Залечь на дно в Накано

— Ты доверяешь им? — Они боятся, что после нас Аогири придут по их души. Нет причин в них сомневаться. — Однако ты не стал их предупреждать. — Хороший повод проверить, не плодим ли мы балласт, который только и нужно что кормить, — Гиру пил кровь из бутылки с надписью «Йогурт». Он коротко поморщился, делая новый глоток, и прикрыл рот тыльной стороной ладони. Его собеседник этот пассаж не оценил и состроил понимающе-снисходительное лицо. — Он подсказал? — ядовито продолжил Малыш, вперившись в Хиро, и тот, скользкий и коварный змей, улыбнулся в ответ так, что только чудом между тонких губ не показался раздвоенный язык. Они торчали на крыше водонапорной башни. Туман обнимал город за плечи. На открытые головы и ладони каплями ложилась серая изморось. Внизу, а казалось, что прямо под свешенными ногами, медленно сырели, гнили улицы. Очередная группа новых гулей из двадцать третьего района только-только спустилась обратно на землю, укрываясь под слоем тошнотных белесых паров. Все они: горничные, стриптизерши, таксисты, баристы, портовые служащие, грузчики, – призраки, которые материализуются ночью и исчезают по утру. Полуграмотные, часто не умеющие читать кандзи, в одежде с чужого плеча, почти нищие и постоянно голодные. И должны такими оставаться. Тиса поглядывала на них, сидя на заградительном бортике, и наигрывала мелодию на гитаре, обнимая лакированный сгиб дерева так, словно это было живое существо. Она старалась бить по струнам в такт завыванию ветра в водосточных трубах. Ни Гиру, ни Малыш, ни Хиро не обращали внимания на ее тихое напевание, которое походило больше на бессвязное мычание, чем на песню:

«All God's children need traveling shoes Drive your problems from here.…»

Длинные ногти и серебристые кольца бижутерии мешали, и изредка Тиса сбивалась и принималась играть сначала.

«…All good people read good books Now your conscience is clear I hear you talk girl Now your conscience is clear»

— Не понимаю, о чем ты, Малыш. Я вообще терплю все это только из-за Гиру, — холодно заметил Хиро, отрываясь от бортика. Он собирался уйти, но Малыш неожиданно вскочил следом и схватил его за предплечье, удерживая на месте. — А ты ничего не попутал, а, Хиро? Ты «терпишь»? Это тебя и твой злоебучий характер здесь терпят и, как ты правильно заметил, только из-за Гиру! — темные глаза Малыша полыхнули алыми ревностными всполохами. Его резким, ужасно хриплым и как будто бесконечно простуженным голосом могла бы разговаривать поздняя осень. Хиро сверху взглянул на сухую, жилистую руку на своей руке, но вырваться не попытался. — Да любой из нас размажет тебя как ребенка! Тебе следовало родиться самкой. Донашиваешь за сестренкой территорию, донашивал бы и юбку, за которой прятался всю жизнь. Человеческие юбки ты тоже любишь, да? И это ты, Змей, снизошел до нас? Ты уже уходил в двадцатый. Только из-за того, что Гиру сделал вид, будто бы поверил в твою сказочку про просьбу Косатки приглядеть за Ризе-чан, мы приняли тебя обратно, — Малыш на секунду скосил на Гиру глаза, но лидер шестого района никак не прореагировал: он задумчиво покачивал согнутым коленом, отслеживая движение патруля CCG, и будто бы вообще ни слова не слышал. — Почему же Косатка попросил именно тебя? Просвети, Хиро. — Потому что в отличие от некоторых, я умею не только махать руками, но и думать! — Хиро вырвался из захвата и сверху-вниз посмотрел на товарища. — Тебе бы тоже не помешало иногда делать это, Малыш, это не больно. — А тебе не помешало бы поучиться уважать старших, змееныш. Поэтому, когда я спрошу с тебя, что именно стало с Ризе и где были твои гениальные мысли, ты мне за каждую ответишь! — Уже бегу и падаю, — презрительно обронил Хиро, обходя товарища так, как обходят дерево. Или парковочный столбик. Малыш, это невысокое беспечное создание, был похож на типичного малолетнего задиру: в вечно грязных кедах с потертыми носами и болтающимися шнурками, с сигаретой за ухом и с вихрастой шевелюрой на голове, пожалуй, даже слишком густой и симпатичной для такого гнусного припездня, как он. Но под самой обычной белой маской Малыш прятал рот – ну, знаете, такой заметный рот, – составлявший прекрасную пару с его неутомимым желудком, и морщинистое лицо. С трудом верилось в то, что среди всех них Малыш был ветераном. Редкие гули доживали до сорока, а ему успело стукнуть сорок пять. Поэтому он и думал, что понимает в борьбе за существование более других. — Как до вас, ссыкунов, не дойдет, — по очереди оглядывая каждого, Малыш выставил вперед согнутую в локте руку и медленно, с наслаждением сжал кулак. — Нужно давить Аогири числом, пока у нас есть такая возможность! Пока их покосили голуби, а к нам приходят новые гули! Хиро раздраженно сложил руки на груди и закинул голову. Он уже открыл рот, чтобы ответить какой-нибудь лекцией в своем стиле, но тут другой голос внезапно громыхнул: — Тихо, вы оба! — Гиру чуть-чуть приподнялся со своего насеста, как почуявшая след гончая. Пальцы на горлышке бутылке едва заметно дрожали, он был бледнее обычного, но на впалых щеках лихорадочно горел румянец, словно кто-то отхлестал его по лицу чистым спиртом. Черные глаза растеряли блеск и казались просто двумя дырками на белом, хищном лице. Власть, которой он не хотел, но вынужден был принять из верности к старому хозяину, чьей правой рукой некогда был, а еще больше – из слепой убежденности в том, что лишь такое верховодство не оскорбит память Матасаки, тяжело давалась Гиру. — Смотрите. Разгорающаяся было ссора затихла. Гули перегнулись через бортик, дружно щурясь под особо сильным порывом ветра, который заставил дребезжать ржавые перекрытия башни. Тиса и та отвлеклась от перебора струн и взглянула на расплывающиеся в тумане огни патрульных машин.  Тимбилдинги, которые иногда устраивали люди у них в баре, – бред. Ничто так не сближает коллектив как совместный страх тюрьмы. Машина CCG свернула обратно на автостраду, не доехав до заезда во двор, где за мгновение воцарился такой покой и порядок, что того и гляди, все в любой момент могли побрататься и поклясться друг другу в вечной любви: стадо опасных каннибалов быстро поснимало маски и чинно рассыпалось по скамейкам, три гуля встали в очередь к аппарату с сэндвичами. Хиро одобрительно хмыкнул, когда одна особо предприимчивая девица потащила под дерево своего зазевавшегося собрата, а потом еще и засосала того для пущей убедительности. Не банда, а фотография городского парка в воскресный день. Дождь бы еще кто умел выключать. Двадцать третий район, настрадавшийся из-за расположенного там Центра содержания гулей, умел маскироваться не хуже шестого. Достойные союзники.      — Новый капитан пока что осторожничает, — заметил Гиру. — Боится повторить судьбу старого, — приторно ласково проворковал Малыш, когда следователи и притихшая группа гулей разминулись совершенно чудесным образом, а после посмотрел прямо на Тису. — Я столько лет пытался выследить уважаемого Хачикаву-сана, но это был очень осторожный мудак... — Ей не нужно было убивать Хачикаву, — сказал Гиру. — Я не давал такого приказа. — Без тебя знаю, — огрызнулась Тиса, мигом став похожей на нахохлившуюся хищную птицу на ветке. — Он не оставил мне выбора. — Зато такими темпами Черному Кролику скоро крышка, — радостно воскликнул Малыш, деловито вклинивая зад на бортик между ними. — Тиса-чан, не слушай их, они с земли мальчиков, но мы-то с тобой с земли мужчин, — он развязно приобнял ее за плечи и стукнул в ближнее кулаком. Она неприязненно отодвинулась. — А давай вместе грохнем его? — Когда я начинаю песню, я солирую до последней ноты. А когда мы воссоединились, мы решили, что я займусь этим. Теперь никто не вмешается, — сурово предупредила Тиса, поочередно оглядев гулей на крыше. Это ей нужно – не Малышу, не Гиру, не Хиро. Вряд ли они вообще могли представить, что нужно ей было в первую очередь, чтобы он перестал ей снится каждую ночь подряд. По утрам Тиса чувствовала себя отравленной, измученной, а днем, когда оказывалась вблизи границы между районами, – и вовсе помешанной, потому что все время тянула воздух носом в поисках того самого запаха. — И это я хитрый, Малыш? — шелковым голосом поинтересовался Хиро. — Смотри, дай Ками, мы вылезем живые из этой задницы, разойдемся и всякий раз нам будут припоминать: «Это я убила Черного Кролика», «Эй, где вы были, когда я убивала Черного Кролика?», «Малыш, а не отдашь ли ты мне во-он тот квартал? С хера? Ну ты же помнишь, как тяжело мне пришлось в одиночку убивать Чёрного Кролика?». Я. Убила. Черного. Кролика. Неужели она правда скажет это? Тяжело? Тяжело – это когда ты пытаешься поднять вес в двадцать, в сто раз больше собственного. Тяжело – ходить весь день на каблуках. Сохранять свой авторитет оказалось невыносимо. Тиса еще в первую встречу поняла, почему Черный Кролик стал одним из руководителей Древа Аогири. Ей понадобилось не мало времени, чтобы перенять его манеру боя. В сражении он действовал не как гуль, даже не как голубь, а как механизм, настроенный на убийство. Нет страха, нет самосохранения, сколько бы Тиса не молотила его и не решетила иглами, крепкие руки все равно заламывали ее, ее шею и плечи, сжимали, давили и опрокидывали. Эти крепкие руки ласкали ее. — У тебя есть какие-то территориальные претензии? — Малыш уже переключился на Хиро. — Упаси все святые! Я веду к тому, что этот город сходит с ума, — Хиро дернул плечами и отвернулся с таинственной улыбкой. Он сложил пальцы буквой «L» и, прищурившись под очками, навел их на шпиль башни. — Косатка в Аогири, по улицам ходят ублюдки гулей и людей, выведенные голубями, мы вполне себе неплохо общаемся между собой, и я, надо же, совершенно не имею к тебе никаких территориальных претензий. Когда в последний раз такое было? Сколько лет прошло? — Об ублюдках голубей, — негромко проговорила Тиса, не прекращая глядеть куда-то перед собой пустым взглядом. Все на нее обернулись. — Это правда, что их сделали из того одноглазого, о котором все говорят? У Малыша дернулись рассеченные брови, а Гиру вдруг беззвучно засмеялся: — Во имя всего святого, Тиса, ты стала слушать байки мелкоты? — Ей не понравилась та снисходительность, с которой он это произнес. — Это невозможно. — А что возможно? — Вот именно – что, — Малыш, глубокомысленно почесав подбородок незажженной сигаретой. — Дрессированные гули. Слышь Гиру, — он недобро засопел и прищурился, потрясая сигаретой, точно дирижер перед цирковым оркестром. — Может заведем себе выставочного человечка и посадим его в аквариум к косаткиным рыбам? Такое возможно? — По-моему, ты треснулся башкой, Малыш, — сочувственно обронил Хиро. — У того мальчишки, которого они нам подсунули, было коукаку, — не обращая внимания на шутки, сказал Гиру. — И? — Тиса разом посерьезнела. Он обернулся и посмотрел на нее – вначале в левый глаз, потом в правый. Морось остужала на скулах Гиру хмельной румянец. — Они, — он указал пальцем вниз, имея в виду двадцать третий район, — говорят, что штурм Кокурии возглавляли два гуля Аогири. Одноглазый – кто-то из двоих, — он постучал по бутылке и сделал еще один глоток. — Известно, что один был крылатый, как ты. Другой – ринкаку. Первый – никто иной, чем тот, кто станет Черным Кроликом. Значит, второй, ринкаку, и был тот Одноглазый. Глаза Хиро удивленно сверкнули под стеклами очков. Вымокшая, длинная каштановая челка чуть прикрыла это живейшее изумление, спускаясь к глазам непослушными, немного детскими кудрями. Одноглазый гуль – элемент городских страшилок, призрак темной стороны Токио в жуткой ухмыляющейся маске, не знающий пощады и сострадания. Матери пугали им непослушных детей еще чаще, чем Древом Аогири. О нем не принято было говорить, как делал это Гиру, будто тот был существом из плоти и крови, поэтому… — Одноглазый гуль, о котором все говорят, но которого никто из нас не видел, — Тиса по-прежнему наигрывала ту же мелодию. Влажные струны царапали пальцы, и играть не сбиваясь становилось все труднее. — А что, если его нет? Есть только Одноглазая Сова. Хиро прошелся по крыше башни туда-сюда.  — Вот бы голуби ее разобрали на Lego. — Тоже всегда хотел посмотреть, как одна птичка выебет другую, — вставил Малыш. Мужчины засмеялись. Одна из струн громко тренькнула. Пару минут на башне в полной тишине танцевал ветер. Тиса положила подбородок в мокрый изгиб гитары. — Есть вещи, которых мы никогда не узнаем, — Гиру повернулся обратно к городу, вглядываясь в расплывающийся горизонт. Он разогнул колено и свесил ногу вниз. Скользко было, как в жопе у слизня, но его это не остановило. Потом он добавил отстраненным, не похожим на свой обычный, тоном: — Возможно, и они знают не больше нашего. В следующее мгновение зеленая вспышка высвобожденного кагуне разрезала туман и сверкнула в запотевших очках Хиро. Он врезался в брошенную гитару, метнувшись к краю крыши и разбрызгивая воду с борта ладонями. — Стой, дура! Там патруль! И не наша территория! Но Тису уже было не остановить. Наверное, она вела бы себя более осмотрительно, если бы мысли о том, как она отдалась врагу, не преследовали ее двадцать четыре часа в сутки. Чтобы победить противника, необязательно залезть ему внутрь и выпустить кишки. Иногда достаточно просто залезть внутрь. Черный Кролик знал это, а она – нет.

* * *  

В ночь, когда все поменялось, она еще долго слонялась по улицам, как пьяная, не понимая, что с ней случилось такое, раз она перестала себя контролировать. Холода она не чувствовала, недоумения и страха в глазах редких прохожих – тоже, пусть и шаталась без верхней одежды, взлохмаченная и грязная, словно ей пол мыли, с надорванным рукавом и стесанными коленками. Правда было в том, что ей некуда было пойти. Наверное, в таких ситуациях у людей есть кто-то – к кому можно прийти. Наверное, в таких ситуациях люди разговаривают. В шестом районе ее порвут. Она – гуль, и от нее несет сексом с незнакомым им гулем. Ребята тоже не чисты на руку, один из них вовсе был не тем, за кого себя выдавал, но это не шло ни в какой сравнение с тем, что сделала она. Что на нее нашло... Пару раз ей чудилось, что кто-то за ней наблюдает. Тиса диковато оглянулась и увидела, что это всего лишь ее перепуганное отражение в отполированной вывеске круглосуточного бизнес-отеля. Несколько мгновений она стояла, вжимаясь спиной в закрывшуюся доводчиком дверь, и боролась с внезапной слабостью в ногах. Словно альпинист, медливший в сантиметре от вершины, который весь путь до цели рвал наперегонки. Внутри ее встретили мерцание хрома на кранах и белый промышленный свет. Бизнес-отель пустовал, но ей все равно казалось, что все разноцветные кнопки на стиральных машинах и сушилках – это глаза, смотрящие на нее с осуждением. Трясущимися руками Тиса не с первого раза опустила в приемник нужное количество монет, следом запихнула в барабан перепачканную одежду. — Что за райский цветок упал в мою скучную серую жизнь! Она так и обернулась нагишом: лифчик с трусами бодро гоняла туда-сюда стиральная машинка. А на нее, застыв в низком проходе, тем временем смотрел самый обычный человек, которого только можно было встретить в таком месте. Бизнес-отели никогда не были тем, о чем можно было подумать, только услышав это слово. Почти все из них принадлежали муниципалитетам. В седьмом, двадцатом и двадцать первом районах их спонсировала финансовая империя семьи Цукияма. Компания даже выкупала целиком жилищные лотереи в округе, чтобы удобно расселять по квартирам своих не самых обычных сотрудников. Наследник Цукияма использовал эти лотереи как ставки в Аукционах, когда за особо изощренные выходки отец перекрывал ему денежные потоки. И многие гули правда соглашались принимать эти билеты: никто был не прочь попытать удачу, чтобы потом поселиться в шаговой доступности от мяса, которое не начнут искать ни полиция, ни CCG. Пускай мясо это было весьма низкого качества. В Токио «бизнес-отелями» называли ночлежки. Тиса выпрямилась в полный рост и сдула с пересохших губ налипшие волоски. Потом, подумав, посмотрела на отвернутую к стене камеру видеонаблюдения и медленно поманила человека пальцем к себе. Ни руки, ни ноги у нее больше не тряслись. — Химэ хочет в номера? — полувопросительным тоном спросил бомж, пытаясь казаться наглым и самоуверенным. Еще не старый, в шапке с торчащими из-под нее длинными сваленными волосами, с почти чистым рюкзаком за спиной, он округляющимися глазами разглядывал ее ссадины и кровоподтеки, между делом поглядывал на сиськи – как на оружие массового поражения. Тиса не испытывала никакого смущения: это было то же самое что показаться голым перед котом или собакой. А когда человек подошел ближе и ее чувствительного носа коснулся запах сигарет, кожного сала и рождающего нагноения где-то в левой стопе, одним отлаженным движением руки она вырвала из водолазки его сердце. Здесь же, на месте, она его съела. Жадно. Кровь чавкала и текла по пальцам, так что приходилось их облизывать, концы распущенных волос перепачкались и слиплись. Тиса всматривалась в свое перепачканное кровью лицо, с отпечатками от пальцев на подбородке, и пыталась представить, как оно выглядело, когда она произносила те совершенно идиотские слова. «Классно трахаешься, Кролик». Нелепая попытка провести тот же фокус, что и с людьми. Кто ее за язык только тянул. Язык, который соединялся с его языком, когда она сама потянулась за новым поцелуем... Ярко-лиловые подтеки на плечах и шее, которые тело оставило напоследок, вначале залатав серьезные ранения, стали исчезать на глазах. Почему-то их вид в зеркале над умывальником стал последней каплей. Уже через мгновение Тиса шлепнулась на колени перед краном в душевой. Первый удар ледяной воды по спине выбил вскрик. Ледяная вода льет на них с небес, он сталкивается с ее ртом как с неизбежностью, твердым асфальтом в конце долгого полета сквозь городскую бездну… его руки… Она бросилась лихорадочно подкручивать краны, так что трубы натужно загудели. Хотелось обварить кожу, чтобы сдирать с себя клоками все места, где он до нее дотрагивался. Первым делом, сотрясаясь от гадливости, Тиса вымыла из себя сперму. Казалось, внутри нее все еще двигалось. Пульсация до кончиков пальцев ног отдалась мучительным, унизительным удовольствием. Она остановилась только, когда заметила, что кровь, вытекшая из трупа, перемешивалась с водой и окрашивала грязно-белый пол под ногами в розовый. Нелепо согнувшись, трусясь от холода после кипятка, Тиса оттащила мертвое тело с рюкзаком в соседний душ. Она действовала механически, как если бы чей-то голос нашептывал ей, что надо делать. Из рюкзака бездомного достала немного денег, спички, сигареты и кнопочный телефон-раскладушку с зарядником. Запихнула все это добро в шкаф под раковиной, нашарила там одноразовые мыло с мочалкой в прозрачном хрустящем пакете, разорвала его и снова кинулась под лейку. Тиса терла руки и шею губкой до крови, сдирала запекшиеся корки, всхлипывая и закусывая губы, когда становилось уже слишком. Положила мыльную ладонь себе на рот, все еще искусанный и пылающий. Ускользающий, чужой вкус сменился горечью мыла, и ее затошнило. Так дерьмово ей не было даже после первого и единственного раза с Утой. Он был старше. Сильно. Лет на десять – даже старше, чем ее сестра. Естественно, все очень хорошо делал. Он вообще с детства ей нравился: симпатичный, взрослый (но не такой взрослый, как Ренджи Йомо), с ним всегда было весело, и он слушал классную музыку. На этом, впрочем, плюсы Уты заканчивались, но и этих вполне хватило для мелкой Тисы, чтобы переспать с ним в шестнадцать лет. В целом Ута – отвратная кандидатура для девочки, которая решила доказать себе, что она выросла. Хотя бы из-за того, что к тому моменту Тиса уже как год разорвала всякие отношения с Клоунами, и взрослые поцелуи Уты ощущались на ее языке как предательство собственных убеждений. С Аято Киришимой ассоциации возникли другие. Казалось, что он целовался так, словно хотел утопить ее, но зачем-то доставал на поверхность. Видимо, только для того, чтобы потом снова спихнуть в воду. И теперь Тиса смотрела в слив и думала, что часть нее все-таки утонула: ее смыло в канализацию. Чем больше сбегала с нее вода и его запах, тем больше она укреплялась в мысли, что на самом деле ее не хотели целовать и гладить – ей показали место. Можно оттереть всю кровь с тела. С плитки. С каждой стены бизнес-отеля. Квартиры. Района. Можно удрать от ног и кулаков, которыми избивают тебя, но сбежать от своих чувств нельзя. Тисе было тринадцать, когда она проползла по всем подворотням из двадцать четвертого района наверх, удерживая ладонью выпадающие из разорванного живота кишки, – она могла сбежать из любой ситуации и в любом положении, но у нее еще ни разу не получилось сбежать от себя. Теперь же ей нужно было попробовать сделать это – хотя бы ради того, чтобы в последний раз поцеловать Аято. Иглою между глаз.