыкнул он, клокоча от невысказанного гнева. — Это другим ты можешь сколько угодно рассказывать сказки про то, что через него чаще перевозят заключенных! Это Йошимура только засмеялась из-за стены. Император имеет право не отвечать, если армия обещала во всем повиноваться.

* * *

Аято совсем скоро представился шанс выполнить свои обещания. Тем более что обещал он не одной Это. За пять часов до того, как Хинами Фуегучи нашла на берегу Русимы умирающего человека, из одной токийской многоэтажки района Накано вышла необычная пара. Парень и девушка в странных укороченных куртках и еще более странных ремнях по всему телу. Они как будто опаздывали на какой-то фестиваль. Чем приторно ласковее оба улыбались, тем сильнее ускорялся их быстрый, нервный шаг. — В следующий раз увижу – убью, — не меняя выражения лица, сообщил Аято Тисе и крепче сжал ее руку повыше локтя. Так-то он немного пропускал ее вперед, чтобы контролировать, что происходит у них сзади – насколько сильно голубей заняли допросом легавые. Но тут он не мог не поравняться, пусть и спереди вид открывался не менее интересный. В общем, Аято был в ебанутых белых лосинах, с обтянутой жопой и членом, но правда был готов это терпеть. Потому что девчачьему заду это убожество шло куда больше. — Нет, — Тиса с показательной нежностью положила ему на плечо прикрытую светловолосым париком голову. Похоже, ей нравилось изображать одну из тех человеческих пар, которые прогуливаются по городу, держась за руки, и жрут мороженое. — Это я убью тебя. Аято усмехнулся, хотя она тоже говорила предельно честно и серьезно. Больше не сказав ни слова, они мирно разошлись на ближайшем перекрестке. Оба знали, что приняли верное решение. Врага нельзя подпускать так близко. Именно поэтому в следующую же ночь их пути пересеклись снова. В этот раз она прикрывалась фетровой шляпой, бросающей тень не только на ее лицо, но и на узкий, как перчатка, плащ. Но Аято все равно ее узнал. Он был готов. Поймал нож у самых глаз. Увернулся от игл. Разорвал плащ, который она хотела накинуть на него сверху, как цирковой шатер. Аято действовал точно и быстро, не оставляя ни ей, ни себе времени задуматься. Они не говорили, как будто давным-давно условились о времени и месте последнего поединка. И когда она, сверкая бешеными глазами, сорвала с него маску, чтобы оказаться с ним на равных, он поймал ее руку. Порыв ветра хлестанул Аято по открывшимся щекам, и он, взвившись и раскрутившись, зашвырнул Тису прямо в панорамное окно. Выглядело так, словно высотка сожрала ее. Первый раз, когда что-то человеческое сожрало гуля. Градом стекла сомкнулась челюсть, Аято, пригнувшись, шагнул в щербатую пасть пустующего офисе на втором этаже, точно ангел смерти – в ад. Осколки хрустели под его ботинками, пока он медленно пробирался внутрь, придирчиво осматривая и спящий ряд мониторов, отражающий свет от его крыльев, и перевернутый стол, и расцарапанную плитку на полу. Мерно позвякивали стеклянные подвески на запертой двери, разбивая возвращающуюся в офис тишину. Он склонил голову, обходя круг между столов, и крикнул: — Ты еще жива там, милая? В ответ донесся лишь полный боли стон, а следом – глухой удар, как обессиленной рукой об пол. Аято настороженно вытянул шею. Мелкие волоски на его затылке шевельнулись. И тут же со скоростью молнии на него обрушилась черная ощерившаяся тень... Кажется, он никогда не перестанет вестись. Сцепившись Тиса и Аято, врезались в хрупкий стол, снесли его, потом – еще парочку. За считанные секунды офис превратился в поле битвы. Острые кристаллы свистели и вспыхивали, компьютеры и принтеры взрывались, брызгала кровь, окна дребезжали, дребезжали плафоны ламп на письменных столах, как птицы разлеталась во все стороны бумага – злоба нарастала с каждым ударом кагуне, чудом не угодившим в цель. Когда одного кагуне становилось мало, в воздух летели и другие предметы: стулья, стеклянные перегородки для сотрудников, даже мелкие канцелярские принадлежности. Охапка ручек просвистела сквозь open space, точно эскадрилья истребителей стартанула в открытый космос, и впилась в крышку стола, который в последний момент успел опрокинуть перед собой Аято. Уже через мгновение под отпрыгнувшей от стены Тисой рухнул лестничный пролет. Выпутав ноги из-под обломков, в одном ботинке, она запрыгнула на другой этаж... и в следующем офисе все началось по новой. Она больше не пыталась сбежать. Игры закончились. Настало время решать, кто уйдет, а кто останется – до того, пока по звонку перепуганных охранников сюда не явятся бравые ребята в униформе, чтобы запихнуть труп в мусорный мешок и отправить в лабораторию. CCG с медицинским цинизмом пишут отчеты и выстраивают бесконечные гипотезы, чтобы точно высчитать, в какой момент укаку-гули (класс: наиболее быстрые, тип: наименее выносливые) выдыхаются настолько, что у них не остается сил держать кагуне. Черт знает, сколько времени прошло, но этот момент наступил. Аято как раз сжимал ее горло, вдавливая девчонку стеллаж с папками, она задыхалась, шаркала ногами, но не сдавалась, нащупала когтистой ладонью место, где заходясь выстукивало обратный отсчет его сердце, и пыталась, силилась пробуриться внутрь, под кожу и кости. И тут он почувствовал, что за его спиной больше ничего нет. Словно оборвалась нить, связывающая его с чем-то очень большим и важным... От неожиданности он остановился. Тиса тоже замерла. Повисла тишина, они оба часто дышали, шея Тисы горела огнем, красные глаза метались по лицу напротив, такому же красному, от вспухающих кровавых бисерин, оставленных ее крыльями и когтями. В пылу драки у нее вылетело плечо и одна рука беспомощно повисла, у Аято, кажется, не доставало куска мяса на грудной клетке, иначе почему его футболка под курткой так сильно липла к телу... Когда Аято Киришима ходил в школу с человеческими детьми (худшие три недели за его восемнадцать лет), на одном уроке им рассказывали про устройство пожарной сигнализации, которую устанавливали в классах и туалетах. Но Аято не слушал, потому что в принципе не считал школу полезным ивентом в своей жизни. Если бы он слушал, то знал бы, что в коробке, моргающей над его макушкой, есть датчик с лазерным лучом. Он вспомнил бы, что ее предназначение не тушить пожар, а предотвратить непоправимое. Когда что-то в воздухе преломляет лазерный луч, он попадает на сверхчувствительный датчик, и далеко-далеко по проводам устремляется электрический импульс такой силы, какой головной компьютер не испытывал никогда прежде. В конце концов Аято догадался бы, что, когда крылья из огня потухли за его плечами, в потолок поднялся... дым. Но, наверное, по тому, что Аято не слушал, не знал и не догадался, в то самое мгновение, когда импульс достиг цели и высвободилась огромная масса воды, они с Тисой снова кинулись друг на друга. Только теперь их схватка приняла совершенно иное направление. Они целовались под дождем. В ушах звенело. Перед глазами взрывались красные круги. Они целовались под сработавшей пожарной сигнализацией. Когда ледяная вода стегала по открытым ранам, Тиса всхлипывала, губы Аято становились злее, а поцелуй – грубее. Рука с горла подоткнулась ей под затылок и сжала слипшиеся волосы. Аято целовал ее, засасывал, так жадно и исступленно, словно мог умереть, если остановится. Губы, подбородок, скула, шея, снова губы, глубже, сильнее, слаще, еще! Бам! Аято с размаху впечатало лопатками в стеллаж. Тиса тяжело дышала, смотря на него взглядом, полным неверия, по распухающим губам лились потоки воды, а потом она медленно разжала воротник его куртки, испачканный его и ее кровью… Коробку сигнализации разнесло в пластиковые щепки. Стало тихо. И темно. Аято рывком выпростал руку перед собой. О том, чтобы раздеться, никто не думал. Они были мокрыми. Их волосы, их одежда, их губы были мокрыми. Они быстро, жадно стиснули друг друга, издавая в темноте притихшего офиса рычащие животные звуки, ткань тонкого шерстяного платья треснула, когда Аято схватился за него. Тиса оскалилась. Должно быть, ученые ублюдки из CCG правы, и они обычные животные. Грязные, оборванные, липкие, в крови и слюнях, стоя смешиваются друг с другом, ни говоря ни слова, мстя за доставленную боль... Аято получил когтями по лицу и в бешенстве толкнул ее в стену. Он схватил ее за горло, Тиса в отместку вцепилась в волосы на затылке так, что чуть не выдрала клок. Они схлестнулись так, словно снова собирались драться – оторвались от стены, врезались в стол, вползли на него, вжимаясь друг в друга до хруста костей. Она под ним. И он сильнее. И сейчас никто это не оспорит. Ни она сама, ни все гули проклятого шестого района вместе взятые. Между полусогнутых колен Аято вдруг очутился, как в кольце. Как в окружении. Никогда бы не смог выбраться, даже если бы захотел. Враги вообще могут быть настолько близки друг с другом? Он не подставил ей спину, не вложил в руку нож, которым она могла бы его прирезать, он просто припал к ненавистной, сладкой коже, скользя сведенными зубами по ее лицу, прикусывал подбородок, скулу, шею, за ухом, снова шею... Аято понял: в эту минуту единения он по-прежнему может ее убить, такую открытую и беззащитную, и она тоже может его убить, и это был бы, наверное, самый сладкий конец. Но нет. Нет-нет-нет... Она обнимала его сильной рукой, вцеплялась в затылок, по которому текла вода, жадно направляла лицо себе то в рот, то в грудь, то в шею. Возлюби врага своего. Это об этом, да? Да. Да-да-да... Когда он без сил упал на нее, она все еще крепко стискивала его, словно никогда в жизни не собиралась отпускать. Ее волосы попали Аято в рот. Они очень приятно пахли. Он бы сейчас с радостью вздремнул часок, прямо вот так, не слезая с нее. Они лежали грудой перепутанных, распаренных рук и ног на полу, и разнесенный офис молча разглядывал их из-под заваленного набок стеллажа. Тиса дрожала. Аято прижимался носом к ее волосам, без конца вдыхая запах, который преследовал и мучал его все это время. Оба по-прежнему ничего не говорили. Его ладони вяло блуждали у нее под платьем, так до конца и не снятом. Тиса была теплой, мягкой, шелковистой, и ему совсем не хотелось вставать. И все же Аято нашел в себе силы: — Надо… валить, — несколько ударов тяжело замедляющейся крови. Тиса облизала губы и повернула голову, коснувшись носом его носа. — Сигнализация… ну и все дела, — он поднялся на руках, зажмурился, блеснув острыми клыками. Мысли все никак не хотели возвращаться в голову. Он почувствовал себя непроходимым придурком и потер гудящий лоб. — Да... — слабо выдохнул голос Тисы, и Аято открыл глаза. Она тяжело дышала и выглядела совершенно ужасно – лохматая, с мокрыми глазами и губами, в собранном на поясе промокшем платье, в ссадинах, царапинах и синяках. И это все сделал он. А потом она провела ладонью по его влажной шее, замерев в том месте, где исступленно билась жилка, и немного подалась вперед. Губы, вкус которых все еще был у него на языке, приоткрылись. Аято не нужно было долго упрашивать. Они поцеловались еще раз. Последний. — С минуты на минуту приедет пожарка, — шепнул он в ей в губы. — Сапог мой найди, — хрипло и как-то незнакомо сказала она. Аято застыл. — Ты классно трахаешься, Кролик, но не настолько, чтобы я вылетела из ботинок, — Тиса пихнула его босой ступней в разорванных колготках, заставляя подняться. Стоило ли говорить, что по возвращении на Русиму Аято выглядел так, словно наткнулся в книге на сложное кандзи, значения которого он не знал. И еще он очень странно пах. У Хинами был лучший нос в Токио. Но она была еще слишком мала, чтобы понять, что именно означал этот запах.