Залечь на дно в Накано

У них появилось одно правило. Это случилось спонтанно. Они лежали и пытались отдышаться. — Откуда у тебя это? — Аято только сейчас заметил идеально ровную, едва заметную белую полоску, пересекающую ее бок росчерком длиной в ладонь. Совершенно бездумно, он коснулся шрама пальцем, и Тиса резко села, поджав живот и перехватывая его руку своей. Они посмотрели друг на друга. — Не помню, — она отпустила его и отвела взгляд. Аято издал тихий недоверчивый звук, но допытываться не стал. Шрамы у гулей не то что бы редкость, но все же далеко не у каждого их можно было отыскать. Аято, например, несмотря на бурные трудовые будни в Аогири, так ни одним и не обзавелся. Шрам – всегда дерьмовая история. След очень серьезного ранения. Даже по меркам тех, кто мог отрастить себе заново отрубленную конечность. Больше всего шрамов он видел у самоубийц, пытавшихся выживать в первом районе – там, где находилась голубятня. — Как знаешь, — в конце концов ответил он, потягиваясь, и протянул было руку за спину, но Тиса его опередила и почесала ему лопатку сама. Благодарность выражала, наверное. Аято только зашипел, как рассерженный кот, когда она задела свежую царапину, а потом совершенно безмятежно зевнул. Так, с полуслова, между ними сложилась договоренность не рассказывать о том, что происходило в их районах. Не то что бы в этом было нечто более странное, чем в их отношениях. Хотя Аято даже в мыслях не называл то, что они делали как минимум три раза в неделю, отношениями. В мирное время гули из разных районов едва ли могли где-то встретиться. В тринадцать лет Аято чувствовал себя небожителем, свободно болтаясь по городу, где вздумается: мало кто мог себе такое позволить. Не все решались даже спуститься под землю, где вообще не существовало никаких правил и границ, чтобы обменяться новостями с соседями. Большинство рождались и умирали в одном квартале. Гуляли обычно со своими же. Пары складывались быстро, без особых ухаживаний – кормиться вдвоем проще. Да и складывать участки можно только в пределах одного района, заведешь себе подружку с другого конца Токио – кто-то из вас потеряет кровью нажитую землю. Вопрос выживания, как ни крути. Измена исключена, когда свою самку ты буквально застолбил и пометил, но и тесную привязанность в таких парах Аято редко видел. Кажется, на Animal Planet об этом рассказывали? Не суть. Так или иначе, но жизнь в другом районе почти всегда оставалась тайной за семью печатями. Пусть хоть в этом будет как у всех. Обычно они обсуждали всякую ерунду. — Ты любишь читать? — Нет. — А читал что-нибудь? — Да. Вечернее солнце целовало их макушки, рыжими бликами переливаясь в темных спутанных волосах, подогревало остывавший было на щеках румянец. — Что-то из Мисимы? Нет, дай угадаю, Ёсимото? Говорят, из современных лучше всего Такацуки. — Библию. Тиса засмеялась было, но быстро поняла по его лицу, что он говорит серьезно. — Хорошая книга, — проговорила она с улыбкой, устроившись у Аято под боком, и стала медленно вести пальцем вдоль его руки до сгиба локтя. — Если опустить небольшое количество сюжетных дыр и плохо скрываемое желание автора заставить читателя поверить в бога. Это тоже хотела заставить их поверить в бога. В себя. Но Тисе знать об этом необязательно. Тиса – сирота, и они равны перед небом в своем одиночестве. Ему с ней было как с самим собой. Она не судила его и ничего от него не ждала. Чего могут ждать друг от друга хищные птицы, на время отложившие свою вражду, чтобы перезимовать в теплых краях? С тем, кто видел тебя с ребрами наружу, грязным, потным и законченным мудаком (а Аято прекрасно знал, что он был мудаком), можно не думать о том, как ты выглядишь и что говоришь. Она мыслила теми же категориями. Малолеткой он мог так расслабляться только в присутствии дядьки Ренджи. Вот только преимущество Тисы было, помимо всего прочего, в том, что она была веселой и сексуальной девчонкой, а самое главное – девчонкой, которая приходила к нему, так что с ней можно было все. Все… И потому Аято предпочитал не думать, что будет делать, когда настанет день, а она больше не придет. — Почему именно Кролик? Тиса была полуголая, разрумянившаяся, от нее вкусно пахло, и у него снова начинал вставать. — А мне не подходит? — Аято поиграл бровями и двинулся к ней по постели, подтягивая ее к себе за лодыжку. Тиса засмеялась, но остановила его, уперевшись ему ступней в грудь. У нее были красивые ноги, как нарисованные, и она это знала. Зараза. — Я серьезно, — она качнула головой и добавила тоном, однозначно дающим понять, что она ждет от него ответного жеста: — Я – Пьеро, потому что была в Клоунах. Мгновение Аято поедал ее взглядом, а потом вздохнул и выпрямился. — В детстве я жил в одном доме с зоомагазином. Там продавали рыбок, канареек, хомячков, ящериц, всю эту хрень, короче. И кроликов, — он плюхнулся на подушку, заломив руку за голову. — Редко кого возвращали, кроме них, а если и возвращали, то живыми. А кроликов – мертвыми. Аято чуть помолчал, и Тиса подползла к нему на четвереньках, утопая коленями в сбитом одеяле, и положила голову ему на живот. — Их возвращали, потому что они умирали, — продолжил Аято и положил ладонь ей на макушку. Тиса гладила ему грудь. — Потому что люди, покупающие кроликов, не слушали продавщицу в зоомагазине, которая говорила: пожа-алуйста, — он издевательски растянул гласные, подражая высокому женскому голоску, — кормите их специальным кроличьим кормом, не кормите их морковкой, не кормите их салатом. Это вам не Куроми. Эти кролики не могут есть морковку, потому что она у них не усваивается. А бедные ублюдки жрали эту морковку, — он недобро усмехнулся и заговорил уже своим привычным, прохладным тоном, — глотали ее, не могли переварить и срали огромными кусками моркови, которая разрывала их изнутри. Все равно что пропустить шрапнель через задницу. После такого залпа вы будете похожи на Такеши Китано. Тиса подняла голову, уткнувшись подбородком себе в ладонь, и внимательно посмотрела на его лицо. Несмотря на то, что он раскинулся в расслабленной позе, сытый и приласканный, в это мгновение опасность в нем обозначалась наиболее отчетливо – в темных глазах между взлохмаченных прядей с просинью, в ловкости и гибкости тела молодого хищного зверя. — Как-то мы подобрали двух таких, полуживых отбракованных кроликов, — Аято сделал пренебрежительный жест рукой. — И моя глупая сестра потащила им эту проклятую морковку, — тут он беззвучно пожевал губами в язвительной улыбке, прикрыл глаза и откинул голову. — Она вроде и старше, но никогда не понимала, как это работает. Кролики не могут жрать салат и морковку, так заложено у них, записано... как это называется? — он вдруг довольно резво перевернулся и сунулся близко-близко ко рту Тисы, сверкая враз почерневшими глазами. Не то охотничий азарт, не то желание. — Генетический код, — он уже шептал, глядя на нее, застывшую, сверху-вниз. — В нем записано. Забудешь об этом – кролик подохнет в собственном говне. — У меня тоже была старшая сестра, — только и ответила она, а после надолго замолчала. Они нарушили правило всего раз. В тот день пошел первый снег. Тиса увидела его из окна магазина секонд-хенда. Там же она увидела свое отражение, тусклое, но достаточно четкое, чтобы разглядеть, что ее волосы не пушатся огромной львиной гривой, а текут из заколки как люстрин, собранный подхватом; глаза прилежно подведены, а не опоясаны черными кляксами панды; из ушей свисают старательно подобранные длиннющие сережки, которые придавали взрослости и плавности ее подростковым углам, делали взгляд малахитовых глаз выразительнее. Тиса сходила с ума по сережкам, точно старая барахольщица, страстно коллекционирующая зонтики или вырезки газет, но никогда еще она так долго не выбирала подходящие, чтобы он заметил. А когда Тиса вдобавок вспомнила, что полвечера проторчала с восковыми полосками в ванной, пока снаружи не стали доносится угрозы членовредительства, – почувствовала себя дурой. Полной и стопроцентной. Девочки из бара думали, что она готовилась к новой охоте. Но сама-то она знала, что это не так, и это осознание, вдруг свалившееся на нее, как пригоршня снега за шиворот, пробудило лишь одно желание – бежать. Бросать все вешалки и бежать немедленно! — Вам помочь? Тиса вздрогнула. Человечка в белой хрустящей рубашке с форменным галстучком участливо смотрела на платье, в вешалку которого пальцы покупательницы вцепились так, словно она (в смысле, вешалка) ей (в смысле, Тисе) сделала что-то нехорошее. Тиса тоже посмотрела вниз и растерянно моргнула. — Нет, спасибо, — она попробовала улыбнуться, а сама быстро сунула платье на место и крутанула свою тележку. Убегать от человечки – стыд какой, но тем не менее именно это она сейчас и делала. — Поищите лучше в соседнем ряду, — вежливо посоветовала человечка ей вслед. — Это у нас давно висит, модель какая-то неудачная. Интересный факт: в секонд-хендах не бывает турникетов с датчиками проверки RC-клеток. Еще намного проще завести мужчину в откопанном здесь платье редкого фасона, которое он не видел ни на одной из своих знакомых или коллег по работе. Завести – не в плане как морскую свинку или таракана. Вы поняли. А еще доставать одежду на войну с Аогири здесь можно вагонами, а платить за все это не больше прожиточного минимума. Ну и наконец, здешние продавцы дружелюбнее тех, что обитают в салонах брендовой одежды. Почти веришь в то, что они искренне хотят помочь. Не то что бы Тиса всерьез когда-либо разговаривала с людьми. Она лишь получала от них информацию. Язык ее – щит ее. Почти все, что она делала, – актерская игра. Она вела себя как человек. И, кажется, дошло до того, что она превратилась в нечто, похожее на человеческую жену, которая втайне сбегает от мужа к любовнику. Даже место их встреч, объяснения которым она никак не могла найти, выглядело словно аллюзия на этот классический человеческий сюжет. Навряд ли и у Аято нашлось бы объяснение происходящему. Квартира, в которою он ее привел, была не больше, чем та, где они сидели взаперти под прицелом CCG, но распланирована по-другому. Основная комната выглядела просторнее, потому что крохотная кухня пряталась за перегородкой, рабочие поверхности отсутствовали напрочь – впрочем, гулям они и не к чему. Благо, была плита на две конфорки, чтобы сварить кофе. Аято принес турку и банку кофейных зерен еще после первой недели. Украл он их или купил, Тиса не спрашивала. Это было не ее дело. С ним ей было хорошо и все тут. Гулям привычно делать то, что они хотят. На кровати, на диване или на комоде – неважно. От старых хозяев остались стиральная машинка, телевизор и фотографии на книжной полке. Аято в первый же день посбивал их лицам вниз, чтобы не подглядывали. Позже Тиса нашла в коробке под кроватью плюшевые игрушки. Когда-то тут жили дети. В итоге фотографии убрались к игрушкам, и квартира остыла окончательно, растеряв черты индивидуальности. Жизнь в ней горела, как спичка, от щелчка входной двери до шума воды в душе, где они по очереди смывали следы того, что другие точно бы назвали предательством. Днем это была серая ячейка в сером доме, единственным украшением которой служил балкон – неостекленный, как и большинство балконов в Японии, зато с дивными гнутыми перилами. Зимой, оледенелые, они как глазурью поливались. А первый снег так и вовсе заставил перила сверкать. Глубоким вечером, после того, как Тиса позорно выскочила из магазина, с пустыми руками, зато успев зацепиться проводами наушников за тележку, они с Аято вышли покурить на этот балкон. Они курили, а в далекой черноте над их головами рождались белые пушные перья. Ночь в огнях со снегом уносилась мимо миллионов сотен озябших людей. Изо рта вырывался не то дым, не то пар. Манящая высь казалась такой близкой, что, взлети Тиса над домом, похоже смогла бы сбить луну крылом, и та, как баскетбольный мяч, запрыгала бы с крыши на крышу токийских небоскребов. Их яркие рекламные вывески раскрашивали снегопад то в красный, то в зеленый, то в синий цвет, перекраивая мрак в детский праздник. Тиса не знала, как сказать, что это самая красивая ночь, которую она видела. Она испытывала странную, редкую потребность в честности, пока метель вдали пеленала город, а здесь, на балконе, были два рыжих огонька от сигарет, черные посеребренные волосы и неотапливаемая квартира за спиной, которую прогревали только ночами. И Тиса заговорила: — Я так надеялась сразу убить тебя, но ты не хотел умирать. Ты – проклятый тэнгу! — она по-мужски пихнула его кулаком в плечо, но смеющийся Аято быстро сцапал ее за талию, и вся борьба начисто потеряла приятельский оттенок. — Я даже оформила подписку на криминальный еженедельник. Воображала себе, как однажды открою его, а тебя поймали или убили. — А я вот лично хотел убить тебя... — Аято посмаковал на губах горький дым вперемешку с морозом, сильнее прижимая ее к себе одной рукой. — Я менее принципиальна, чем ты. Они посмотрели друг на друга и прыснули. На холоде, в легкой одежде, оба жались к друг другу, как птенцы на одной жердочке. Его глаза превратились в далекую синюю даль – Тиса даже немного смутилась под таким бессовестным, хитрым взглядом и тут же почувствовала, как его рука медленно забралась ей под кофту на спине, затем – под рубашку. Пальцы были холодными, ее опалило морозом, но она бы тотчас открутила ему голову, убери он их. — Ты сказала, что ненавидишь меня… пару, а может и тройку раз. Сейчас ты меня тоже ненавидишь? — без улыбки спросил Аято, забираясь ладонью под застежку ее лифчика и проводя пальцами по чувствительной линии позвоночника. — Киришима, — предупреждающе понизила голос Тиса. — Да? — Аято обезоруживающе нагло сделал затяжку. Секунду они боролись взглядами, а потом она сдалась и прикрыла ресницы, подставляя лицо под снег. — Я ненавидела тебя за то, что ты как я. — Как ты? — он невольно поднял бровь. — Крылатый, — она открыла один глаз и повернулась к нему. А когда она посмотрела на него уже обоими глазами, в ее взгляде появилось что-то, очень похожее на жесткое неодобрение. — Окажись ты каким угодно, с рыбьим хвостом или десятком щупалец, меня не заставили бы драться с тобой. Но ты оказался именно крылатым. Будь иначе, у меня была бы возможность отсидеться тихо, убила бы кого-то из вашего тупого молодняка ради общего дела и хватит. Или вообще ушла на другой конец Токио. Аято опешил, но скрыл это за усмешкой и хитрым прищуром: — Ты говоришь, заставили? — На общем собрании озвучили эту идею, и я не смогла отказаться, — просто сказала Тиса, покручивая в пальцах туда-сюда свою сигарету. Она поднесла ее на уровень глаз, прежде чем затянуться: — Меня посчитали бы слабой. Она не сказала «меня посчитали бы трусливой». Или «на меня набросилась бы толпа озверевших от страха гулей». Она сказала именно так, как имела в виду. Аято, бывало, использовал балкон как возможность порисоваться. Если он видел свет в окне, то поднимался по пожарной лестнице. Он гулял по городу как ветер и заходить в квартиру предпочитал тоже, как вольный ветер. Это добавляло ситуации еще большей опасности, а крови – адреналина. Особенно, если его клыки еще оставались розовым, а голова – пьяной, – тогда он находил что-то особенно привлекательное в том, что сейчас, вот-вот, застигнет врасплох и поимеет тварь не менее опасную и дикую, чем он сам. Однако однажды эта его привычка сыграла с ним неприятную шутку. Стоял бесснежный и довольно теплый зимний день, так что он в порыве чувств до конца не захлопнул за собой дверь балкона. Аято предвкушал, что сейчас, быть может, будет один из тех случаев, когда они оба получат черт-знает-какое удовольствие, потому что он только вернулся с охоты, уже не на шутку заведенным, и Тиса все чуяла и от запаха крови дурела не меньше. Но его планам не дано было сбыться, потому что в миг, когда он уже стащил с нее джинсы и взялся за футболку, комнату огласил натужный мяв.   Они испуганно вскинулись, обернулись и обнаружили, что с пола на них глазеет нахохлившийся серый кот. Увидев Аято, у которого мигом вспыхнули красным зрачки и ощерился рот, кошак, кажется, чуть не обосрался, потому что весь скукожился, как морской еж, а хвост сунул куда-то под жопу. Увы, бежать туда, откуда вывалился или что там с ним произошло, он не планировал.    С короткими кривыми лапами, сплюснутой мордой и линючей длинной шерстью, – это был самый уродливый кот, которого Аято видел в своей жизни.   — Какой красавец... Зачем ты нас напугал, красавец? — Тиса мгновенно растеряла боевой дух, размякла, как любая девочка, и потянула руки к маленькому недоделышу. — Глаза голодные, — обернувшись, сообщила она Аято, как будто его это заботило, ну правда. — Тут есть что-нибудь, что ему можно дать?   Аято дал бы ему пинка, но вместо этого пожал плечами и пошарил рукой в поисках пачки сигарет. Все равно стало ясно, что теперь пошарить в других местах ему не скоро дадут.   — Не знаю, навряд ли. Кажется, эти твари мышей едят?   — А я слышала, что кроликов! — Тиса взяла кота себе на руки, причем ей пришлось для этого наклониться, отчего подол футболки бессовестно задрался, и Аято чуть не всплакнул. — Особенно бесчувственных и жестоких кроликов!   Кошак тоже наградил юношу недовольным взглядом, а потом повернулся мордой к Тисе и ощутимо расслабился.   — Я бы не брал его на твоем месте, — Аято пыхнул дымом. — Вдруг он блохастый.   — Сам ты блохастый. А он самый что ни есть домашний, с ошейником. — Тут ее голос потеплел, потому что она взялась разговаривать с котом: — Ну и из какой квартиры ты сюда пролез? Твои хозяева не будут волноваться?     Животное самозабвенно молчало. Подрагивал из стороны в сторону толстый, как палка, хвост.   Тиса поднесла кота поближе к своему лицу. Он инстинктивно взялся было протестовать, хвост выписал немыслимый пируэт, а зрачки расширились, но тут девушка потянула воздух носом, тоже, как большая кошка, и круглые желтые глаза осмысленно застыли. Тиса перехватила кота поудобнее и повернула голову, заговорщицки прищуриваясь:   — Через балкон, да?     Аято курил и наблюдал за ними уже с легким, ленивым интересом. Эта сторона Тисы была ему неизвестна.   — Боюсь, это не та квартира, где можно чем-нибудь поживиться. Но мы посмотрим, хорошо?   Не очень длинные, но ровные, красиво изогнутые и, главное, голые ноги прошли на кухонный островок. Тиса открыла единственный, почти полностью пустой ящик, где они хранили кофейные банки. Спрыгнувший кот величественно обхаживал ее то с одной, то с другой стороны. А когда она замешкалась, издал громкое, обозначающее свое присутствие мяуканье.     Надо же, действительно жрать хочет.   — Тут есть кон… — Тиса запнулась и вчиталась: — кон-сервированный тунец. Как считаешь?   — Считаю, что гадость, — Аято стряхнул пепел в пепельницу.   — Я имею в виду, это же можно дать кошке? Оно же не испортилось? — Тиса нахмурилась. — Банка уже старая.    Аято ничего не сказал.   Тиса отщелкнула коготь на указательном пальце и быстро очертила им круг на крышке. Металл чвякнул. Она наклонилась над консервами, понюхала и скривилась, но тут кот оживился и шлепнул ее по ноге, так что девушка быстро сдалась.    — Сейчас-сейчас, это надо куда-то переложить. А то ты порежешься, — Тиса огляделась в тщетных поисках посуды. Кот уже не просто охаживал вокруг нее круги, а норовил зацепиться за футболку и, кажется, раздеть, в чем Аято впервые оказался с ним солидарен. — Есть только кофейная чашка. Будешь есть отсюда?   Кошак разве что утвердительно не закивал. Он взялся так активно запихивать морду в чашку, как будто хотел там утопиться.   — Твои тебя совсем голодом заморили, что ли? — Тиса наградила чавкающую скотину исполненным нежности взглядом и рассмеялась. — Тише-тише, пожуй вначале! В следующее мгновение она вздрогнула, потому что Аято, бесшумно скользнувший к ней за спину, как к подкарауленной жертве в переулке, вдавил ее в столешницу. Одна мужская ладонь легла ей между ног, другая – на живот. Тиса не дышала – прислушивалась к тому, как дышит он. Чтобы почувствовать губы на своей шее еще до того, как он наклонится к ней и потянет ворот. Аято настойчиво возвращал к себе ее внимание и преуспел в этом настолько, что она, привыкшая зарабатывать на жизнь, выкручивая туда-сюда собственный голос по десять раз на дню, вдруг заговорила совсем без звука: — Сделать кофе? В такие моменты понимание жертвы как проигравшей стороны, трупа, оставленного в назидании другим на улице, менялось. Тиса закрывала глаза, представляя, что она летит, и хотела, чтобы ее догнали. В Аято чувствовалась сила и глубина, которые заставляли разрываться между желанием сражаться за свою жизнь и кинуться его объятия. — Угу, — невидимая, но ощутимая ухмылка. — Только руку помой. Воняешь. Аято много смотрел телевизор. Все равно, что показывают: он собирал информацию. Это все – разведка. С каждым часом, чем больше он смотрел, тем больше узнавал их, как они живут, работают, их привычки. Чем больше он узнает, тем легче будет действовать, когда наступит ночь. Все казалось таким тошнотным. У них не было никакого стиля – определенно, культ личности школьниц в юбках, как у Тоуки. Легко понять, что они привыкли лгать и слышать ложь. Фактически, по оценкам Аято, человекообразные пользуются ложью как основным средством обмена информацией. Имея с ними дело, ложью располагай их к себе. А правдой смущай и одурачивай их. У Аято все было проще: кусай, ешь, топи в Сумиде. Можно не топить, но тогда голуби копошатся активнее. — Все – форма культуры, даже это... — как-то сказала она и медленно поцеловала его, мягко скользнув языком ему в рот. Это было совсем не похоже на те засосы-укусы с голодухи, граничащие со взрывом мозга, которыми они обычно обменивались друг с другом. Но то, как Тиса неспешно щекотала его небо, заставляло внутренности Аято приятно теплеть. А когда она отстранилась, чтобы договорить, он вдруг понял, что ему нравится так с ней целоваться. —... когда-то считалось мерзким. Одна ее рука по-прежнему лежала на груди Аято, а сама она пристально следила за его лицом. Она забралась ему на колени, так что он мог свободно тискать ее задницу, но почему-то предпочел оттянуть этот момент. В ее глазах загнанным зверьком, где-то в зарослях зеленых камышей, таился страх. Она что, боялась, что он по руке ее ударит или чего? Ты же вроде смелая, милая. Аято склонил голову, гипнотизируя расстояние между ними. — Люди безобразно тупые, — в итоге медленно выдохнул он ей прямо в рот, отчего Тиса непроизвольно приоткрыла губы и крепче сжала его ногами. Тут уже он не мог не опрокинуть ее на диван, чтобы заняться наконец делом. В следующий раз он сказал то же самое совершенно другим тоном. Тиса как раз закрывала за собой входную дверь. Сидевший на диване Аято не дал ей пройти дальше прихожей: — Люди безобразно тупые и даже не думают это скрывать. Эта девка, — он кивнул на экран, где ухоженная, розовая как пирожное, девчушка о чем-то быстро-быстро трещала, — работает в журнале. Три месяца назад они поместили у себя на обложке картинку: окровавленный парень стоит над телом в подворотне, а на заднем фоне проходит женщина средних лет. Попросили читателей запомнить, кто есть кто. Теперь они выделили полтора часа эфира, чтобы признать умственную отсталость своего вида – я не знаю, как по-другому это назвать. От удивления Тиса ничего не говорила, только машинально раскручивала шарф, обмотанный вокруг шеи, и косилась на телевизор, тщетно пытаясь разгадать причину такого сильного возмущения. Аято попробовал прибавить громкость, чтобы ей стало лучше слышно, но голос диктора не изменился ни на йоту, так что он, перевозбужденный, саданул пультом по дивану рядом с своим коленом. — Короче, они опять напечатали эту же картинку, но с одним изменением – убрали у гуля красные глаза. Дальше, — он аж покачнулся вперед, как будто собирался оттолкнуться от сиденья и отправиться в полет, — попросили читателей провести над собой эксперимент. Не отыскивая исходную картинку, вспомнить, кто же в подворотне был гулем, — рот его растянулся в нежнейшей садисткой улыбке, а быстрая, страстная речь замедлилась. Тиса повесила шарф на вешалку. — И вот сейчас они опубликовали поразительные, как сами заявляют, результаты. Большинство читателей считают, что гуль убил того бедолагу. Тут на экране появилась та самая картинка, и он с довольным кивком указал пультом на бездыханное тело. — Вторая группа, очевидно, решила, что их пытаются дешево наебать, — Аято неожиданно хохотнул, перебросив пульт из руки в руку, — и выдвинула гениальнейшую версию: это гуль убит следователем в штатском. И только единицы вспомнили, что гулем была проходящая мимо баба. Вот так, стереотип оказался сильнее памяти, — явно кому-то подражая ввернул он, поднимая указательный палец вверх, причем выглядело это его простецкое действие как очень-очень неприличный жест. Тиса, раздевшись, по-прежнему молча прошла в комнату, остановилась перед телевизором, а потом оглянулась на диван. Аято, злющий, как черт, несколько раз нажал на кнопку на пульте, и у нее вильнул голос, когда она спешно попыталась сменить тему: — Пульт не работает? — Работает. Мне нравится давить на кнопки, и чтобы при этом ничего не происходило. Она поджала губы и протянула руку. — Давай я посмотрю. — Нет, — он наоборот подтянул пульт к себе поближе, будто у нее ринкаку и она нацелила на него жадные щупальца. Типичный мужчина, чего уж там. Тиса вздохнула. — Попробуй вынуть батарейки и вставить обратно. Аято, моргнув, посмотрел на черную пластиковую коробочку, а затем перевел взгляд на телевизор. — Я все равно хотел смотреть именно это. Она знала, что он понятия не имел, о чем шла речь, и даже если в курсе, что такое батарейки, то уж точно не разбирался, как их вынимать. Тиса не удивилась бы, узнай она, что Аято думает, что электричество берется из воздуха. Хотя она сама точно не знала, откуда берется электричество. Гули Аогири жили войной и не видели ничего, кроме войны. Они намеренно отказывались от всего, что делало бы их похожими на людей. Но между просмотром явно раздражающей его программы и необходимостью показать, что он чего-то не знает, Аято все равно выбирал первое. — Но это какая-то нудятина похуже новостей, — Тиса села с ним рядом, подобрав ноги на диван. — И когда я вижу трупы, начинаю хотеть есть. — У меня есть пакет с кровью, — он продолжал неотрывно сверлить экран. Они так и втыкали в телевизор, пока Тиса, уставшая слушать гневное сопение Аято, не положила голову ему на плечо и не поцеловала его в твердую, упрямую челюсть. Он едва заметно дрогнул, но взгляда не отвел. Польщенная успехом, Тиса быстро усмехнулась и снова прижалась к нему губами – также коротко и сухо, но в этот раз чуть ближе к горлу, где двинулся беспокойный кадык. Аято – упрямый баран, но она заметила, что теперь в череду мелькающих картинок он смотрит уж слишком внимательно и голодно, так, как не может гуль смотреть на рекламу бургеров. А когда добавилась рука, медленно спускаясь от его шеи к поясу джинсов, ткань там начала жить своей жизнью. Тут-то она и сделала последнее, стремительное, движение. — Ничего святого, — цыкнул Аято, как только пришел в себя, причем с таким видом, будто бы Тиса не пульт у него стащила, а руку по локоть откусила. Она предусмотрительно отодвинулась в угол и с деловым видом поменяла батарейки местами, а потом взялась переключать каналы. Все заработало, и Тиса, перебрав мультики и ток-шоу, остановилась на первом попавшемся фильме: беленные женщины в традиционных кимоно, делавших их похожими на гигантских бабочек, мужчины со смешными выбритыми лбами и, кажется, довольно безобидный сюжет. Пока не выяснилось, что старинная пагода вовсе не пагода, а бордель, бабочки – проститутки, а зрителю показывают не одних только золотых рыбок в круглом расчудесном аквариуме… Настроение Аято снова изменилось. Вкрадчиво взглянув, как волнообразно движется голая спина актрисы, он покосился на бесстрастную Тису и хмыкнул. А когда она попробовала переключить, уже сам помешал ей, да еще невозможно наглым образом – завалившись головой ей на колени. Пульт он не глядя протолкал как можно дальше, чтобы она точно не дотянулась. — Зачем, я доверяю твоему вкусу, — и он поднял к ней непереносимо искренние синие глаза, чтобы увидеть, как Тиса одними губами посылает его нахуй. Он вовсе не обиделся и, посмеиваясь, повернулся к экрану. На какое-то время перед телевизором установилась тишина. В следующий раз Аято перед тем, как поднять к Тисе взгляд, фыркнул: — То есть, они не могли сбежать всю жизнь, а теперь просто берут и бегут в сад сакуры? Тиса попробовала было возразить: — Это метафора, такой символ принятый ими в их же реальности. Дело не в том, что они легко сбежали, а в том пути, который… — Хотите показать что-то приближенное к реальности, покажите пару, которая трахается, когда на них смотрит кот. Тот, к слову, был тут как тут. Сидел под столом и энергично наяривал языком свою кривую ляжку. Круглый желтый глаз презрительно косился на Аято. Вообще у этого кота всегда было такое выражение на морде, словно ему кто-то говном под носом намазал. Он периодически пробирался к ним, в сухую погоду. В снег этот изнеженный комок шерсти в жизни бы нос из своей квартиры не высунул. А Тиса отказывалась его выгонять. Пришлось смириться. Хотя бы из-за таких моментов, когда она вот так, долго-долго смотрит на него, не то придирчиво, не то просто-не-понять-как, а потом заливисто хохочет. Снизу в ее глазах, в тени падающих со лба темных волос, было что-то особенно очаровательное. Быть может, ему просто так казалось, потому что он насмотрелся на рафинированную эротику в пестрых, расписанных птицами и рыбами, шелках, и с его мозгом приключилась какая-то хрень. Аято сам не замечал, как выплескивает весь свой мир – что надводный, что подводный. Внешний мир мог катиться мимо. Пока они прятались от него вдвоем под одним одеялом.